Ганс-Герман Хоппе. Идея частноправового общества в рассмотрении Карла Людвига фон Халлера
«Либертарианство логически согласуется практически с любыми взглядами на культуру, общество, религию или моральные принципы. Сугубо логически, либертарианская политическая доктрина может быть отделена ото всех остальных соображений; с этой точки зрения, каждый может быть гедонистом, либертином, нигилистом, воинствующим врагом религии в целом и христианства в частности, но все же оставаться последовательным приверженцем либертарианской политики. И действительно, к таковым относится большинство либертарианцев.
Сугубо логически, можно даже быть последовательным приверженцем прав собственности в политике, будучи на деле лодырем, мошенником, мелким жуликом или рэкетиром, каковыми в действительности оказывается слишком уж много либертарианцев. Сугубо логически это допустимо, но с точки зрения психологии, социологии и практики, это попросту не работает».
— Мюррей Ротбард, «Либертарианцы большого государства»
Значительная часть моих трудов последних лет была посвящена именно последней части процитированного высказывания Ротбарда и её более глубоким импликациям.
Центральное место в либертарианской доктрине занимают идеи частной собственности, её первоначального приобретения и передачи, а также соответствующий принцип неагрессии. И действительно, можно смело утверждать, что признание этих идей и принципов является необходимым условием для человеческого общества; мирного сосуществования и сотрудничества.
Однако, столь же очевидно, что признание и следование этим идеям и принципам не является достаточным условием для конвивиальности, т.е. добрососедских и общинных отношений между людьми. Здесь, как подчеркивал Эдмунд Бёрк, манеры, на самом деле, важнее любых законов. Точнее, те манеры, которые обычно ассоциируются с так называемой «буржуазной моралью»: ответственность, добросовестность, искренность, честность и благородство, уважение и отзывчивость, дальновидность, смелость, самодисциплина, умеренность и надежность.
Нет необходимости особенно распространяться на эту тему, поскольку я немало писал об этом в других работах. Хочу только добавить следующее: благодаря моему взгляду на чрезвычайную важность сочетания буржуазной морали с либертарианским правом для обеспечения конвивиальности, я волей-неволей оказался одним из самых заметных современных «правых» либертарианцев, или же либертарианцев-«реалистов». В этом качестве я стал излюбленным врагом не только левых и зеленых в целом, но в особенности — врагом всех т.н. левых, прогрессивных либертарианцев, тех ребят, что пропагандируют такие «освободительные» идеи, как «приемлемо все ненасильственное» (любой образ жизни — чем ненормальнее или «альтернативнее», тем лучше — например, ЛГБТ и т.д., и т.п., включая, надо полагать, даже ненасильственную педофилию, некрофилию и инцест), «не уважай авторитетов» (ни отцов, ни матерей, ни кого-либо «лучшего» или «превосходящего») и «живи и давай жить другим» (никогда не дискриминируй и не исключай никого по какой-либо мыслимой причине).
Хотя такие «эмансипаторы» любят обличать меня как предателя либертарианства — гомофоба, ксенофоба, расиста, скрытого фашиста и криптонациста — к их большому ужасу, всё больше либертарианцев осознали и осознают, что на деле именно эти эмансипаторы принесли либертарианской доктрине дурную славу, и что только радикальный разрыв с ними и правый поворот к реализму может вернуть либертарианству интеллектуальную респектабельность.
Это подводит меня к теме данного эссе. Упомянутый правый поворот в сторону реализма также привёл меня к переоценке истории идей и различных её персоналий. В частности, он привлек мое внимание к работам Карла Людвига фон Халлера и открытию его как предшественника «реалистичного», правого либертарианства, причём в его наиболее радикальной форме, т.е. форме частноправового общества.
Фон Халлер был когда-то знаменит, но в наши дни вызывает немногим более, чем антикварный интерес. Он всё ещё изредка упоминается консервативными авторами как один из них, но, как правило, отвергается даже ими как «ультрареакционер», давно утративший актуальность в результате развития современной политической философии и реалий современного государства.
И действительно, фон Халлер был не просто откровенным противником Французской революции и Наполеона. Он считал их вершиной катастрофы, проистекшей из фундаментально ошибочных представлений, распространявшихся политическими философами с XVII века. Начиная с некоторых многообещающих исходных тезисов у Гуго Гроция, которого он обвиняет лишь в некоторых ошибках второго плана, фон Халлер диагностирует после него один лишь интеллектуальный упадок.
Если упоминать только наиболее знаменитые (всё ещё) персоналии, то оный начался с Гоббса, продолжился Локком и Пуфендорфом, и кульминировал в Монтескьё, Руссо и Канте (как политическом философе, а не эпистемологе). Фон Халлер характеризует их как наиболее помутнённых и опасных фанатиков, породивших химеру «общественного договора». (Подробнее об этом позже).
Отвергнутый впоследствии большинством своих современников (и практически всеми нашими) как враг «славного» просветительского проекта (фон Халлер правда обычно называл философов Просвещения софистами), он оказался вдобавок ещё под огнём «великого» Гегеля. В своих «Основах философии права» (1833) Гегель представил фон Халлера как неприкрытого апологета грубого натурализма власти, т.е. произвольного правления сильных и могущественных. Это были несправедливые и ложные обвинения, поскольку глава 14 в основной работе фон Халлера посвящена как раз-таки ограничениям власти, а следующая глава 15 — праву на сопротивление и, в частности, праву на самозащиту и самосуд, которое в силу широты и допустимой степени применения, закрепляемых за ним фон Халлером, должно казаться современному читателю не иначе как революционным.
