Прощай, Чечня!

Автор — Артём Чепкасов

Жанр: реализм

С постановкой отмытой до блеска техники в холодные боксы, а по большей части различными командирскими докладами всем и вся да обо всём, управились аккурат после полуночи. Про полагающийся в мирных воинских частях в столь позднее время отбой никто в этот стылый мартовский вечер и не вспомнил. Всё равно же не уснут. Эдакое событие – дивизия наконец-то вернулась.

Но как только вокруг стихли работы, и все замерли в строю, чумазые, вымотанные, а счастливые да попыхивая паром изо ртов, от неё не осталось и следа. От радости, захлестывавшей всё больше и больше и уже не позволявшей ровно дышать по мере того, как длиннющий состав с надписями едва ли не на всех вагонах: «Прощай Чечня» невыносимо медленно подтягивался к заветной станции. Потом до вечера разгружали с платформ тяжёлые, неповоротливые боевые машины, сменяя друг друга на короткий передых, выносили ящики с боеприпасами и прочей матчастью, после чего триумфально двигались нескончаемой колонной через весь городишко в сопровождении гаишников к пункту постоянной дислокации воинской части.

Полторагода года назад, в сентябре, день в день, на вокзал отсюда уходили тоже ночью. И самыми первыми из округа, потому что не просто мотострелки, а гвардейцы. Война тогда только – только началась и кому, как не им во главе федеральных сил, вновь следовало заходить в пугающую свежей памятью о последней мясорубке Чечню. Однако уезжали скрытно и без проводов. Матерям, да и то не всем, и жёнам, у кого те имелись, только и шепнули, что на учения. Никто из родных, само собой, не поверил - с августа все первые новости шли только из Дагестана. Но, всё понимая, дорогие офицерам и контрактникам с прапорщиками их женщины промолчали, не дав воли и слезинке. Оттого-то каждый и изнывал теперь в шеренгах от нетерпения, и Виталий сразу же, как только услышал: «Разойдись», обратился к ротному:

– Товарищ капитан, я тоже…

– Что тоже?

– До дому. Соскучился.

– Не понял, сержант. У тебя же нет никого. Тебя же вон даже не встречает никто…

– Да, есть у меня, мать, – перебил Виталий. – А не встречает, так мало ли. Вот я и хочу туда – обратно быстрее сгонять, узнать, что к чему там.

– Нет, сержант, давай-ка уж до утра. Я роту на тебя хотел оставить, а то срочникам куда без догляду-то, наворотят тут делов спьяну…

– Товарищ капитан, – протянул Виталий, но жалобно не получилось.

– Не канючь, сержант. Я же думал ты сирота, все так говорят за тебя, да тебе и не писал никто ни разу даже, и сам ты тоже никому…

– Товарищ…

– Да, пойми ты, я бы сам с ротой остался, но меня-то встречают. Жена вон, дочка. И взводных наших тоже. Давай до утра, а, Виталь? А там разберёмся…

– Есть, разобраться утром, товарищ капитан.

Спорить с командиром роты было бесполезно. Виталий это знал и, негодуя сам не понимая на кого больше: на себя ли, на ротного, а то и на мать, быстро пошёл в казарму.

О том, что едет на Северный Кавказ, Виталий никому не говорил.

Матери было всё равно. После похорон отца, что случились перед самым призывом единственного сына в армию, она с редкими перерывами пила со всеми подряд. Так что, скажи Виталий ей о командировке, и эта весть стала бы всего лишь очередным удобным поводом бухнуть да прослезиться – мать сына на войну провожает. И тут же забыть из-за чего накатила очередной стакан. Точно так же ведь и на проводах было. Да и потом, зная, что Виталю оставили служить в родном городе, мать за всё лето ни разу его не навестила. И на присяге тоже не была. А потому после всех положенных по случаю воинской клятвы торжеств Виталя, насилу отпросившись у командира в первую увольнительную, мчался к дому, громыхая тяжёлыми кирзачами на всю округу и уговаривая себя же не волноваться. Впрочем, волноваться было и не о чем – пьяная вдрызг мама спала и когда Виталий кое-как добудился её, отборным матом послала его куда подальше, гордо заявив, сын дал слово, быть Родине верным всегда и везде, вот она и пригубила винишка чуть-чуть. Имеет право - настоящего мужчину вырастила. Кровинушку свою в солдатской новенькой форме она попросту не узнала, и Виталя к ней больше ни разу не ходил, вызывая тем самым непонимание сослуживцев – служба-мёд: дом за забором, жратвы завались, постель нормальная, человеческая и гуляй не хочу, а он безвылазно торчит в дивизии. Но зато все приняли, как должное, когда Виталий вместо долгожданной демобилизации из опостылевшей вечной своей непролазной грязью Чечни, подписал контракт и остался в горячей точке. Да и не до того было, чтобы удивляться – в те дни дивизия как раз в полном составе перескочила от Шали, где гнила с поздней зимы, поближе к Шатою. Кругом всегда невидимые боевики, густая зелёнка и горы до самых небес, через которые рукой подать до Грузии.

