Почему его никогда не будет достаточно?
Национализм в представлении множества русских людей — парадоксальная вещь. Он снискал наибольшую популярность в среде тех, кто склонен относить себя к правому крылу политического спектра, но понимание этой идеи и её исторической роли едва ли не прямо противоположно приверженности ей.
Современные русские приходят к национализму как к позиции, с которой сподручно отвергнуть неомарксистскую повестку, господствующую на Западе и активно разворачивающуюся в России, представить альтернативу малокомпетентной и контрконструктивной политике правительства РФ внутри России и политическому безволию за её пределами. Национализм чувствуется как единственная верная возможность воплотить любовь к собственному народу в политическом проекте.
Подобным же образом, национализм представляется лучшей платформой для переосмысления исторической памяти России ХХ века и лучшей исходной точкой для альтернативного дискурса: что, казалось бы, может быть более антонимичным советскому интернационализму, чем русский национализм?
Великое благо, что такой запрос имеется, и ценности, двигающие русских людей в этом направлении, разделяются ими всё больше. Однако, идея о национализме как о пути к господству этих ценностей, является глубоко обманчивой: оппозиция к левому дискурсу, к левому наследию в стране, левым рудиментам в государстве и обществе с идеей национализма мало- или несовместима по определению. Это требуется обсудить.
Импотенция националистической идеи как антиреволюционной, антипрогрессивистской силы покоится на нескольких философских основаниях. Необходимо подробно и наглядно объяснить, в чём они заключаются, откуда проистекают и к каким последствиям ведут. Первое основание, которому и посвящено это эссе, отсылает к самой категории понятия «национализм», потому его условно можно назвать категориальным.
Категориальное основание заключается в том, что национализм — это не идеология, а идеологема. Охватывая одну частность, она не может служить полноценной мировоззренческой позицией, что ведёт к интеллектуальной и ценностной всеядности вне её поля.
Суть фундаментальной идеи национализма заключается в приведении нации к контролю над всеми институтами политической, государственной и символической власти. Государство, в котором властные институты находятся в руках нации, именуются, таким образом, национальными. Доктрину, ставящую сооружение такого государства целью, принято называть национализмом. Это общеизвестные и общепринятые положения, которые, впрочем, довольно сложно нащупать и проследить в истории политической мысли Европы.
С чем это связано? Проблема заключается в том, что мы не можем найти труда или брошюры, где базовые положения национализма могли бы быть изложены и раскрыты. Когда мы думаем, например, о коммунистах, мы сразу же вспоминаем о трёхтомнике «Капитал» и в меньшей степени о «Происхождении семьи, частной собственности и государства». Вспоминая о фашистах, мы говорим в первую очередь о «Доктрине фашизма», хотя несколько более искушённые обращаются к творчеству Джентиле для поиска его философских предпосылок в актуалистическом идеализме.
Аналогичным образом, консерватизм восходит к Бёрку и Де Местру, анархисты опираются на Бакунина и Кропоткина, но у национализма проектировщиков, в строгом смысле этого слова, нет. Мы не можем открыть какой-либо труд или пролистать пару-тройку брошюр, которые бы прямо отвечали нам на вопрос о том, что такое национализм.
Но мы ведь говорим о национализме, о национальном государстве, и определение этой идеи конвенционально, в чём причина? Она в банальности, которая очень большому числу людей почему-то неочевидна. Само соотношение терминов могло указать на то, что национализм не является идеологией, так же, как скелет не является телом, а каркас — зданием. Национализм является всего лишь идеологемой — зависимым, минорным составным элементом большего комплекса идей, которым уже является идеология. Это две разные категории, где первая подчинена второй и ею определяется.
Для нас это означает, что идейный фундамент национализма надлежит выискивать в рамках произведений, излагающих философские основания и доктрины иных идеологий. С одной стороны, это усложняет задачу. С другой, мы можем напрямую обратиться к философскому наследию, которое предопределило облик первого национального государства и первой политической нации, исходя из конвенциональных концепций, определений и установок.
Таковым государством являлась Первая Французская Республика, прорубившая окно из традиционного общества и государства в эпоху Модерна. Проанализировав ключевые фундаментальные преобразования, сложившие мозаикой национальное государство, мы наглядно увидим корень национализма и базовые идеи, без принятия которых речи о национализме быть не может.