Прежде чем перейти к истории идей, я попытаюсь представить фон Халлера как радикального либертарианца. Это, насколько мне известно, никогда не делалось ранее. В целом, несмотря на огромный объём его собственных работ, литература о фон Халлере довольно скудна, особенно начиная со второй половины двадцатого века. Она в основном консервативного авторства и, как это обычно бывает в консервативной мысли, не отличается аналитической строгостью и совершенно не соприкасается с современным либертарианством (по крайней мере, таково мое предварительное впечатление, поскольку я, признаться, не исследовал этот вопрос тщательно). Либертарианцы, с другой стороны, систематически пренебрегали фон Халлером, скорее всего, из-за его репутации реакционного консерватора с заметным пристрастием к монархическому правлению, что было практически табу в либертарианских кругах (по крайней мере, до моей книги «Демократия — низвергнутый бог»).
Итак, пускай моя попытка прочесть фон Халлера как радикального либертарианца была первой, надеюсь она не будет последней. Более того, надеюсь мой небольшой материал побудит других правых либертарианцев также присмотреться к фон Халлеру (вопреки его зачастую утомительному, размашистому и вычурному стилю). Тем более, моему рассмотрению подвергается лишь первый том главного, шеститомного трактата фон Халлера, представляющий лишь самые основные принципы его социальной философии и остающийся довольно кратким и сжатым даже в рамках этой ограниченной задачи.
Впервые столкнувшись с центральным тезисом фон Халлера, согласно которому существование государств соответствует естественному (и Божественному) закону, и что государства — это необходимые и универсальные социальные институты, что они являются проявлениями неизменной человеческой природы, и что они как таковые всегда существовали и будут существовать, многие современные либертарианцы (и наверняка все радикальные либертарианцы) поначалу будут ошеломлены. Разве это не звучит по-этатистски? Как можно при всём при этом утверждать, что фон Халлер — либертарианец?
Однако эта загадка сразу же разрешается, как только становится ясно, что определение государства у фон Халлера в корне отличается от современного, веберовского определения государства как обладателя монополии на насилие и принятие окончательных решений на определённой территории. Точнее говоря, фон Халлер категорически различает «естественные» государства, как часть естественного социального порядка, и «искусственные» государства, т.е. заявляемые результаты т.н. «общественного договора», которые находятся в системном противоречии с Божественным и естественным законом.
Тогда как естественные государства, как мы увидим, являются предметом положений частного права (по сути дела — права собственности и договорного права) и потому могут поступать несправедливо (предоставляя, соответственно, повод к оправданному сопротивлению) равно как и любой другой субъект частного права или частноправовое учреждение, искусственные государства, к которым по определению фон Халлера, относятся практически все современные государства, являющиеся предметом публичного права, представляют собой институты, которые с самого начала и по своей конструкции несправедливы (и, следовательно, всегда и неизменно дают повод к оправданному сопротивлению).
Согласно фон Халлеру, естественные государства возникают спонтанно или органически, т.е. «естественно» — из неустранимого факта человеческого неравенства: из того, что существуют сильные и слабые, мудрые и глупые, старательные и ленивые, восприимчивые и тугие, богатые и находчивые, бедные и зависимые люди. Неизбежным результатом этого неравенства является иерархическая, вертикальная структура всякого человеческого общества, с более или менее сложной, взаимовыгодной системой зависимостей и служебных отношений с одной стороны, а также соответствующих им свобод и вольностей — с другой.
Конечно, фон Халлер не был знаком (и не мог быть знаком на момент написания) с рикардианским законом образования связей (лучше всего раскрытым Людвигом фон Мизесом примерно двести лет спустя), который доказывает, что «превосходящий, лучший или более продуктивный», равно как и «уступающий, худший или менее продуктивный» могут извлекать пользу из взаимного сотрудничества. Но он предвосхищает эту фундаментальную мысль. Он признаёт естественную тенденцию слабых искать помощи и поддержки у более сильных, а если речь о глупых и тупых — спрашивать знания и совета у более мудрых. Но при этом он также видит выгоду, которую приносят сильным и мудрым их низшие или подчиненные вассалы, слуги, клиенты, ученики и студенты. И из этого наблюдения он делает вывод, что во всём человеческом обществе существует естественная тенденция к тому, чтобы «сильные» управляли «слабыми» к их взаимной выгоде.
Согласно фон Халлеру, взаимовыгодный характер естественной, вертикальной или же иерархической структуры каждого человеческого общества лучше всего иллюстрируется институтом семьи, который также является прообразом естественного состояния. Каждый член семьи — отец, мать и ребенок — подчиняется одному и тому же универсальному закону и обладает теми же правами, которые принадлежат каждому человеку: быть свободным от агрессии со стороны другого человека. Фон Халлер называет такое право «абсолютным» частным правом. Их ассоциация является добровольной и, следовательно, взаимовыгодной. Хотя она никогда не носит целиком контрактный характер, но (особенно в случае детей) является естественной или обычной, и в ней также присутствует элемент любви.
Равенство отца, матери и ребенка с точки зрения «абсолютного» частного права и добровольный характер их отношений не означает, что они также равны в отношении того, что фон Халлер называет «социальным» (или, что более уместно, «относительным» или «отношенческим») частным правом, которое он считает второй, в значительной степени обычной, игнорируемой и недостаточно развитой отраслью частного права. Скорее, отец (или мать, в матрилинейных обществах), как хозяин общего домохозяйства, пользуется большей свободой в отношении домохозяйства, чем мать и ребенок. Он — глава семьи, тогда как мать и дети зависимы от него. Никто (по крайней мере, на заре человеческой цивилизации) не стоит выше него. Он — суверен домохозяйства (а суверенное правление или суверенитет, согласно фон Халлеру, является определяющей характеристикой государства, как мы увидим более подробно далее), подчиняющийся в этом качестве исключительно безличным, вечным и боговдохновенным законам природы, в то время как мать и дети также подчинены его личной власти.
