Слово о воинах света и добра
1.2.1 от 2.6.2026
Благодарности: подписчики-цари царей: Fabulous Bill, подписчики-басилеи: Mikhail Nikorich, Аркадий Гонорий, подписчики-эвпатриды: Алексей, Anton Shamray, почётные упоминания: vladimir dmitrenko, Дмитрий Булычев, froman11, Shellir
Не секрет, что такие жанры массовой культуры, как фэнтези и супергеройский комикс, склонны к крайнему редукционизму, сиречь упрощению, когда дело касается морального окраса изображаемых ими конфликтов личностей и идеологий. Любой из таковых они так и норовят свести к одному-единственному, глобальному, свершающемуся между полюсами бинарных оппозиций, простейших дихотомий, как то: добро и зло, порядок и хаос, свет и тьма, и проч.
При этом распределение по сторонам этого конфликта происходит в самой дорефлективной манере. Добром или злом там зачастую нечто объявляется исключительно авторским произволом, и не положено тут особенно рассуждать, справедлив ли был оный. Полутонам же тут нет места, существуют только крайности, и переход из одной в другую происходит легко и запросто. Зачастую попыток анализа тут нет и у самих персонажей, неиронично характеризующих себя и других как good/bad guys соответственно. ЧПОК
Так ли, в то же время, всё это оторвано от действительности и является надругательством над принципом μίμησις? Существует мнение, что подобное мировосприятие обязано своим существованием христианству, ведь эта религия издревле имела основной целью обращение в свою веру, т.е. убеждение прихожан в том, что есть только один правильный способ мыслить и жить. Все прочие же предлагалось считать ошибочными по определению, запретными и крайне дурными. Выбор же не только не допускался, но и само это слово, αἵρεσις, «ересь», стало ругательным. В том же направлении мыслили и многие прочие религии, вышедшие из того же азиатского корня. В особенности же нетерпимым был персидский зороастризм, — а точнее, ещё маздаизм. ЧПОК
Впрочем, видение мира в виде единства и борьбы противоположностей много древнее — и вообще, кажется, присуще человеку, так сказать, «по умолчанию»: в своё время Р. Эрц (2019 [1907]: 192–3) заметил, что уже у самых первобытных людей «вся вселенная разделена на два противоположных мира», «два полюса: силы, добра, жизни и слабости, зла, смерти».
Это, однако, не отменяет наивности такой картины мира, говорить о некоей особой мудрости древнего человека здесь не приходится. Впрочем, замечание о том, что действительность оказывается много сложнее, мало того, что было бы пустым резонёрством, так ещё и не до конца истиной: ведь те, кто воспринимает мир подобным чёрно-белым образом, действительно существуют, они среди нас. Это явление в психологии именуется «расщеплением» (splitting), и лучшим его примером будет пришвинская Травки, для которой «все люди были как два человека: один — Антипыч с разными лицами и другой человек — это враг Антипыча … Травке в каждом лице … виднелся Антипыч, и к каждому стремилась она броситься на шею, но по опыту своему она знала: есть враг Антипыча с точно таким же лицом». Когда мальчик, застрявший в болоте, зовёт её, Травка признала в нём Антипыча; однако когда он затем хватает её за ноги, чтобы она его вытащила, такое предательство тут же вызывает реакцию: «Так неужели же враг человека так мог обмануть?» Однако после спасения он вновь становится ласков, и уже навсегда: «Услыхав такой голос, такие слова, Травка бросила все свои колебания: перед ней стоял прежний, прекрасный Антипыч» (М. М. Пришвин, «Кладовая солнца»). ЧПОК
В случае же людей расщепление присуще преимущественно детям, которые ещё не научились разговаривать: так они в том возрасте относятся к собственным родителям, каждая мелочь в поведении которых запросто приводит к смене полярности к ним отношения. ЧПОК
Подписывайтесь на «Эллинистику» ВК, в Телеграм и в особенности на Бусти.
Однако бывает, что и взрослые люди мыслят таким образом, что считается характерным защитным механизмом ряда расстройств личности, начиная с небезызвестного пограничного (ПРЛ). Итак, это весьма незрелое и/или патологическое мышление, что заставляет в очередной раз вспомнить замученную концепцию child-savage, которая уподобляла социокультурное развитие общества онтогенезу конкретного индивида — соответственно, первобытное и прочее архаическое мышление сравнивая с детским. (Именно на таком уровне пребывает типичный англоязычный комментатор на Ютубе, всерьёз рассуждающий, является ли этот неоднозначный персонаж в этот момент уже evil, или нет.) ЧПОК
Именно так выглядит деконструкция явления в широком значении этого понятия, т.е. эдаком переосмыслении сеттинга в ключе «как оно и правда могло бы быть», усиление в нём реализма, что сейчас вообще довольно популярное и перспективное направление. Мысль о том, что герой типичного произведения в рассматриваемых жанрах — это человек психически нездоровый, не нова: например, весьма удачно в кон. 80-ых был переосмыслен в этом смысле Бэтмен. Достаточно известно и такое понятие как «комплекс героя/спасителя» (hero/savior complex).