Начнём с первого фундаментального эгалитарного сдвига в поле субъектности членов общества. Что собой представляли бывшие подданные французского короля? Взамен трёхступенчатой сословной иерархии, а также дополняющих её статусов, предполагаемых членством в гильдиях и орденах, религиозных конгрегациях и уникальных территориальных сообществах (полисубъектность) была введена единая горизонталь формального юридического равенства всех членов общества (моносубъектность).
Идея сведения полисубъектности к моносубъектности родилась из локковского вывода из допущений Гоббса о некоем «естественном состоянии», которое, якобы, сменилось на «общественное состояние» посредством единовременного «общественного договора», где все индивиды условились меж собой делегировать свою волю некоему Суверену — королю, возглавляющему государство.
Локка не интересовало то, что теория происхождения государства Гоббса — суть ряд непрослеживаемых в жизни допущений. Важно то, что, исходя из них, можно было выстраивать уже свои умозаключения. Гоббс утверждал, что Творец, дескать, создал всех изначально равными в физическом и умственном отношении и именно это положение вещей господствовало в «догосударственную эпоху» «естественного состояния», а неравенство — продукт «общественного договора».
Зачем же тогда придерживаться этого договора и принимать его противоестественные условия? Не будет ли верным решением заключить иной, соответствующий, якобы, нашему естеству?
Именно такая логика проходит красной линией через всё французское Просвещение, где вменяемость изначальных предпосылок уже никого не интересовала. Тем более, когда «решение», в конечном итоге, было найдено самим Жан-Жаком Руссо, сформировавшим понятие т.н. «общественной воли», которая в общественном договоре должна отражаться и воплощаться с его помощью. Знакомьтесь — конституция, базирующаяся на Декларации прав и свобод человека и гражданина. Учредительный документ, без которого себя не мыслит практически ни одно государство, ни одна система права наших дней. Очередное новшество национального государства.
Разумеется, это возможно лишь в том случае, если «народ» станет сувереном вместо монарха. Логично, что он же и может стать единственным источником суверенитета. Вместо Бога. Об этом пишет либерал Эммануэль-Жозеф Сийейес, конкретно говоря о том, что есть этот самый народ, и что он же принципиально отличен от клира и аристократии, будучи заключённым в третье сословие. Что же такое третье сословие? Оно теперь нация, говорят нам разогнавшие Генеральные Штаты представители «общественной воли» в Национальном Собрании.
И здесь они совершенно правы. «Нация» была синонимична народу лишь до излёта эпохи традиционного общества: так, как это выглядит в полном названии Священной Римской Империи Германской Нации — Nationis Teutonicæ/Germanicæ. В Речи Посполитой, к примеру, в конце XVIII века нацией именовалась только польская знать, шляхта. Аналогично, прогрессивист своей эпохи, спинозианец Йохан Готтлиб Фихте обращался к аристократии СРИ, называя её нацией с тем, чтобы они сделали ею весь немецкий народ в 1808-м. Примечательно, что это случилось за год до того, как государство германской нации (в старом смысле) было уничтожено государством французской нации (в новом смысле).
Эта разница двух разных смыслов одного и того же слова должна быть разъяснена раз и навсегда. Из-за неё до сих пор живы теоретические манипуляции, будто бы идеи патриотизма, единства культурной и исторической общности в традиционном государстве не существовало, а сознание человеком своей общности в государстве ограничивалось исключительно своей деревней, корпорацией или религиозной общностью. Именно из-за неё «национализмом» в бытовом языке называется шовинизм, что ведёт к дальнейшей подмене понятий.
Эта же манипуляция повинна в том, что люди, в которых горит пламя любви к собственному народу и культуре, становятся на путь, ведущий в конечном итоге к их упадку. Исследователь Эрнест Геллнер точным образом сформулировал суть национализма этнического, указав, что это есть «политический принцип, согласно которому политические и национальные границы совпадают». Эта формула точно указывает на то, что национализм говорит не о народе, а о политических границах, так как сдвиг происходит именно в их области.