Конечно, даже будучи суверенным правителем своего домохозяйства, отец не имеет оправданий делать все, что ему заблагорассудится. Помимо воздержания от агрессии против других членов семьи, он связан социальным частным правом и должен соблюдать определенные договорные или обычные обязательства по отношению к матери и ребенку (они могут быть довольно разными), и пренебрежение этими обязанностями по отношению к зависимым от него людям освобождает их от обязательств по отношению к нему. Вместе с тем, любое пренебрежение обязанностями со стороны матери или ребенка даёт отцу гораздо более значимое в плане серьёзности последствий право: изгнать их из своего домохозяйства, тем самым утверждая само своё положение суверена.
В результате естественного развития или злоупотребления властью со стороны суверена и реализации зависимыми права на сопротивление, это, если угодно, «изначальное положение» естественного, вертикального социального порядка, примером которого является семья, со временем будет меняться, постоянно порождая новые и более сложные типы зависимостей и соответствующих им свобод, расширяя или ограничивая широту власти и заставляя бывших суверенов терять, а бывших зависимых — приобретать суверенитет.
Например, дети (а впоследствии — и их дети) могут покинуть родительский дом и начать самостоятельную жизнь. По задумке, таким образом они получают свободы, которыми не обладали ранее, но при этом они могут остаться жить на земле, принадлежащей их отцам, продолжать ремесло своих отцов или иным образом продолжать полагаться на их постоянную поддержку. Следовательно, даже если свободы детей значительно возросли в количестве, они не являются суверенами в отношении своих вновь созданных отдельных домохозяйств, а остаются арендаторами или работниками, находящимися на иждивении суверена. При этом суверен, в результате такого развития событий, приобретает все большее число зависимых, тогда как его прямой контроль над каждым из них последовательно ослабевает из-за вмешательства постоянно растущего числа промежуточных властей и их соответствующих свобод.
В альтернативном сценарии, дети могут начать самостоятельную жизнь и создать другое, отдельное домохозяйство, совершенно независимое от их первоначального дома. Таким образом, появляется новый суверенный глава домохозяйства — другого государства — со своими собственными зависимыми, находящийся исключительно во «внесоциальных» отношениях с другими суверенами. То есть его отношения с другими суверенами регулируются исключительно абсолютным частным правом, называемым так же межгосударственным, или, на либертарианском жаргоне, принципом неагрессии.
Точно так же, как состоявшиеся суверены (или государства) могут наращивать число своих зависимых, а новые суверены — появляться, состоявшиеся государства могут терять своих прежних зависимых через разрыв ими связей со своим прежним правителем, чтобы обрести независимость или поступить на службу к другому суверену. Либо же они могут целиком утратить свой прежний суверенитет и стать вместо этого зависимыми, разорившись и будучи поглощенными другим сувереном, либо, например, каким-нибудь изначально зависимым выскочкой.
Картина естественного социального порядка, представленная в трудах фон Халлера, такова: отношения между людьми могут быть двух типов: внесоциальные или социальные.
Внесоциальные отношения существуют между людьми, которые не имеют ничего общего друг с другом, которые сосуществуют независимо друг от друга, как равные, как человек с человеком — либо мирно, либо в состоянии войны. И хотя политические философы уделяли много внимания таким отношениям в том виде, в каком они существуют между различными независимыми монархами, государствами или нациями, а также между отдельными людьми, как, например, условные Ганс из Германии и Франц из Австрии; хотя внесоциальные отношения, безусловно, являются частью естественного общественного порядка, они не являются ни первоначальной, ни основной, ни наиболее характерной, весомой или интересной частью естественного порядка.
Скорее, внесоциальные отношения возникают только на основе предшествующих им социальных отношений, ярким примером которых являются отношения между отцом, матерью и ребенком. Они, как уже отмечалось, не сосуществуют как равные и независимые друг ото друга, а связаны друг с другом различными зависимостями. И только в результате разрыва изначальных социальных связей этих индивидов и их разделения на различные домохозяйства или семьи, между ними возникают внесоциальные отношения. Таким образом, при любом общественном строе, превышающем размер одной семьи, люди находятся или оказываются всегда как во внесоциальных, так и в социальных отношениях друг с другом.
Что касается социальных отношений, то все они естественным образом возникают из некоторой (ожидаемой) взаимной выгоды, которую отношения сулят (или, скорее, из невозможности удовлетворить определенные потребности или достичь определенного комфорта в одиночку, не сотрудничая с другими).
Существуют три типа социальных отношений, в которые может вступить человек.
Например, люди могут быть связаны друг с другом как равные, например, как братья или сестры, или как члены клуба или группы по интересам. Однако, по мнению фон Халлера, это наименее часто наблюдаемый тип социальных отношений. Гораздо чаще люди вступают в социальные отношения с другими либо в качестве господина (или правителя), либо в качестве слуги (или зависимого). Фон Халлер приводит множество примеров: есть отношения отца (или матери) и ребёнка, домовладельца и арендатора, работодателя и работника, производителя и потребителя, генерала и офицера, офицера и солдата, наставника и последователя, учителя и ученика, врача и пациента, священника и паствы, патрона или жертвователя и клиента или попрошайки, и т.д. и т.п.