Друзья: один со школы, другой из технаря. В армию оба ушли вместе с ним и адреса их воинских частей Виталя помнил наизусть: Миха на Тихоокеанском флоте, как и мечтал, а Серый в Подмосковье во внутренних войсках. В самом начале службы, ещё до войны он по разу им написал. И Миха, и Серый ответили вскоре, тоже день в день, как и уходили в армию. И стало ясно, писать друг другу не о чем – всё у всех одинаково. Служба солдатская.

Девушка у Виталия, конечно же, тоже была. А как без неё в восемнадцать-то с половиной лет? С грустным, как зимнее море именем Марина и такими же грустными карими глазами. Дружили с техникума. Пару раз целовались, жарко обнимались в тёмном подъезде, но не больше того. Марина была сиротой, жила с бабушкой – колясочницей и практически всегда была занята, а потому не до глупостей ей там всяких с по-настоящему взрослыми отношениями. И можно ли было назвать её своей в полном понимании этого слова, Виталий никак не мог решить. Вернее, решил: вернётся с войны, тогда и скажет ей всё, а она пусть отвечает, хочет с ним дальше или нет. В Чечне на отдыхе между боевыми выходами, он несколько раз принимался писать ей письмо, но, не зная, что же рассказать на замусоленном листочке в клеточку, сочинения о своей первой и единственной любви так и не закончил. И в свободные минуты Виталий боялся вынуть из кармана фотокарточку Марины да взглянуть на неё. Казалось, если достанет и посмотрит, то девушка сразу же окажется рядом с ним в ротной палатке и начнёт задавать вопросы, ответов на которые он не знал. Но порою он всё же набирался смелости и неотрывно смотрел на фото, тщетно пытаясь понять, любит или нет? Он её, а она - его? Да и Марина рядом не появлялась и ни о чём его не спрашивала. И в подобные, самые мучительные для него мгновения, Виталию становилось ясно, девушка о нём даже и не вспоминает. Но чего он ждал, уехав в неизвестность тайком? А с другого боку, что он должен был ей сказать, уезжая? Чего такого пообещать, если не знал, вернётся ли и не понимал, есть ли между ними то чувство, от коего люди способны на любое безрассудство?

Но вот пришёл час окончания войны, и он вернулся. Живым.

Виталий ехал по родному городу в колонне и с то угасающей, а то оживающей надеждой выглядывал из кабины Урала. А вдруг и она, Марина, здесь. Среди вот этих вот девчонок и женщин по обочинам, что плачут от одновременных радости, горя и жалости, счастливо шепчут, повторяя написанное на бортах огромных военных машин: "Прощай Чечня" да бросают под колёса охапки цветов. Да, Марина точно здесь, просто он её в толпе не видит. Много хороших людей вышло их встречать - от повальной безработицы и повсеместной невыплаты зарплат, половина городка, если не весь, служат и работают в дивизии. Не сам кто-то, то обязательно родственник или товарищ. Дивизия, по сути, и была всем этим городком. И Марина, верное слово, приходила к КПП, спрашивала о нём, и ей, разумеется, сказали, что он уехал в Чечню. И всё это время Марина верно ждала. А не писала потому что не знала толком, куда. Да, и никто не знал.

Поначалу дивизии предстояло бить бандитов в Дагестане, вместе с остальными частями, принявшими на себя первый удар хаттабовцев, но уже в пути следования, её внезапно перекинули в Кизляр близ Моздока, где до самого последнего дня необычайно тёплого и сухого октября торчали в резерве. И лишь в ноябре, растянувшись на много километров от Осетинской границы, походным порядком выдвинулась к северным окраинам Грозного – и половину зимы на Терском хребте под еженощным снайперским огнём чехов. Никто не знал, чем закончится блокада чеченской столицы, но боевики в итоге из города ушли и попали в жуткую ловушку. Война - кто кого обманет, тот и победил в сражении. Честность на современной войне - это для книжек. А дальше были Гудермес, Аргун, Шали и Сержень-Юрт. И везде в гвардейцев стреляли, а они отвечали. Война - и где уж тут письмам доходить до солдат. Прямо как в той песне. То, что другие бойцы почту получали исправно, Виталия не смущало. Ровно до тех пор, пока колонна не вернулась в часть.