Народ же как этнокультурная общность был всегда. В отличие от средиземноморской античной цивилизации, в Европе он всегда был высокой ценностью, чему ещё раннесредневековый пролог к Салической правде франков служит ярчайшим свидетельством:
«Народ Франков славный, Творцом Богом созданный, сильный в оружии, непоколебимый в мирном договоре, мудрый в совете, благородный телом, неповрежденный в чистоте, превосходный по осанке, смелый, быстрый и неумолимый, обращенный в католическую веру, свободный от ереси. <…> Слава Христу, любящему Франков! Да хранит их царство и да исполнит их правителей светом Своей благодати! Да покровительствует войску, да поддержит их веру! Радость мира и блаженство! Да охранит Господь господствующих Иисус Христос благочестие! Ибо это есть храброе и сильное племя, которое оружием свергло с себя тягчайшее иго римлян и, познав святость крещения, щедро украсило золотом и драгоценными камнями тела святых мучеников, которых Римляне сожгли огнем, убили или изувечили железом, или бросили на растерзание диким зверям».
Нация — это носитель суверенитета в представлении тех, кто отказывал традиционным представлениям о суверенитете, его носителе и источниках. Нация — суверен, состоящий из множества равных друг другу «людей». Национализм — сокрушение установленного Богом порядка и низвержение помазанника-суверена. Он неразрывно сплетён с гуманизмом, Просвещением и либерализмом, ибо именно в них обретаются эти базовые установки национализма. Именно на этом основании, до возникновения романтизма, понятия «либерал», «революционер» и «националист» обозначают абсолютно одно и то же.
Эти установки могут пережить множество переосмыслений, но остаются нерушимыми. Примерами могут быть как не отошедшая от канонов либерализма гражданская нация разговаривающих на трёх разных языках «бельгийцев», так и примордиалистское, романтическое понимание нации, лежащее в основе всей идеи «народной общности» немецких нацистов.
Но и тут и там горизонталь-суверен превыше всего — идея о ней делает любой национализм именно что национализмом. Разница, в свою очередь, зиждется на том, что наличие горизонтали-суверена — это лишь одна из множества возможных идеологем, а не полноценная идеология или мировоззрение. Это категориально другое понятие. По этой причине, когда человек описывает свои взгляды как «националистические», он не говорит абсолютно ни о чём, кроме того, что он не поддерживает основания европейской цивилизации и консервативные, реакционерские идеи, призванные их сохранить.
На все иные вопросы никакого ответа из идеологемы национализма следовать не может. Идеологема — это фиксированная установка по частному вопросу, а из частности взяться всеобъемлющему мировоззрению или хотя бы идеологии невозможно. В лучшем случае — из её интерпретаций. Пугающее малозаметное последствие этого заключается в том, что из постановки во главу угла некой конкретной организационной формы потенциально следует абсолютная интеллектуальная и этическая всеядность.
Покуда иные принципы и установки не конфликтуют с идеей горизонтали-суверена, почему они должны быть отвергаемы националистом? Почему националистом должен быть отвергаем антиклерикализм, государственный патернализм, социализм, феминизм, или, напротив, неоязычество, ницшеанство, к которому так неровно дышат неонацисты? В особенности, если этого вдруг потребует та самая руссоистская «общая воля»?
Для этого националисту требуется дополнительная интеллектуальная и ценностная информирующая система, которая будет находится под сильным влиянием консервативных умонастроений. Это означало бы, что сознание националиста XXI века должны занимать идеи, которые на протяжении двух веков вырабатывали противники национализма в его первоначальной и самой чистой форме. Он должен реинтерпретировать идею нации и национализма и попытаться совместить её с реакционным, элитаристским началом, чтобы не допустить всего этого.
Да, любая идея подобного рода будет неизбежно противоречивой, если последовательно докапываться до её корней: истина заключается в том, что идея о нации, идеологема национализма рождалась веками из утробы гуманизма, Просвещения и либерализма — другой генеалогии у неё нет в принципе. Поскольку такие интеллектуальные эксперименты совершались интегральными националистами любого толка мы должны обратиться к этому опыту.
Он говорит нам, что интегральный национализм будет неизбежно вынужден заимствовать принципы и установки, которые отсылают в сторону революции и эгалитаризма. Но именно это стремление заглушить собственное порочное начало может дать националисту множество точек соприкосновения с реакционером, консерватором и даже сделать их стратегическими союзниками.