Говоря об этих различных формах господства и зависимости, высшего и низшего статуса, фон Халлер снова и снова подчеркивает их естественный, взаимовыгодный характер. Различные правители не навязывали свое господство своим зависимым, равно как и зависимые не поднимали и не назначали соответствующих правителей на высшую должность. Правители не получали свой статус правителей от управляемых, но обладали им и занимали его благодаря собственным талантам или достижениям. Никто из различных зависимых не терял ни одной из своих свобод или вольностей из-за своей зависимости, но они были зависимы либо от природы (как, например, зависимы маленькие дети), либо по собственному добровольному выбору, чтобы удовлетворить потребности или желания, недостижимые иным способом.
Как резюмирует фон Халлер: «Подчинённые ничего не дают своему руководителю, а он, в свою очередь, ничего у них не отнимает, но они помогают и прибегают к друг другу; оба действуют в рамках своих прав, равные в своих врожденных, естественных правах и неравные в приобретенных правах, оба осуществляют свою законную свободу в соответствии со своей свободной волей и в меру своих возможностей».
Подобная картина комплексной вертикальной структуры естественного общественного порядка может показаться ряду критиков (наподобие ранее упомянутых левых либертарианцев) несовместимой с известной экономической доктриной суверенитета потребителя. Согласно оной, именно спрос со стороны зависимых, т.е. потребителей, арендаторов, пациентов, студентов и т.д., делает их якобы-господ теми, кто они есть. Следовательно, если кто здесь и правит, то это именно зависимые, и потому они должны быть признаны правителями. Но картина, выстраиваемая фон Халлером, на самом деле, не только полностью соответствует экономической науке, но даже привносит один важный, часто пренебрегаемый (или даже игнорируемый) аспект.
Разумеется, фон Халлер полностью осознает тот факт, что любые отношения между господином и слугой могут быть расторгнуты, если они больше не рассматриваются как взаимовыгодные. Солдат может встать под знамёна другого генерала, потребитель может обратиться к другому производителю, ученик — к другому учителю, пациент — к другому врачу и т.д. и т.п. Аналогично и бывший потребитель может стать производителем, а производитель — потребителем. Солдат — генералом, а генерал — солдатом. Студент — учителем, а учитель — студентом. Пациент — врачом, а врач — пациентом, и т.д. Но что никогда не меняется в силу естественного неравенства всех людей, так это само наличие господина (или руководителя) и слуги (или подчинённого), равно как и тот факт, что в каждом виде социальных отношений именно правитель в качестве, собственно, правителя всегда вносит наибольший вклад в общественное благосостояние и способствует общественному развитию.
Кроме того, фон Халлер указывает еще на две взаимосвязанные особенности, характерные для естественного общественного порядка, которые имеют большое значение для его внутренней стабильности. Во-первых, он отмечает, что практически никто, ни правители, ни подданные, не являются только лишь правителями или подданными. Скорее, каждый человек знаком с обеими ролями и выступал в них, пусть и в разных контекстах или при разных обстоятельствах.
Правящий отец может также быть и зависимым арендатором, и главой местного футбольного клуба, и зависимым работником. Зависимый ребёнок также может быть правящим работодателем, пациентом у врача или клиентом у адвоката, а также учителем у учеников. Офицер может управлять своими солдатами и в то же время быть под командованием генерала, который, в свою очередь, находится под властью своего арендодателя как арендатор и т.д.
Однако, несмотря на это сложное и повсеместное смешение ролей правителя и подданного, в каждом крупном обществе наблюдается естественная тенденция к социальному расслоению, т.е. к появлению правящего «высшего» класса людей, пользующегося большими свободами и удобствами, и соответствующего «низшего» класса людей с меньшим количеством свобод и большей степенью зависимости.
Естественно, что при взаимовыгодных социальных отношениях существует восходящая и нисходящая мобильность, но само расслоение на высшие и низшие социальные классы следует воспринимать как естественную константу. На одном конце находятся люди, которые являются главами домохозяйств и в то же время крупными землевладельцами, владельцами ферм, заводов и фирм, особняков и арендуемой недвижимости; люди, на которых работают сотни и даже тысячи сотрудников, советников, учителей, юристов, врачей, менеджеров, охранников, поваров, горничных, слуг и т.д. и т.п.
На другом — поденщики, бродяги, нищие или получающие милостыню. А между этими крайностями существуют бесчисленные градации и постоянные колебания социального статуса различных людей и соответствующей степени свобод или зависимостей, которыми они пользуются или охотно ищут и принимают.
Конечно, фон Халлер не отрицает, что этот иерархический порядок может быть перекошен или деформирован насилием, завоеванием или узурпацией, и в заключение этого эссе я поговорю о причинах, фундаментальных интеллектуальных ошибках, в которых фон Халлер обнаруживает источник любых длительных или устойчивых (а не просто временных) искажений, поскольку они становятся все более характерными для современного мира.
Однако, естественным положением вещей, согласно фон Халлеру, является правление «более могущественных». Иными словами, верхние ступени социальной иерархии, положение высшего класса, как правило, заняты лучшими и наиболее совершенными из людей, то есть самыми талантливыми с самыми высокими достижениями. И именно их статус «лучших», более талантливых, состоявшихся и успешных убеждает и заставляет «худших», менее талантливых, состоявшихся и успешных людей вступать с ними в отношение зависимости.
Привязываться к кому-то более низкому и менее успешному, быть от него зависимым и им управляемым — просто противоестественно и абсурдно. Любые подобные отношения, если они когда-либо и возникнут, неизменно приведут к раздорам, сопротивлению или восстанию. Добровольная зависимость, напротив, возникает тем естественнее и легче, чем выше ранг или статус правителя: чем выше и успешнее правитель, тем лучше и надежнее можно удовлетворить собственные потребности.