Его одного не встречали. Его одного не ждали. О нём все давно забыли.

Тщательно проверив комнату хранения оружия и сверив все номера автоматов, Виталий провёл ленивую поверку личного состава. Скомандовав «отбой», он приказал дежурному по роте, строго следить за порядком в расположении и ушёл-таки в самоволку. Через знакомую ещё с довоенных времён дыру в заборе на дивизионном хоздворе. Контрактник, а как срочник, но ему даже понравилось. Он быстро шагал по улицам обезлюдившего ночью, и что самое небывалое, целого города и постоянно оглядывался, прислушивался. Знал, его не остановят, но так ему было привычнее. Словно и не было полутора лет войны, а его самого только вчера призвали во солдаты. И всю дорогу до дома думать именно так ему было спокойнее и радостнее, пока не пришёл к кирпичной четырёхэтажке, где в правом окне третьего её подъезда горел свет.

От волнения Виталий не сразу нашёл в карманах бушлата пачку папирос. Трясущимися рукам прикурил, но тут же выбросил окурок и, громко хлопнув дверью подъезда, через две ступеньки взбежал на последний этаж. Свет горит в кухне. Мама знает, что он вернулся и ждёт его, наготовила всякого вкусного. И Марина, ясное дело, в гостях у неё. Тоже ждёт, волнуется, почему так долго нет любимого - война-то кончилась, дивизия вернулась, потеряв за все бои больше сотни лучших своих солдат и офицеров.

Не думая о том, что никогда не говорил Марине свой адрес, Виталий одёрнул форму, поправил шапку и сначала тихонько, а потом громче и ещё громче постучал в обитую облезшим дерматином дверь. Открыли сразу, но соседи. Антонина Фёдоровна - заспанная и бывшая учитель химии у Виталия, безразлично взглянула на него.

– Стучи, стучи. Дома она, я видела. С возвращением тебя.

– Спасибо, – всего и успел ответить Виталий уже закрывшейся двери и, понимая, что пришёл зря, со всей злости дважды пнул по родной двери.

Ему опять не открыли. Он снова достал папиросы и, спустившись на пролёт к окну, закурил. Курил долго, а когда в горле нестерпимо засаднило, стал медленно спускаться вниз и вдруг услышал до боли знакомый щелчок дверных замков.

– Э, служивый… Слышь, в натуре… Ээ, брат, закурить дай…

Виталий обернулся. На пороге его квартиры стоял незнакомый ему маленький, лохматый мужик в семейных трусах и с голым торсом, сплошь исколотым синющими церквями, да ещё какой-то арестантской живописью.

– Ты кто? – поднялся Виталий обратно. – Мать где?

– Чё? Какая мать?

– Моя мать, – Виталий приблизился вплотную, посмотрел в глаза. – Хозяйка квартиры.

– Ааа, Зинка что ли? – пахнуло сильным перегаром. – Так, тама… Дрыхнет… Закурить, говорю, дай…

– На, – Виталий сунул пачку в растопыренную руку мужика и шагнул через порог.

– Ээ, а ты куда в натуре? Ты кто? Стой, слышь…

Виталий не слушал и, не разуваясь да не найдя матери в двух тёмных комнатах, нестерпимо воняющих чем-то кислым, прошёл в кухню. Мама была здесь. Сидя за столом на краю старой табуретки, она спала, уронив всклокоченную голову на опухшие руки, по которым шустро разгуливал таракан, не в силах принять решение, с какой из многочисленных крошек ему стоит приступить к трапезе. Водки, оставшейся на самом дне бутылки, насекомое очевидно не желало и милостиво оставляло её непутёвым хозяевам.

– Мам, – коснулся Виталий родной руки, сняв шапку и убрав её на подоконник зачем-то застеленный старыми газетами.

– Ты чё тут делаешь, а? – послышалось из-за спины и к тошнотворным ароматам непрекращающихся пьянок прибавился папиросный дым. – Чё ты к ней пристал, в натуре?