Так, интегральный национализм, будучи подвидом этнического национализма, подобно консерватизму, видит своим главным антитезисом начала, получившие своё политическое воплощение в ходе всё той же Французской Революции, что уже само по себе крайне противоречиво. Отец этих идей Шарль Моррас отвергает гуманизм, либерализм, атеизм, равенство народов и республиканскую форму правления. Фактически, Моррас стал тем человеком, который вырвал националистическую идеологему из системы либерально-революционного мировоззрения и попытался встроить его в... Реакцию?
Всё же, не совсем. Монархия для Морраса — это не некая высокая идея, а сугубо форма правления, которая подчинена институту Государства. Моррасовский монарх дарует и гарантирует действительные права каждому их субъекту, которые противопоставляются фикции прав человека. Религия Морраса — это лишь та самая духовная скрепа, необходимое условие порядка и дисциплины, профилактика декаданса и противоядие от него. Это государство глубоко проникнуто религиозным духом, но Моррас никогда не отказывался от секуляризма и безвластной Церкви. Он утилитарен.
Его сложно обвинять в этой утилитарности — последовательная, глубоко религиозная точка зрения принципиально несовместима с национализмом, как таковым. Они могут кое-как удерживаться вместе в рамках интегрального национализма при одном условии: такой националист не должен пользоваться христианским вероучением, как основным философским источником для своей политической доктрины. Поэтому ей не остаётся ничего иного, кроме как держаться на началах подхода Морраса и представлять собой иное прочтение интегрального национализма.
Примером могут являться румынские железногвардейцы и их лидер — аскетичный православный клерикал Корнелиу Кодряну. Обладая сильнейшим религиозным чувством и говоря о критическом значении православия для румынской нации, он так и не поставил перед собой вопрос о том, есть ли место нации в государственном и общественном устройстве, покоящемся на христианстве?
Вероятно, будь Кодряну мыслителем-философом, а не политиком-практиком, он бы, скорее всего, попытался решить этот конфликт и пришёл к простой и банальной причине антиномичности религиозного национализма: в одном случае источником авторитета является Бог, а в другом — пресловутая общая воля, сама нация. Принимая во внимание элитаризм Капитана, принципиально разделяющего элиту и толпу с презрением к последней, вопрос был бы разрешён во вполне определённом ключе.
Пускай Кодряну никогда не посетила конкретно эта мысль, за него решение вопроса сформулировал его товарищ и единомышленник Мирча Элиаде:
«Сегодня весь мир живёт под знаком революции. Но если разные народы совершали эту революцию во имя классовой борьбы, приоритета экономики, государства или расы, то движение легионеров возникло под знаком Архангела Михаила, и оно будет побеждать милостью Божией <…> В то время как все современные революции являются политическими, легионерское движение — это духовное и христианское движение».
Рассуждения о даровании суверенитета нации Богом, в этом смысле, абсолютно неотличимы от рассуждений о круглом квадрате. Либо суверенитет имманентен нации, либо это уже не нация, а нечто иное. У нас не получится обмануться языковой ошибкой Мейнонга, скрыв взаимоисключающие смыслы за формально корректной фразой. Выше указывалось, что концепт нации не имеет другой философской генеалогии. Это означает, что у нас нет другого концепта нации, которого мы могли бы придерживаться с целью не дать «религиозному национализму» развалиться в теории так, как это случилось в жизни.
Вооружённая идеологическими изысками Жана Дени, Рексистская партия Леона Дегрелля заявлялась поначалу как «корпоративистская католическая», но в конечном итоге все исписанные Дени бумаги закончили как простая историографическая любопытность, источник ранних воззрений командующего 28-й дивизией СС, сторонника национал-социалистического порядка «Новой Европы». Именно таким история запомнила Дегрелля, а валлонского идеолога «католического корпоративизма» никто доселе даже не удосужился перевести с французского спустя почти 90 лет.
Потому нет ничего удивительного, что отношение Морраса к религии едва ли могло быть иным, не утилитаристским. И в этом своём утилитаризме он закономерно сходится с синдикалистом Жоржем Сорелем, питающим ненависть ко всё тому же либерализму, всё той же буржуазной культуре и выступающим адвокатом антиинтеллектуального политического насилия. Насилие Сореля — насилие в поле политического, где вместо Добра и Зла есть лишь шмиттовские «друг» и «враг». Именно на этом поле произрастает то, что Хёйзинга позже назовёт аморальным государством.