Так, например, фон Халлер пишет, что в мирное время, когда главной заботой человека является жизнь и комфортное существование, люди естественно обращаются за помощью к самым богатым и знатным людям. С другой стороны, во время войны, когда главной заботой людей является защита от агрессии и разрушения, они, естественно, подчиняются правлению самых храбрых и хитрых из людей.
И время от времени, когда встают фундаментальные вопросы, относительно правильного или неправильного, истинного или ложного, люди обратятся к мудрейшим из людей и добровольно подчиняться их власти. Действительно, отмечает фон Халлер, естественный закон или принцип, согласно которому высшие будут править и осуществлять власть над низшими, а низшие признают и принимают такие отношения как естественные и сами собой разумеющиеся, действует и в области игр и спорта: слава, почет, трофеи и призы неизменно достаются победителям, чемпионам, а проигравшие, пусть и неохотно, не могут не признать своего поражения.
Кроме того, сам этот закон или принцип социальной стратификации, как вновь и вновь подчеркивает фон Халлер, одновременно является наилучшей гарантией социальной стабильности и защитой от социальных распрей и беспорядков.
Стабильность любого общества, то есть мирное, спокойное и конвивиальное объединение людей, всегда подвергается угрозе двусторонней. Снизу зависть неимущих по отношению к имущим, сверху — злоупотребление властью со стороны сильных мира сего. Правда, зависть неимущих, даже если её невозможно полностью искоренить, сводится к минимуму или смягчается настолько, насколько положение имущих основывается на превосходстве талантов или достижений. Действительно, чем больше и очевиднее превосходство имущих, тем меньше и слабее зависть или недовольство неимущих.
Что касается злоупотреблений властью со стороны сильных мира сего, то и это, конечно, никогда нельзя полностью исключить. Но чем больше их властное положение опирается на их превосходные таланты и достижения, а их власть и статус добровольно признаются и принимаются другими, тем меньше у них причин злоупотреблять властью, обижать или причинять кому-либо вред. Напротив, тем больше у них причин поступать благородно и проявлять великодушие по отношению к менее могущественным или бессильным, чтобы сохранить и упрочить свое положение.
В свете этих рассуждений о естественном господстве «сильных» над «слабыми» и нуждающимися, о стратификации людей на высшие и низшие социальные классы и о первостепенном значении первых для поддержания социальной стабильности, спокойствия и всеобщего благосостояния, а также в свете нашего предыдущего обсуждения роли и положения отца как главы семьи и прообраза суверена, мы можем перейти к окончательному изложению доктрины фон Халлера о «естественном государстве».
С самого начала следует напомнить, что понимание и определение естественного государства у фон Халлера полностью отличается от того, что мы, современные люди, привыкли понимать и подразумевать под этим термином. Понятие государства у фон Халлера соответствует тому значению, которое оно имело на протяжении большей части Средневековья. Отсюда и ярлык «ультрареакционер», приклеенный к нему его современными критиками.
Естественной, физической основой всех государств является земля, т.е. права собственности на смежные или не смежные участки земли. Владельцем и, следовательно, правителем этой земли может быть отдельное лицо — князь, король, император, царь, султан, шах, хан и т.д. — и государство, следовательно, называется монархическим или монархией. Или же владелец представлен объединением или корпорацией нескольких лиц — сенаторов, как в Риме, дожей, как в Венеции, или „Eidgenossen“ (букв. нем. товарищей по клятве — прим. G&S), как в Швейцарии, и т.д. — и тогда государство называется республиканским или республикой. Однако в любом случае, принадлежи власть принцу или корпорации, каждое государство и каждый правитель являются субъектами того же частного праву, что и любой другой, «меньший» собственник и лицо. Различие между государством и правителем государства, другими людьми и их собственностью, как неоднократно подчёркивает фон Халлер, не качественное, а лишь количественное.
Прямое правление монарха распространяется только на его собственность, как и в случае с любым другим человеком и его собственностью, и, как мы вскоре увидим, только в отношении этого «самостоятельного управления» своей собственностью существует некоторое различие между монархом и всеми остальными. В любом случае, как субъект частного права, монарх не управляет другими людьми и их имуществом, за исключением тех случаев, когда они добровольно присоединились к монарху и вступили с ним в определенные социальные отношения для лучшего удовлетворения той или иной потребности. Следовательно, кардинально отличным образом от современного государства, монарх не может в одностороннем порядке издавать законодательные указы или облагать налогами других людей и их имущество.
Напротив, о какого бы рода зависимости от монарха или службе ему не шла речь, характер этих отношений варьируется от одного зависимого к другому, и, в любом случае, все они принимаются добровольно и могут быть разорваны в том случае, если они более не считаются взаимовыгодными. Фон Халлер добавляет несколько проясняющих терминологических замечаний, чтобы прояснить статус монарха сугубо как субъекта частного права. Наиболее подходящим способом обозначения статуса князя, короля и т.д. является определение его просто как главы определенного рода, например, глава дома Бурбонов или дома Габсбургов, Гогенцоллернов, Виттельсбахов и т.д. Менее уместно и даже немного ошибочно, называть их «король Франции/Австрии/Пруссии/Баварии», потому что это создаёт ложное впечатление, будто бы они являются кем-то вроде владельцев всей Франции, Австрии и т.д.. И уж совершенно неправильно называть их «правительство Франции/Австрии/Пруссии/Баварии», как если бы они были просто служащими населения Франции, Австрии, Пруссии или Баварии.