– Мам. Мама, это я, Виталя, сын твой. Я вернулся, мам.

– Чё? Витёк, ты что ли? – не веря в услышанное, взвизгнул мужик. – Ты откуда?

– Заткнись, я не Витёк, – процедил Виталий, не оборачиваясь и продолжая легонько тормошить мать.

– Ой, этот… Как тебя тама? Виталик, во, да, Виталик, точно, да… Ну, не обижайся ты, чё ты в натуре… Ну попутал, подумаешь…

– Сыночка, – мать, которую казалось ничем уже не разбудишь, неожиданно подняла голову, но вовсе не удивилась.

– Сыночка, сыночка, – передразнил мужик. – Ты же болтала, его это, того, в натуре… В Чечне кокнули…

– Отстань, – отмахнулась мать. – Значит, ошиблась. Не убили и хорошо…

Она встала с табурета, крепко, по-родственному, обняла Виталия и попробовала заплакать, но у неё не получилось.

– Кушать хочешь, сынок?

– Да, можно…

– А я щас быстро, сыночка… У меня пельмешки есть, с майонезом, с кетчупом… Всё, как ты любишь, я помню… Будешь, да?

– Буду, – согласился Виталий и грубо забрал у мужика свою пачку с папиросами. – Только, мам давай в комнате поедим, телек там включим, посмотрим, а то грязно у тебя тут. И этого пассажира, мам, гони отсюда.

– Э, слышь… Кого гони? Меня гони? Тебя гони… Оборзел, в натуре…. Ты кто такой здесь?

– Не ори, – прикрикнула мать на мужика и копаясь в морозилке неимоверно тарахтящего холодильника. – Я щас быстро, сыночка, я быстро. А гнать Сеню не надо. Сеня мой муж.

– Который по счёту? – ухмыльнулся Виталий. – Ладно, не суетись, мам, я в дивизии поем.

– Нет, нет, нет, – вцепилась мать в рукав бушлата, швырнув начатую пачку пельменей на стол так, что несколько вывалились на давно немытый пол, и она их тут же кинулась собирать да складывать обратно в пакет. – Ты что, сынок, я тебя столько ждала, а ты уже уходишь.

– Я не пойму, ты меня мёртвого ждала, в цинке, чтоб пенсии тебе подкинули, или живого всё-таки…

– Живого, конечно, живого, ты что такое говоришь, сыночка? Глупости какие. Сене спьяну послышалось, он и болтает…

– Чё спьяну? Чё спьяну, в натуре? – возмутился новый мамин муж, самодовольно пошкрябывая нестриженными ногтями впалые брюхо и бока. – Сама же гово…

– Не ори! – снова потребовала мать ртом без передних зубов и принялась безуспешно стаскивать с Виталия бушлат. – Вы, сыночка, с Сеней пока проходите в комнату, проходите. Поговорите там, познакомьтесь, он хороший, он тебе понравится. Он знаешь тоже сколько всего повидал по тюрьмам-то да по зонам?

Виталий чувствовал, лучше бы ему уйти, но взгляд её, маминых, таких родных, таких влюблённых в него и вместе с тем таких обеспокоенных за него серых глаз, остановил. Точно так же она смотрела на него, когда маленького купала в ванной и когда лечила от гриппа, и когда он на той табуретке, где она теперь спала, стоял у новогодней ёлки да взахлёб читал стихи папе - Деду Морозу.

Виталий остался и первым прошёл в совершенно пустой зал с ободранными в нескольких местах обоями и до слёз скрипучими полами. Нащупав по памяти выключатель, Виталий ненадолго зажмурился от яркого электрического света, а когда открыл глаза, телевизора на его прежнем месте, как и тумбочки из-под него, не увидел. И нигде их не было. Однако спросить, куда всё подевалось, Виталий не успел – в комнату, крепко зажав под-мышкой полную бутылку водки, а в руках держа вилку с двумя вымытыми стаканами и двухлитровую банку с мутным рассолом, в котором барахтался одинокий, но большой огурец, по-хозяйски вошёл Сеня.

– Ты садись, садись, – указал Сеня на разложенный промятый диван, который Виталий помнил с детства, хоть со временем тот и стал совершенно неузнаваем. – Не стесняйся, чё ты в натуре... Будь, как дома, не забывай, что в гостях…

Глядя, как Сеня, поставив банку прямо на пол, ловко разливает водку из бутылки по стаканам, Виталий послушно сел.