Трудно найти более антихристианскую и антитрадиционную политическую идею. Нет ничего удивительного в том, что Сорель позже горячо влюбился в советский большевизм, а потом совместил эту любовь с симпатиями к фашизму, одним из предшественников которого Шарль Моррас ныне и считается. Своим синкретичным подходом Моррас предвосхитил и его, и основную массу мыслителей немецкой консервативной революции, заявив, что «социализм, освобожденный от демократических и космополитических элементов, может подойти национализму как хорошо сделанная перчатка к прекрасной руке».
В этом с ним сложно не согласиться. Это последовательная эгалитарная позиция, перешагивающая от равенства правового в равенство экономическое. В этом аспекте идея «иерархичности», которая могла бы показаться привлекательной, теряет весь свой шарм. Иерархия Морраса — иерархия внутри нации, облачённой в «немарксистский» социализм. Да, он разделяет массу и элиту. Он признаёт право последней управлять первой, но они всё ещё образовывают единое целое по имени «нация», которое позже ещё и примеряет на себя социализм. Главный шаг в сторону реакции, который сделал бы Морраса и «Французское действие» чем-то иным, нежели националистическим движением, он не сделал.
Моррас и интегральный национализм презирают то, неотъемлемой частью чего националистическая идеологема была при рождении. Но выводы и предложения, которые делает Моррас, радикально отличны от выводов Бёрка и де Местра. Да, идеи Морраса реактивны, но они совершенно точно не реакционерские. И реактивность эта движет Моррасом в сторону переосмысления социализма и союза с сорелианством. Желаем ли мы торжества этого духа?
Подобно либерализму, марксизму, анархизму и всякому иному воплощению революционного эгалитарного начала, этот эклектичный дух интегрального национализма прокладывает путь всё в том же направлении. Да, путь другой, но он так же ведёт через Модерн — то патологическое состояние упадка, в которое европейскую цивилизацию ввергла Французская Революция. Этот дух впоследствии анимирует фашизм и мейнстрим немецкой консервативной революции как соглашательские и компромиссные воззрения, вся суть которых раскрывается в стремлении затушевать, «переосмыслить» идеи левых.
Но отчего-то каждый раз это «переосмысление» заканчивается «Доктриной фашизма» с её «революцией» и «отвержением монархий старого порядка», гегелевской диалектикой, перенятием марксистских положений об «общественно-экономических формациях» и классовой борьбе с, так уж и быть, отказом от неё впоследствии.
Артур Мёллер ван ден Брук, в свою очередь, прямым текстом объявил реакцию «инстинктом», отказав ей без обиняков в том, чтоб считаться чем-то политическим: когда вопрос ставится ребром, выясняется, что политикой может быть и нация, и конституция, и социализм — что угодно, только не реакция. В выборе между Модерном и Традицией националист выберет Модерн, как единственную из двух стихий, что его не отрицает.
Так, абсолютно закономерно положение вещей, в котором интегральный национализм — что актуалистический, фашистский, что клянущийся в своей религиозности — всегда выступал против той чрезвычайно редкой породы реакционеров ХХ века и их власти там, где она смогла установиться, обратившись к началу, которое было в основе Европы с падения Рима.
Соответствующим образом сформулировано оно было в энциклике папы Пия XI Quadragesimo Anno, известной также, как «О воссоздании общественного порядка». Написанная в 1931 году энциклика, в свою очередь, была фактическим продолжением энциклики папы Льва XIII Rerum Novarum «О положении рабочих», которая обращалась к существующим вопросам современности и предлагала католический христианский путь их разрешения.
Оба документа пропитаны духом схоластической философии и даже прямо ссылаются на Фому Аквината, утверждая что именно священные узы брака, семья — есть основа всякого общества. Они рассматривали ложный индивидуалистический идеал либерализма и его столь же ложное понимание свободы; критиковали социалистическое учение, как обманчивое и манипулирующее человеческим страданием в новых реалиях индустриального общества. Не скованный христианской моралью утилитарный подход собственников к трудовым отношениям осуждался как порочный.
Quadragesimo Anno разделила и развила ориентиры Rerum Novarum, перенеся их в плоскость всего общественного устройства. Спустя полтора века существования секулярного общества, энциклика вновь утвердила, что государственная власть, человеческий социум и принципы их организации должны покоиться на христианском вероучении и христианской морали. Она же и должна пронизывать всякую человеческую мысль и поведение. А с тем — и общественные отношения.