Монархи или, в случае республик, сенаторы, дожи и т.д., конечно, всегда являются представителями высших слоёв общества. Но не размер их земельных владений, не количество «их людей» (т.е. число их прямых или косвенных зависимых), не их доходы или богатство делают их главами государства. Действительно, могут существовать люди, которые владеют большим количеством земли, нанимают больше людей; люди, чей доход и богатство превышают доход монарха, сенатора или дожа, и всё же они не могут считаться главами государства. На самом деле, как показывает уже упомянутый пример с вымышленным зарождением человечества, где в качестве прототипа государства взята единая семья, «размер» сам по себе, по мнению фон Халлера, не имеет никакого отношения к вопросу о том, квалифицируются ли социальные отношения или положение как государство. На самом деле, что особенно примечательно, фон Халлер даже высказывается в пользу множества мелких царств или республик, что очень похоже на мой собственный призыв к созданию Европы тысячи Лихтенштейнов, а не единого ЕС, как наилучшей гарантии против возможности злоупотребления властью со стороны государственного правителя.
Итак, что же, по мнению фон Халлера, отличает главу государства, большого или малого, от всех остальных с их собственностью? Дело не в том, как уже было сказано, что монарх или объединение сенаторов никогда не окажутся в более низком социальном положении по отношении к кому бы то ни было. Никто в обществе, основанном на разделении труда, не свободен от этого отрезвляющего опыта. Даже величайшие из королей нуждаются во врачах и советниках и вынуждены склоняться перед вышестоящей властью.
Если попытаться выразить это одним словом, то, главой государства делает наличие суверенитета, т.е. независимость. Тот (или те), кто полностью свободен в принятии решений относительно своей личности и имущества, поскольку над ним (или над ними) нет никого, перед кем он (или они) был бы обязан оправдываться; кто не подчиняется ничьей другой власти ни в силу обычая, ни в силу договора и кто, соответственно, может делать или не делать со своим имуществом все, что ему заблагорассудится, не отчитываясь ни перед кем, кроме Бога и вечного естественного закона — он (или они) и есть глава (главы) государства.
И напротив: каждый, кто находится в чьей-либо зависимости или чья собственность находится в каком-либо сервитуте (например, каждый вассал, арендатор, работник или должник) не может выделиться в отдельное государство, каким бы большим, могущественным, богатым или влиятельным он (или они) ни был. Как, однако, признает и неоднократно подчеркивает фон Халлер, зависимость бывает разной степени, и разница между сувереном и зависимым отнюдь не аналогична разнице между днем и ночью. Зависимость может быть столь слаба, что её едва можно заметить. Зависимый может даже распоряжаться большими ресурсами, чем суверенный правитель, а их разница в ранге или статусе может, в конечном итоге, сводиться не более чем к разнице в известности и престиже.
Из халлеровского определения главы государства как субъекта частного права, отличающегося от любого другого человека только суверенностью управления своей собственностью, следует его категорическое неприятие доминирующего на сегодняшний день альтернативного определения государства как органа защиты и отправления правосудия.
Для фон Халлера государства как таковые — это, по сути, не что иное, как частные предприятия, и, таким образом, они не имеют никакой общей функции или цели. Это не то же самое, что у них вообще нет цели как таковой. У всех социальных институтов и отношений есть свои цели. Но у них нет общей цели, а скорее разнообразие или множество различных частных целей — это же относится и к государствам. Цель и функция государства, таким образом, состоит в том, чтобы обеспечить и позволить своему главе (главам) хорошую и комфортную жизнь, в соответствии с его (или их) собственным, варьирующимся и меняющимся представлением о том, что он (или они) считают «хорошей» и «комфортной» жизнью.
По мнению фон Халлера, государства нельзя рассматривать как органы защиты или органы правосудия, поскольку задача и право защищать свою личность и собственность — тобишь действовать в соответствии с принципами естественного права, заложенными Богом — в равной степени присуща каждому в отдельности и всем вместе социальным институтам и отношениям и, следовательно, не может рассматриваться как исключительная прерогатива государства и его определяющая характеристика.
Действительно, отмечает фон Халлер, люди не вступают в соглашения ради самих собой разумеющихся вещей. А само собой разумеется то, что нельзя причинять вред другим людям или повреждать их имущество, и что можно защищаться и применять оборонительное насилие, если вы ранены или ваше имущество повреждено, отнято или конфисковано другим. Конечно, государства, в силу своей большей значимости, могут взять на себя более важную роль в качестве поборников и защитников справедливости. Но поддерживать и отстаивать справедливость — это в равной мере неотъемлемое право и обязанность даже самых ничтожных из людей.
Это подводит меня к заключительному разделу настоящего эссе.
Здесь можно вспомнить подзаголовок magnum opus фон Халлера: «Теория естественно-общинного порядка, противопоставленная химере искусственно-гражданского». До сих пор мы говорили о первой, позитивной части этой работы. То есть, о том, что фон Халлер считает естественным результатом совместной жизни людей везде и всегда.
Разумеется, этот естественный порядок не претендует на совершенство. Ничто в человеческих делах не было и никогда не будет совершенным. Но это наилучший возможный порядок, позволяющий сохранить все естественные человеческие свободы, наилучшим образом удовлетворить потребности каждого и приспособиться к меняющимся обстоятельствам. Конечно, как и все человеческие учреждения, он не исключает возможности злоупотреблений, но он также предусматривает средства и способы предотвращения, борьбы, избежания или уклонения от этих злоупотреблений.