Оригинальный автор понятия «деконструкция», Деррида (2007 [1972]: 50), замечал, что дихотомии зачастую бывают асимметричны, не равны между собой, и «один из двух членов главенствует над другим (аксиологически, логически и т. д.)», а другой ему подчиняется. Так, небытие обычно понималось как отрицание бытия, не-бытие, и только Демокрит уравновесил их, впервые заявив, что «бытие (δέν) [существует] не больше, чем небытие (μηδέν)». Это, согласно Плутарху, «означало только то, что пустое пространство существует … как самостоятельная сущность» (DK 68 B156 = Plut. Adv. Col. 4 = Mor. 1109a).
Вот и зло зачастую по-платоновски и по-христиански осмысляется лишь как отрицание добра, отсутствие его, privatio boni. Хотя бы чисто семантически: например, во французском оно обозначается словом mal, которое нередко становится приставкой-отрицанием в словах, превращающихся тем самым в антонимы. Evil, в свою очередь, этимологически тесно связано с übel, означающим незаконную трансгрессию, нечто вроде греческого хюбриса. По-настоящему же автономно зло разве что у того же маздаизма, где на равных борется с добром, а иногда даже его одолевает — что куда ближе настрою фэнтези или даже человека в принципе. Оттого и в массовом сознании могущество и роль того же дьявола куда значительнее, чем это допускают догматы христианства.
А вот для древнейших индоевропейцев эти явления были не совсем дихотомией — или, точнее, не такой, которая неразрешима. Как уже подробно рассматривалось, в компаративистике, начиная с Ж. Дюмезиля (1929), их общество принято делить на три группы, или функции, из которых нас интересуют лишь две, находившихся в диалектическом противоречии. Как замечает П. К. Кершоу (Kershaw 1997: 178), «юношество *kóryos … во всём противоположно мужчинам *teutá», и, в то время как последние строго следовали традициям и вообще всякому заведённому порядку, для первого состояние бунта против устоев было естественным и перманентным. Кроме того, подобный организованный максимализм у них сопровождался временным отказом от оседлой жизни, которой они, напротив, активно угрожали набегами и грабежами. Таким образом как будто бы возможно «добро» отождествить с цивилизацией, «зло» же — с номадическими наклонностями, что укладывается и в классическое восприятие этих явлений.
Не секрет, однако, что для юноши нормально со временем переставать быть таковым, а для представителей *kóryos, соответственно, естественным образом переходить в *teutá. Из чего следует, что зло здесь — это временное состояние, обрекаемое на переход в добро самим Хроносом. Этот процесс, если к нему присмотреться, оказывается столь изящен и выверен, что удивляться приходится лишь тому, почему от него отказались. В отдельном исследовании уже приводилось мнение Д. Энтони и Д. Брауна (Anthony & Brown, in Olsen et al. 2019: 115–7), что период подобной «дикой» жизни помогал юношам избежать в будущем ПТСРа, поскольку психологически и онтологически они тогда снимали с себя всякую ответственность за смертоубийство.
Однако всё ещё глубже, и период в облике *kóryos в целом можно назвать способом полной и тотальной интеграции т.н. Тени — понятия юнгианского психоанализа. Р. Демос (Demos 1955: 77–8) приводит его классическое определение, замечая, что тот набор ожиданий, которые общество предъявляет к личности, будучи ей приняты, «представляет собой то, что Юнг называл persona»: так назывались маски, которые использовали античные актёры. «Человек … должен выглядеть хорошим (good) … и для того подавлять свои злые (evil) импульсы. В этих условиях вырабатывается личное бессознательное», в которое изгоняется всё неприемлемое, запретное, совместно и представляющие собой ту самую Тень. Если она «игнорируется … возникают проблемы в форме неврозов. Мудрость заключается в том, чтобы признать свою Тень … [воспринимая её] как неотъемлемый компонент личности, с которым индивиду необходимо прийти к соглашению … [после чего она] становится дружественной и созидательной силой». А происходит это только когда эта сторона дихотомии перестаёт принижаться, маргинализироваться, но принимается как равноправный участник взаимодействия. ЧПОК
Как замечает Р. Авенс (Avens 1977: 199), «современная цивилизация предоставляет неадекватные возможности для индивидуации теневого архетипа, поскольку в детстве наши животные инстинкты обычно наказываются родителями». Подавленная же Тень проявляется только патологически, время от времени болезненно прорываясь через выставленные барьеры.
Этой проблемы для древних, похоже, не существовало. Ведь они не только не подавляли, но и требовали от молодняка *kóryos ни в чём себе не отказывать, когда дело касалось тёмных устремлений. Согласно М. Ф. Корецкой (2014: 53), от него ожидалось «мародерство, сексуальное насилие, бессмысленное убийство младенцев, разного рода надругательства над трупами» и т.д., в общем, «нарушение … всех табу». В конце своего пути личность, вовремя «перебесившись», окажется гармоничной и познавшей себя со всех сторон, став повелителем обоих миров.