– Ты там, в Чечне своей кем служил? – Сеня протянул Виталию стакан.

– Сначала помощником гранатомётчика, а потом, как контракт подписал, замкомвзвода назначили. А ты давно с матерью?

– Давно. Пятый месяц, – кивнул Сеня и скомандовал. – Ну, давай, за возвращение твоё, солдат, да… Прощай, Чечня, в натуре…

Пить Виталий не хотел. Нет, хотел, даже мечтал об этом и не раз видел во снах, как приходит с войны домой, где ему все искренне рады. Где его ждали и где его любят. Но так, как получалось на самом деле, Виталий пить не хотел.

– Ну, ты чё жмёшься, в натуре, сынок? Ты папку слушать должен. Я если с мамкой твоей живу, то папка тебе, – презрительно усмехнулся Сеня, присев на корточки подле Виталия и уже выпив, не закусывая, тут же налил в стакан снова. – Чё ты? Давай, давай, за возвращение твоё, за пацанов твоих убитых. Сам убивал?

На последний вопрос Виталий не ответил и выпил вперёд Сени.

– А я убивал, в натуре. Понял, сынок? – Сеня опрокинул вторую рюмку и, пристально посмотрев в глаза Виталия, как можно зловеще процедил. – Я убивал, слышь, сынок... Мне человеку кишки выпустить, раз плюнуть, понял?

– Понял, – Виталий, уже и в самом деле всё поняв о собеседнике, взял у него бутылку и сам налил себе в стакан до трети. – Мам, пельмешки-то скоро там?

Мать не ответила, и Виталий встал с дивана.

– Ты её ща не зови, не надо, – поднялся и Сеня. – Я ей сказал, не ходила чтоб покудова к нам… А, ты вот выпей лучше ещё и со мной поговори, давай, да… По-мужицки, в натуре…

– Ну, давай поговорим, – Виталий выпил водку большими глотками и ловко выудил из банки огурец.

Откусив сразу половину, пережёвывал и внимал собеседнику.

– Как жить будем, сынок? Хату как делить, в натуре? Я, значит, пассажир, ты базаришь? А ты сам кто тут? Ты чё сюда припёрся? Ты где был всё это время, а, в натуре? Не было тебя тут, а я был и как бы пообвыкся уже. Мамку твою люблю, от других там всяких – сяких оберегаю, пока ты не понятно где и за что воюешь… Потому, как я скажу в этом доме, так в этом доме и будет…

– Не, не будет. Я-то вернулся и надобность в тебе отпала, папаша, – ухмыльнулся Виталий, покрепче сжав горлышко бутылки.

– Э, не, ты мне, в натуре, не хами, щегол…

Костлявой руки до горла Виталия Сеня протянуть не успел. Виталий первым разбил бутылку о голову нового мужа матери и по небольшой комнате стремительно расползся противный запах сивухи.

– Ты, чё, в натуре творишь?! – заверещал Сеня, вытирая одной рукой с пропитой морды кровь с водкой, а другой нашарив на полу осколок стекла. – Я тебя порешу ща, сука!

Но встать с пола он не успел. Виталий, словно опять оказался в горячке жаркого боя, схватил мужа матери за волосы, со всей силы рванул на себя и ударил головой врага об пол. Дикий крик оглушил его, но не остановил.

– Я тебе не сынок, – Виталий схватил противника под мышки и выволок в коридор. – Пошёл вон из моего дома.

– Ну, всё, хана тебе, в натуре, отвечаю, – пообещал Сеня.

Страшно не стало, а вот злость обуяла ещё сильнее. Со всего маху Виталий пнул Сеню по голове. Затем опять подскочил к нему, уже предсмертно хрипящему, всё так же легко поднял его под мышки и вытащил на лестничную площадку, где, сам не издав ни звука и затаив дыхание, несколько раз ударил безвольной головой соперника о бетонный пол. Чужой крови, что забрызгала его, Виталий уже давненько не боялся и когда Сеня окончательно затих, он спокойно уселся рядом с ним на ступеньку да задымил папиросой, даже не думая о том, что убил человека. Снова убил.

– Никого ты, сявка подшконочная, не убивал. Те, кто убивали, никогда сами об том ни с того, ни с сего не скажут, уж я-то знаю.