Как уже должно быть совершенно очевидно, естественный социальный порядок и естественное государство по фон Халлеру не имеют ничего общего с современным обществом и современным государством, с которыми мы все слишком уж хорошо знакомы. Современное государство и современное общество даже не могут рассматриваться как пример и следствие вырождения государства фон Халлера. Скорее, современные государство и общество, которые фон Халлер, писавший около двухсот лет назад, называет «искусственным государством» и «искусственно-гражданским обществом», отмечая их зарождение уже примерно в семнадцатом веке, тогда как окончательно воплотиться они смогли лишь со Французской революцией, представляют собой чудовище совершенно иной природы.
Последовательная трансформация и, в конечном итоге, замена естественного порядка и естественного государства современными, искусственными является результатом фундаментальной интеллектуальной ошибки, которую по сей день неустанно пропагандируют в различных, слегка отличающихся друг от друга, но по сути одинаковых версиях бесчисленные теоретики «общественного договора». В самом деле, это результат ложной теории и интеллектуальной ошибки грандиознейшего масштаба, что фон Халлер не устает демонстрировать во всех подробностях.
Ошибочность этой теории, с нескрываемым раздражением пишет фон Халлер, очевидна от начала и до конца, что практически делает её смехотворной. Химера, лишенная здравого смысла и оторванная от реальности до такой степени, что только «интеллектуал» — «софист» в терминологии фон Халлера — мог её выдумать. И всё же это теория, которой суждено буквально перевернуть мир с ног на голову. Она превратит ничтожных слуг в правителей монархов, а детей — в хозяев родителей, уничтожив тем самым все человеческие свободы.
Эта теория, в кратком изложении фон Халлера, сводится к четырем положениям.
- Первоначально, в естественном состоянии, люди жили вне всяких социальных отношений, то есть исключительно внесоциально, бок о бок друг с другом и в состоянии полной свободы и равенства.
- Однако при таком положении вещей естественные права и свободы человека не были надёжно обеспечены.
- Поэтому люди объединились друг с другом и делегировали полномочия по организации и обеспечению общей, всесторонней защиты и безопасности одному или нескольким людям из их числа.
- Таким образом, благодаря институту государства свобода каждого индивида была бы защищена лучше и надежнее, нежели до этого.
Вслед за фон Халлером, я, в качестве своей последней задачи, рассмотрю каждое из этих предложений по очереди, чтобы со всей возможной краткостью продемонстрировать полную абсурдность этой доктрины, её многочисленные внутренние противоречия и катастрофические последствия, вытекающие из её принятия.
Первое положение и предпосылка теории уже должны быть отвергнуты как вымысел или фальшивка, не имеющая под собой никакой фактической основы. Никогда и нигде не существовало ничего похожего на естественное состояние, изображаемое теоретиками общественного договора. Никогда никто не жил полностью вне социальных отношений. Если бы это было так, то не нужен был бы язык как средство общения, и если язык всё-таки используется, то это доказывает существование социальных отношений с другими людьми.
Действительно, как уже было указано, социальные отношения, например институт семьи, предшествуют внесоциальным отношениям (которые могут возникнуть только в результате обособления детей от родителей). Точно так же, как свидетельствуют наличие института семьи и тот факт, что все мы рождаемся не одновременно, а последовательно, один за другим, никто никогда не находился всю свою жизнь в состоянии, характеризующемся полной свободой и равенством.
Скорее, с самого начала состояние человеческой природы характеризуется неравенством в свободах и статусе, наличием правителей и управляемых, хозяев и зависимых. Такое неравенство не является результатом или итогом предыдущих договоров или соглашений и не требует договоров или соглашений для своего объяснения или оправдания. Напротив, оно предшествует всем договорам и соглашениям и является естественной основой и оправданием всех взаимовыгодных — согласованных или договорных — социальных отношений и связей.
Разбор второго положения аналогично не оставляет от него камня на камне. Даже критики теории общественного договора часто пропускают это положение мимо ушей, не комментируя его. Однако, как проницательно замечает фон Халлер, оно тоже переворачивает всё с ног на голову и ставит телегу впереди лошади. В самом деле, потенциальная опасность, исходящая от некоего человека C, или страх перед нападением со стороны C могут помочь связать A и В вместе. Но сама связь А и В не основана на неуверенности или страхе. Скорее, это результат взаимного доверия или даже любви: А и В не боятся друг друга и не считают, что их права могут быть поставлены под угрозу или нарушены объединением. Напротив, А и В доверяют друг другу или любят друг друга и объединяются по этой причине. Страх и недоверие — это причины не для объединения, а для дистанцирования и отделения от других. Утверждать вместо этого, как это делает, например, Гоббс, что социальные отношения возникают из состояния всеобщего страха, из войны всех против всех, просто абсурдно.
И вновь, вопреки всем теоретикам общественного договора, как мы видим на примере естественного взаимного магнетизма противоположных полов и их союза, человеческое сотрудничество, основанное на доверии и любви, предшествует всем конфликтам и войнам, всегда возможно и позволяет (опять же: не безупречно, но настолько удовлетворительно, насколько человек способен!) справиться с такими чрезвычайными антисоциальными явлениями.