Тут нет места подчинению личной жизни человека светской власти и государству как мере всех вещей. Энциклика выдвигает и поощряет принцип самоорганизации социума в добровольных объединениях взаимопомощи самого разного рода — принцип христианской субсидиарности. В первую очередь — на профессиональной почве. Именно таким образом сформировалась корпорация и доктрина субсидиарного корпоративизма, в которой для традиционного уклада жизни в Европе нет ничего совершенно ничего нового, кроме современной терминологической формулировки.
Весьма явно можно проследить, как под влиянием политического либерализма и фашистской мысли, принципы Rerum Novarum были вырождены в такие же компромиссные «христианскую демократию» и этатистский корпоративизм, соответственно. Не в последнюю очередь благодаря таким мыслителям, как вышеупомянутый Дени или нидерландец Ваутер Лютки, понятие корпоративизма ныне редко мыслится и ещё реже употребляется вне фашистского контекста. Это ещё одно заблужденние, с которым следует покончить.
Да, идеи и установки этих двух энциклик практически везде утонули в местечковых политических конъюнктурах Модерна. Но, сохранив свою первоначальную форму, они сумели реанимировать политическую реакцию там, где влияние католической церкви было всё ещё крепко. Энциклики фактически предоставили мировоззренческую платформу для выхода из упадочной парадигмы современности.
Мы обладаем двумя примерами государственности, где основанное на этих энцикликах мировоззрение пронизывало все институции и учреждения, формируя, таким образом, систему, где нет места тем самым базовым установкам и институтам, которыми рамки Модерна и очерчиваются. В том числе и моносубъектности — ни нации, ни её суверенитета нет ни по факту, ни на бумаге. Это состояние преодоления Модерна Эдгар Юнг называл «новым средневековьем».
Сословное Государство канцлеров Дольфусса и Шушнигга в Австрии, а также Новое Государство профессора де Салазара в Португалии наглядно продемонстрировали, что преодолеть Модерн возможно. В контексте рассмотрения конфликта национализма и реакции уместнее было бы посвятить внимание именно австрийскому опыту. Причиной этому служит крайняя схожесть систем между собой, несравнимо большая известность истории государства Салазара среди русских читателей и, самое главное, факт победы профессора над синерубашечниками из Движения национал-синдикалистов Франсишку Ролана Прету. История Нового Государства — история триумфа, история Сословного Государства — печальный урок.
Формально эта эпоха в истории Австрии началась в марте 1934 года с т.н. «самоустранением парламента», как это позже эвфемистично описывал Дольфусс. Воспользовавшись кризисом, он взял в свои руки власть, опираясь на военный закон 1917 года, предоставляющий канцлеру сверхполномочия. Спустя два месяца, в мае 1934 года была принята новая Конституция, которая и закрепляла все реакционные нововведения. По всей видимости, на ранних этапах реакционных реформ в отсутствие монарха, практика составления учредительного закона неизбежна.
Его текст начинался следующим образом: «Во имя Господа всемогущего, от которого всякое право исходит, австрийский народ получает для своего христианского немецкого федерального государства на сословной основе эту Конституцию».
Партийная политика перестала существовать — политическое пространство оказалось в ведении организации «Отечественный фронт», которая ставила себе целью «политическую консолидацию всех Staatsangehörigen, которые стоят на почве самостоятельного, христианского, немецкого, корпоративно стратифицированного Федерального Государства Австрия».
Характерно, что несмотря на сохранившуюся форму правления, название «Республика Австрия» было заменено. Равно и вместо локковского «человека», базовой единицей общества была утверждена корпорация (нем. der Berufsstand, букв. профессиональное сословие). Министру социального управления Одо Нойштедтер-Штюрмеру было поручено «предметное руководство деятельностью министерств по корпоративному переустройству» (нем. berufsständische Neuordnung) в конце 1936 года. Оно должно было выражаться в учреждении «камер» представительства для каждой корпорации.
Любопытно что когда говорится о консолидации, то вместо понятия «гражданин» (нем. der Bürger) было использовано плохо переводимое на русский «der Staatsangehörige», (букв. принадлежащий к государству) которое лишь указывает на юридическую связь с австрийской державой. Хотя и текст Конституции далее говорит о гражданах, в нём заметна склонность к мелкому обману и множеству хитростей в формулировках с далекоидущими последствиями.