А убивать Виталию приходилось. Ровно год назад, прошлой уже зимой. Под Автурами, когда на очередной зачистке из неприметного окна, заколоченного досками, вдруг автоматной очередью навсегда свалило старшину роты и с ним ещё двух солдатиков. В считаные секунды Виталий, оставшись один и ещё никогда не видевший врага столь близко, выхватил РПГ у корчащегося от боли в простреленных ногах своего первого номера, машинально сунул в трубу заряд и выстрелил в окно. И только потом оттащил раненого, потерявшего сознание, напарника в укромное место да там, перевязывая, и осознал, что только что убил. И сразу нескольких. А потом ему за это медаль дали. И мёртвый Сеня теперь для Виталия был просто поверженным боевиком. Ну, потому что иначе Сеня убил бы его, а ему умирать нельзя - у него солдатики один моложе другого и тоже, как и он, здорово покусанные войной да оттого бешенные. И ему край до подъёма в роту надо вернуться, проследить что там и почему, а то как потом ротному, с которым всю войну вместе.

Из своей квартиры выглянула всё так же заспанная Антонина Фёдоровна, мельком посмотрела на обоих и тяжело вздохнула:

– Ох, и ты туда же, Виталик. За что воевал тогда? Чтобы лакать эту гадость с этим вот… Тоже мне, нашёл себе нового отца…

Заметив кровь и, несомненно, обо всём догадавшись, Антонина Фёдоровна молча закрыла дверь.

Виталий встал, неспешно вернулся в квартиру, зашёл в кухню, где, опять сидя на краю табуретки, тихо плакала мать и взял с подоконника свою шапку.

– Он добрый и не убивал никого, – прошептала мать, всхлипывая. – За кражи сидел. Подумаешь, попонтоваться хотел, себя перед тобой поставить…

– Об этом я и без тебя догадался, – Виталий допил остатки водки из той бутылки, что давно все забыли на столе. – На кого ты вот отца променяла, объясни мне. Лучше бы одна дальше жила.

– Ну, убей меня теперь, сынок! Убей! – взревела мать. – Убей, ну же! Это же так просто, так легко, человека раз и туда, в могилу, да… И кто вас, убийц, только в мирную жизнь пускает обратно из этой Чечни, проклятой?! Зачем?! Чтобы вы и здесь тоже убивали?!

Виталий хотел сказать матери, что она дура и пропила все мозги, но не стал, а, напялив шапку да подняв ворот бушлата, вышел из родной квартиры, наверняка зная, в этот раз навсегда.

Прекрасно помня родной город, Виталий совершенно его не узнавал и периодически отпинывая со своего пути снег, долго брёл притихшими дворами, сам не зная куда. Много раз останавливался и курил, без особого интереса оглядывая такие знакомые с детства, но уже давно ставшие чужими, здания. Действительно, а зачем он вернулся? О том, что будет дальше, Виталий и вовсе не задумывался, но вот зачем пришёл с войны – этот вопрос, заданный мамой, которая вряд ли знала, для чего живёт сама, безжалостно сверлил обиженное самообманом сердце.

Как Виталий оказался у дома Марины, он и сам не понял, но разглядывая все его сплошь тёмные окна куда с большим трепетом, нежели час назад светящееся окно в родной кухне, узнал он этот дом тоже сразу. Вошёл в подъезд. Второй этаж направо, секундное размышление, надо ли, и уверенный нажим на кнопку электрозвонка. Трель по ту сторону двери не умолкала, пока оттуда не послышались лёгкие шаги.

– Кто?

– Я Виталий. Марину позовите, пожалуйста.

Прежде чем бесшумно отвориться, дверь, будто бы была живой и, в отличие от Виталия могла ещё сожалеть о содеянном, о чём-то долго думала, а потом сказала голосом Марины:

– Уходи.

– Не уйду, пока не поговорим.

– О чём?

– О нас.

– Нет никаких нас, Виталя. Я замужем давно.

– А чего же тогда ночью сама к двери подходишь, а не муж, – зло ухмыльнулся Виталий. – Открой, Марин. Нет никакого мужа, я же знаю.

– Нет. Уходи, а то милицию вызову, муж как раз на смене, его наряд быстро приедет.

Больше они не разговаривали, но и он, и она долго ещё стояли по обеим сторонам закрытой двери, и каждый верил, что кто-то из них уже сдался первым. Или Марина – любимая жена неизвестного милиционера, пошла досыпать, или Виталий, никому ненужный в целом свете, снова ушёл в холодную весеннюю ночь. И первым всё-таки оставил в покое притихшую в нерешительности дверь он. Но, спускаясь по ступеням, слышал, она открыла дверь, вышла на площадку и молча провожает его грустным взглядом. Таким же, как и её имя. Оборачиваться и возвращаться он не стал и снова долго курил.