Это подводит нас к третьему положению, а с ним — и к апофеозу абсурда. И именно здесь, в критике фон Халлером этого самого тезиса, должны быть окончательно развеяны всё ещё остающиеся сомнения в статусе автора массивного труда, посвященного «Реставрации науке о государстве», и прочно закреплен статус фон Халлера как радикального либертарианца. Выражаясь современным жаргоном, — анархо-капиталиста. Потому что, двести лет назад, в своей «Реставрации» фон Халлер выдвигает практически все возможные аргументы против легитимности (современного) государства, выдвигаемые современным либертарианством и либертарианцами ротбардианской традиции. [Не делает ли это, в таком случае, Вас, господин Хоппе, светским реакционером? — G&S]
Прежде всего, отмечается, что не существует никаких сведений о том, что где-либо когда-либо был заключен договор, напоминающий договор, который воображают себе теоретики общественного договора. И фон Халлер сразу же переходит к сути вопроса, почему это так и почему любой подобный договор немыслим. В естественном состоянии, пишет он, каждый человек для своей защиты и безопасности мог либо полагаться на свои собственные силы и средства самообороны, либо же выбрать кого-нибудь могущественнее, чем он сам, оснащённого большими или лучшими средствами защиты, и присоединиться к такому человеку на взаимно согласованных условиях в качестве его вассала или слуги. Он мог покинуть любое такое объединение и вернуться к защите своими силами или присоединиться к другому, предположительно лучшему протектору. Почему же, задается вопросом фон Халлер, кто-то стал бы считать улучшением ситуацию, когда он больше не может выбирать себе защитника и способ защиты, а вместо него такое решение будут принимать другие, т.е. «народ»? Как это может считаться свободой?!
Упоминание «народа» предоставляет нам ключевое слово для целого шквала неудобных последующих вопросов. Кто составляет этот «народ», который якобы делегирует свои полномочия государству и его главе (главам), чтобы они затем обеспечили всем безопасность и защиту? Каждый ли это человек, который может дышать, а если нет, то почему? Всё ли население планеты составляет «народ»? Или есть разные «народы», и как тогда провести границы и определить, кто принадлежит или не принадлежит к тому или иному «народу»? А как быть с тем, что постоянно умирают и рождаются люди? Договор может связывать только тех, кто его заключил, и, следовательно, не должен ли договор постоянно обновляться и переделываться, всякий раз, когда появляется новый человек?
Более того, зачем главе семьи или монарху соглашаться, например, с тем, что его дети или слуги будут обладать равным с остальными правом голоса в вопросе выбора их общего правителя или повелителя? И если бы они имели такое право голоса, не означало ли бы это, что бывшие ранее гармоничными и взаимовыгодными отношения между родителями и детьми, между монархом и его слугами поражались бы тем самым ревностью, напряжением и раздорами всё глубже и глубже?
Точно так же, независимо от того, кто считается «народом», возможно ли представить себе, что все его представители единодушно согласятся в отношении того, кто должен быть их владыкой? А если это не так (что можно считать несомненным), то как можно считать этот договор обязательным и для несогласных или инакомыслящих? И не означает ли это, что вся сложная сеть гармоничных отношений, характерных для естественного социального порядка, будет искажена или разрушена и заменена системой соперничающих или даже враждебных партий и партийности, затрагивающей и заражающей каждое волокно социальной ткани?
Вопросам нет конца. Тот, кого одна партия «народа» назначает верховным защитником всех партий, может навязывать свою волю всем, как сторонникам, так и несогласным. Насколько далеко простираются его полномочия? Какие ограничения, если таковые имеются, накладываются на его действия? Разрешено ли людям по-прежнему защищаться и обороняться от вредных или противоправных действий со стороны других? Могут ли люди по-прежнему носить оружие или строить крепости? Может ли отец по-прежнему отлупить своего сына за грубый проступок? Может ли работодатель по-прежнему увольнять своего работника за халатное поведение? Может ли домовладелец выгнать провинившегося жильца из своего дома или запретить вход другим? Или все должны разоружиться, и все эти потенциальные конфликты перейдут в компетенцию государства? Безусловно, на эти вопросы нельзя дать единственного ответа.
Однако можно с уверенностью утверждать, что вмешательство государства в любой подобный вопрос является нарушением естественного закона, нарушением прав частной собственности и произвольным ограничением свободы человека, то есть действиями, прямо противоположными предполагаемой цели создания государства.
Последний, но не менее значимый вопрос, ответ на который неизбежно показывает всю запутанность и неразбериху теории общественного договора: кто бы ни был назначен частью «народа» быть, как предполагается, слугой всего «народа», его гарантом безопасности и протектором, ему неизбежно потребуются ресурсы. Ему нужна рабочая сила, материальные блага и средства для их пополнения, и именно его работодатель, то есть «народ», должен обеспечить его всем этим. Но сколько денег, персонала и защитного снаряжения необходимо для выполнения работы? И кто из людей должен вносить какую часть от общей суммы? В этом вопросе невозможно прийти к единому мнению.
Конечно, глава государства, которому якобы делегированы все полномочия, будет требовать все больше ресурсов на том основании, что чем больше ресурсов находится в его распоряжении, тем больше безопасности он сможет обеспечить. Но зачем тому, кто не по своей воле выбрал этого человека в качестве своего протектора, кто полагал себя способным обеспечить собственную безопасность или вовсе, не то, что не считал своего якобы защитника нелицеприятным, но наоборот — считал его пристрастным или даже опасным врагом, передавать ему свои деньги или иное имущество, чтобы оно было потрачено впустую или даже использовано для своего угнетения и отчуждения ещё большей части собственного имущества? Гармоничные отношения с добровольными услугами и выплатами будут заменены принуждением, крепостным правом и налогами, а принуждение, крепостное право и налоги, в свою очередь, будут вкладываться в ещё больше принуждения, крепостного права и налогов в будущем.
Итак, война всех против всех, которой не существовало в халлеровском естественном состоянии, на самом деле возникает только благодаря институту (искусственного) государства, и она постоянно разжигается и поощряется им для перманентного расширения своих полномочий за счет отнятия частных свобод. И это ужасное положение вещей, которым мы обязаны пропаганде, неустанному интеллектуальному бреду теоретиков общественного договора, как саркастически замечает фон Халлер, мы должны почитать новой и улучшенной человеческой свободой. Какая жестокая шутка.