Для примера возьмём ту самую ст.16 Конституции, которая говорит, что «все граждане перед законом Твоим равны» и что «привилегии на основании рождения, сословной или принадлежности исключены». Учитывая то, что здесь было использовано понятие «der Stand» (нем. сословие), а не «der Berufsstand» (нем. корпорация, букв. профессиональное сословие), речь шла, по всей видимости, о старой габсбургской аристократии.
Это соответствует идее, что основой для новой иерархии, новой полисубъектности должен был служить род деятельности. Тем не менее, когда речь идёт о стратификации в государстве, наряду с формулировкой «berufsständisch» (нем. корпоративно) использовалась и «ständisch» (нем. сословно) да и само оно называлось неофициально «der Ständestaat» (нем. Сословное Государство), а не, скажем, «der Berufsständestaat» (нем. Корпоративное Государство), что вносит неприлично много путаницы и двусмысленности. Или, быть, может, отражает понимание корпорации как своеобразное сословие.
При этом, в этой же статье идёт речь о том, что «в законах граждане могут быть подвержены неодинаковому (досл. неравному) обращению, покуда это обосновывается предметными причинами». Что под ними следует понимать — загадка. Так же в одном из подпунктов утверждается, что «женщины обладают теми же правами и обязанностями, что и мужчины, покуда иное не определено законом».
Государственные должности также якобы доступны в равной мере всем гражданам, однако оговаривается, что они должны быть «верными Отечеству». Затем практика показала, что доступ к ним для социалистов и нацистов стал невозможен, а для невоцерковлённых — крайне затруднительным. Католической церкви государством, помимо общих для всех признанных церквей прав, предоставлялись «также и другие» на основании «общего значения для государства» и конкордата с Ватиканом.
В итоге это формировало её особый статус и ведущую роль в интеллектаульном и культурном поле Австрии вплоть до введения обязательного духовного образования в католическом духе и утверждения в Конституции необходимого «нравственно-религиозного» воспитания для каждого ребёнка, что в конечном итоге на практике сводит заявленную свободу вероисповедания на «нет».
С религиозным всё ясно, но как выглядело нравственное? Ценностям, господствовавшим до Французской Революции, давалась новая жизнь через положения о поддержке и культивировании искусства государством: идеализировалась габсбургская монархия, в архитектуру возвратилась мода на барокко, а в изобразительное искусство — мотивы антитурецкой борьбы XVI-XVII вв. Культура была вырвана из времени.
Всё это — яркое свидетельство восприятия Дольфуссом и Шушниггом установок христианской субсидиарности папских энциклик, позиции отрядов Heimwehr, а также следующих этому духу идей философа Отмара Шпанна. Его работы частично компенсируют небогатый исторический опыт Сословного государства и несомненно требуют перевода и глубокого изучения современными русскими интеллектуалами.
Действительно, более последовательную антилиберальную, антикоммунистическую, консервативную политику в послевоенную эпоху не найти. И сам народ, в любви к которому клянётся националист, занимал в ней центральное положение: в Конституции Сословное Государство прямым текстом утверждалось «christlich-deutsch». Вообразите себе для сравнения современную Россию с конституцией, которая говорит, что «Россия — христианское русское государство». И какова же в итоге оказалась позиция местных националистов по отношению к такой политике?
Они были представлены в Австрии т.н. «deutschnationale», которые придерживались пангерманистских и преимущественно нацистских взглядов — это означало постоянную саботажную и диверсионную деятельность против правительства в пользу Третьего Рейха. Так, в июле 1934 года ими была предпринята попытка переворота с целью последующей аннексии Австрии, в ходе которой канцлер Энгельберт Дольфусс был убит Рудольфом Прохаской.
Что в истории Сословного Государства более характерно — нацистские танки на улицах Вены или пуля местных нацистских же путчистов, пущенная в Дольфусса в июле 1934? Был ли логичен и последователен Прохаска, стреляя в того, кто ещё менее полугода назад разгромил восставшие вооружённые отряды соцдемов в Вене и запретил партию? Будучи частным примером интегрального националиста — абсолютно.
Каким бы консервативным не был националист и сколько бы у него не было точек соприкосновения с реакцией, от идеи нации, общества Модерна и философского обоснования моносубъектности он не откажется. Националист не представляет консервативные ценности по умолчанию, но приобретает их со стороны. При последовательном подходе они взаимоисключающи. Об этом всегда нужно помнить.