И лишь когда пачка папирос опустела, Виталий решился. Миха – школьный дружок жил в соседней с Марининым домом девятиэтажке, и пока он откроет дверь, ждать не пришлось.

– Виталька! Кореш! Ничего себе!

– Да, не кричи ты так, домашних перебудишь, – с трудом освободившись от неловких, но искренних объятий, Виталий облегчённо выдохнул тому, что хоть кто-то в эту длинную ночь бессмысленного его возвращения домой, по-настоящему ему рад.

– А нет никого, – заявил Миха, пропуская гостя вперёд. – Предки меня как женили, так дом в деревне прикупили и умотали туда старость коротать, а хату мне оставили.

– Ааа…

– А жены тоже нет. Ушла на временное проживание к родителям, пока я не повзрослею. Ей лучше с ними, чем с моим компом.

– Всё так же геймишь? – опять улыбнулся Виталий, раздеваясь.

– Ну, так, – уклончиво ответил друг. – Знаешь, пока по морям да океанам бороздил, новые геймухи вышли, интересно так погонять. Сейчас игровая индустрия начинает развиваться только и я боюсь представить, что дальше будет. Одно слово, искусственный интеллект, это тебе не тетрис. Я даже сам подумываю, взяться и создать какой-нибудь крутой шутер, но пока в основном работаю, а играю редко.

– А где робишь? – Виталий оглядел длинный широкий коридор, в котором они ещё первоклашками играли в прятки, с удовольствием прячась друг от друга во встроенных шкафах. – А ничего, смотрю, не изменилось.

– Вит, чтобы что-то изменилось, деньги нужны, а их нет пока. Но ничё - ничё, дайте срок и всё будет, и деньги, и ремонт, и жена тогда вернётся. Да, ты проходи, проходи, чего в коридоре торчать. Я ща организую по-бырому чего на стол нам.

Виталий прошёл в зал, с удовольствием отметив, что родители друга всегда, даже после дефолта, умели жить на широкую ногу. Квартира кооперативная, улучшенной планировки - некогда мечта его матери.

– В новой фирме я вкалываю, Вит, по ремонту компов как раз. Не раскрутились, правда, пока ещё, но ничё – ничё, дайте срок, – радостно бубнил Миха из кухни. – Так что, если надумаешь себе брать…

– Не, я не надумаю. – прокричал Виталий, поудобнее усевшись в кресло. – Мне больше по старинке нравится. Классика: тачки, тёлки, дискач, дача с шашлычком и банькой. Деньжат привёз немного, посмотрю, на что хватит…

– А ты чего в крови-то весь? И бушлат, и штаны вон, и руки, – беззаботно спросил Миха, вернувшись в комнату и поставив на журнальный столик бутылку коньяку да блюдце с дольками лимона в сахаре.

– А, да, это я подрался только что на улице. – оглядел Виталий свои руки так, как будто впервые увидел на них кровь. – Пошёл до Маринки, а там гопники какие-то прицепились. Закурить им дай… Ну, я и дал…

– Понятно. Как был баюном, за любую несправедливость в драку без лишних слов, так и остался. Иди тогда в ванную, умойся хоть, полотенце любое там бери, а я пока пельмени поставлю. У меня майонез, кетчуп есть. Всё, как мы любили до армии…

– Да, и в армии тоже, – Виталий громко засмеялся.

– Ну, не знаю, как в пехоте, а у нас на корабле пельмени только офицеры трескали, хотя и нам, матросам, грех жаловаться, кормили тоже не обидно, – поддержал Миха и вдруг спросил совсем серьёзно. – Виталь, а ты же оттуда приехал?

– Откуда? - перестал Виталий смеяться.

– Ну, оттуда, из Чечни, да? Я слышал, дивизия наша сегодня совсем вернулась. У меня с работы там бегали, встречали своих, а мне встречать не кого, так я и не ходил. Слух был, что убили тебя там.

– Так это только слух, – вздохнул Виталий, направляясь в ванную.

– Это да, всего слух. А вот бы и с Серым также, чтобы тоже только слух, – проговорил Миха тихо, но Виталий остановился и развернулся.

– А ты не знал, да, – понял Миха и открыл коньяк. – Я рюмки забыл принести, так давай из горла прям. За Серого. Ты первый давай…

Выпили по очереди. Миха сморщился и закусил, Виталий не стал.

– По весне, в том году ещё. На мине, в ошмётки, а что собрали, то в цинке привезли, но отец его здесь, в нашем морге просил, чтоб вскрыли гроб. Он это, Серый, точно… Под Шали где-то всё случилось.

– Под Шали? Я тоже там был…

– Да, вы все там были, – вздохнул Миха. – Там Чечни-то той, меньше нашей области, а со всей страны туда армию согнали. Зачем? Не могли парой дивизий справиться? Таких, как вот твоя, к примеру, гвардейская?

– Значит, не могли. А что и зачем было, время покажет, – Виталий вдруг ощутил, что совершенно трезв и пить не хочет. – Ладно, пойду я, Миха.

– А пельмени?

– Не надо, меня матушка ими досыта уже накормила.

– Заходил? – усмехнулся Миха.

– Да, – усмехнулся и Виталий.

– Пьёт так же?

– Нет, бросила.

– Врёшь.

– Вру, – кивнул Виталий. – Но это никого не касается абсолютно.

– Так оставайся, посидим, закусим, поговорим.

– Нет, Миха, мне в дивизии надо быть. Я так-то там за старшего сегодня в роте, а сбежал, прям как мальчишка, ей богу. Вас всех увидеть хотел, – Виталий решительно встал с кресла. – Я сильно скучал по вам на той войне, но теперь, извини, вижу, что разные мы и не по пути нам дальше.

– Не городи ты ерунды и остава…

Миху прервал звонок в дверь, и он машинально взглянул на настенные часы.

– О, а кого это черти принесли в четыре утра? Прям как фашисты в сорок первом…

Миха протопал в коридор, и Виталий слышал, как он открыл дверь. Но ещё раньше он отчётливо понял, кто мог прийти и зачем. И не ошибся.

– Виталька, я что-то ничего не понял, но тут тебя спрашивают…

– Не волнуйся, дружище, – успокоил Виталий, глядя на милиционера на пороге комнаты.

– Кутепов Виталий Александрович, тысяча девятьсот восемьдесят первого года? – настороженно уточнил лейтенант милиции, впившись взглядом в Виталия и в первую очередь капли крови на нём.

– Так точно, – ответил Виталий.

– А я участковый здешний, лейтенант милиции Сергуненко. Меня коллеги попросили проверить квартирку на предмет вашего нахождения здесь.

– Арестовывать пришли?

– То есть, вы всё знаете, и всё признаёте? – не поверил милиционер.

– А чего отпираться? Вам же мать и соседка всё уже рассказали. Свидетели…

– В таком случае, собирайтесь. И побыстрее, пожалуйста, а то у меня заявок ещё много.

– Конечно, конечно, – заверил Виталий и, подмигнув ничего не соображающему Михе, степенно прошёл в коридор мимо мента.

Через секунду он, чтобы прибавилось больше силы, сцепив зубы да не обращая внимания на оторопевшего друга, страшно рычал и душил барахтающегося милиционера сзади. Когда мент обмяк, Виталий осторожно опустил его на пол и, нащупав в кобуре пистолет, сноровисто вынул оружие. Привычно проверив магазин, загнал патрон в патронник.

– Миха, ты покуда стой и не дёргайся, – направил Виталий ствол на хозяина квартиры, не включив предохранитель. – И этому полудурку помоги, как уйду, я его не до конца додавил, жить будет. Объяснишь, пусть правила зачистки изучает, а то хватило же ума, запереться одному в хату, где убийца сидит…

Продолжая держать на мушке друга, Виталий накинул на плечи бушлат, надел шапку, обулся и, спрятав концы не завязанных шнурков внутрь берцев, спокойно, не суетясь, вышел из квартиры.

– Прости, Миха! Так надо!

Друг ничего не ответил, а на выходе из подъезда Виталий увидел милицейский уазик и первым выстрелил в направившегося было к нему милиционера. Но промахнулся и следующий выстрел прогремел уже в него. Меткий, точно посередине распахнутого солдатского бушлата и лёжа в подтаявшем сугробе, чувствуя, как с каждой секундой становится невесомее, Виталий шептал лишь одно:

– Прощай, Чечня.

И окровавленным ртом, зная, что у него пробито лёгкое, улыбался тому, что наконец-то дома.