Но чем меньше в мировоззрении националиста будет консервативных элементов, тем больше он будет склонен к интеллектуальной и ценностной всеядности. В более удачном случае он двинется в сторону интегрального национализма. В другом — более характерном для нашего времени — в сторону заигрывания с вырожденческими революционными идеями и практиками.
Стоит ли удивляться, в таком случае, тому, что первое лицо русского национализма последних десяти лет, исповедующее национал-демократические взгляды, прямым текстом признаётся, что симпатизирует Российской Империи, потому как она находилась на пути становления «нормальным национальным государством»?
Нет. Факт заключается в том, что Российская Империя до последних дней воплощала в себе прямую противоположность националистической идеи.
Тысячелетняя историческая Россия, рядом с Австрией и Пруссией, возглавляла военную коалицию против первого в европейской истории национального государства, генералиссимус Суворов совершал свои подвиги, громя войска националистов. Войска националистов вторглись в Россию в 1812-м, положив начало Отечественной войне, сравнимой в своей отчаянности и высоте ставок лишь с военными кампаниями Смутного времени, а офицеров-победителей «императора французов», заразившихся его идеями, на Сенатской площади расстрелял русский царь.
В силу того, что Учредительное собрание так и не смогло выполнить своё предназначение, общее юридическое равенство всех русских людей было утверждено 23 ноября 1917 декретом ВЦИК «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» и одобрено СНК РСФСР:
«1. Все существовавшие доныне в России сословия и сословные деления граждан, сословные привилегии и ограничения, сословные организации и учреждения, а равно и все гражданские чины упраздняются.
2. Всякие звания (дворянина, купца, мещанина, крестьянина и пр., титулы — княжеские, графские и пр.) и наименование гражданских чинов (тайные, статские и проч. советники) уничтожаются и устанавливается одно общее для всего населения России наименование — граждан Российской Республики».
Таким образом получается, что первое национальное государство на территории России было учреждено большевистской властью. Но уж к сожалению современных русских националистов, в конечном итоге было принято решение в пользу нации советской.
Советская нация, вопреки всем насмешкам, была в этом контексте абсолютно такой же новой исторической общностью, как и «бельгийцы», «батавы» или «американцы»: между эфемерными големами, которых предлагают лепить гражданские националисты нет никакой принципиальной разницы — в рамках этого подхода значение этнокультурной принадлежности всегда стремится к нулю. Об этом современные нам националисты вспоминать не любят, ведь разница заключается лишь в объекте той или иной националистической идеи — какую мы выплавим нацию и из кого?
Для возражений этому тезису нет оснований — попытка противопоставить национализму интернационализм в этом контексте бессмысленна: принципиальный конфликт между ними лежит во внешнеполитической плоскости и заключается в различном видении места всех иных наций в этом мире, а также началах совместной организации. Здесь, безусловно, интернационалисты занимают более эгалитарную позицию.
Однако, что касается внутренней организации общества, они абсолютно солидарны с националистами: в обоих случаях власть рьяно утверждает и сохраняет моносубъектность, что делает Интернационал не чем иным, как союзом равных наций. Так, по ключевому вопросу, компромисс националиста с интернационалистом остаётся, хоть и с горем пополам, но возможным. Компромисс же с реакционером, как мы уже убедились, исключён по определению.
Действительно, если русский националист и может симпатизировать исторической России, то разве лишь в том, чем она никогда не была. Только дополнительные идеи или ценностные установки позволят националисту найти точки соприкосновения с началами, на которых Россия покоилась, и отказаться от идеи, согласно которой историческая Россия нормальным государством не была. Только так националист сможет не допустить дальнейший дрейф влево, который, так уж и быть, сохранит ярлык «русские».
Но эта проблема не заканчивается на одном лишь дрейфе и поднятии на знамёна «национальных русских феминисток», «героических русских революционеров» или ещё чего иного. Проблема заключается в том, что если русская традиция и русская культура как содержание и смысл русскости не являются ценностью и могут быть выхолощены в угоду сохранения моносубъектности, то даже самый красивый паспорт с записью «русский» теряет значение практически целиком.
Если русским может быть всё, значит русское — это ничто.