И всё же тут зло оказывается всё тем же неравноправным членом дихотомии: это бунт, нарочитое, осознанное «как не надо», отрицание добра. Такая тьма без света не проживёт, зависит от него, а вот он на неё не обращает никакого внимания. ЧПОК
В то же время, шире, добро оказывается конформистским послушанием, зло же — нарушением порядка и вызовом нормам. И действительно, подтверждает Ницше, «в глубокой древности „злой“ означало то же, что „индивидуальный“, „свободный“, „самовольный“, „необычный“», поскольку «нравственность есть не что иное … как слепое повиновение обычаям» («Утренняя заря» I.9). И действительно, у греков слово νέος означало как «новый», так и «неожиданный», «неблагоприятный» и «злой». Он замечает, что «новое … при всех обстоятельствах есть злое, нечто … силящееся ниспровергнуть старые межевые знаки и старые формы», и «лишь старое остается добрым» («Весёлая наука» I.4). Вот почему Батай убеждён, что «выбор в пользу зла — это выбор в пользу свободы», тогда как даже самые мягкие формы обратного лишь «суть вольности в рабстве» («О Ницше» Praef. 10). ЧПОК
Кем-то вроде надсмотрщика над рабами типичный супергерой, например, тот же Супермен, как правило, и является: легко увидеть, что это охранитель, который готов лечь костьми, но не позволить нарушения установленных порядков, буквально являясь, таким образом, тем, что называется useful idiot. Ведь его основная деятельность — откровенно полицейская: он, как говорят в определённых кругах, «живёт по мусорскому закону», насаждая его, каким бы тот ни был и исповедуя совсем не утилитаристскую мораль. Такой тип, если бы комикс о нём рисовали на американском Юге до войны, например, преспокойно отлавливал бы беглых рабов, а в Германии примерно сер. XX в. — кое-кого ещё, вот и в СССР… в случае последнего даже имеется соответствующий комикс Red Son, — который, однако, крайне лукав: ведь там Супермен оперирует моралью шотландца из 2003 г., создавшего комикс, а потому о концлагерях как бы не ведает, а затем очень огорчается, прознав. ЧПОК
Злодеи же, которым он противостоит, потому и называются таковыми, что пребывают «в отрицалове», поступая иначе, нежели принято — как следствие, их одних и можно назвать обладающими субъектностью. В тех же редких исключениях, когда Супермен всё-таки берётся за радикальный пересмотр устройства общества, он ожидаемо резко перестаёт быть положительным персонажем — как, например, в комиксе Injustice. Итак, тут дихотомия добра и зла сводится к той, которой оперирует Санта-Клаус, признающий лишь два типа детей: nice и naughty. ЧПОК
Любопытно, что по этому критерию злом будет и наука, которая извечно бросала вызов устоявшемуся мнению, — собственно, ещё и потому в роли противников в комиксах так часто выступают разнообразные «сумасшедшие учёные» либо жертвы их экспериментов. Похожая ситуация обнаруживается и в фэнтези: какой-нибудь Мордор символизирует, что бы там ни думали некоторые, вовсе не Совдепию, но всё ту же родину автора, Англию, просто уже не ту, что прежде, но бесповоротно, на взгляд автора, испорченную научно-техническим прогрессом и промышленным бумом. Противостоит же ему в первую очередь зелёная идиллия Шира, застывшая в неизменности.
Если же развивать это размышление ещё далее, то и сама жизнь оказывается злодеянием, ведь она полна движения и изменения, вечно ищет нового, эволюционирует, по определению трансгрессивна. Отсюда неудивительно обличение некоторыми христианами самой светскости как явления как вотчины дьявола, от которой следует спасаться в монастыре. Regretter le monde, c’est regretter le diable.
Лучшим примером того, в ком нет ни капли такого зла, будет, без сомнения, некий К. А. Крылов, который широко известен в узких кругах, где имеет репутацию философа. С этим можно поспорить, учитывая, что такой характеристики, как утверждал уже Хрисипп, конформист никак не заслуживает, согласно Диогену Л., заметив: «Если бы я делал, как все (οἱ πολλοί), я не был бы философом» (D.L. VII.182). Крылов же в своей книге «Поведение» (1997) как раз предлагает весьма наивное универсалистское неокантианство, осуждая всякого, кто ведёт себя по отношению к другим не так, как те, в свою очередь, поступают с ним. Того, кто не следует догмату взаимности, он клеймит «паразитом», «насильником» и «оккупантом», забывая, что вообще-то легко может быть и наоборот, когда сам рассматриваемый персонаж демонстрирует непротивление злу насилием.
В ином случае, впрочем, речь действительно может идти о тех, которые, по Крылову, «убеждены, что они выше окружающих, и уже тем самым имеют особые права». Носитель такого воззрения, говорит К. А., «склонен не обманывать и выманивать, а отнимать то, что ему нравится», поскольку «убежден, что другие хуже него». Всего этого, уверяет мыслитель, «делать нельзя». Чего только не подсовывают, конечно, русскому в обёртке «отечественной философии»…
Не говоря даже о полной неуместности подобных построений в постницшеанском мире — поскольку великий немец сказал на эту тему уже буквально всё, когда заметил, «какая наивность вообще говорить: „человек должен быть таким-то и таким-то!“», когда «действительность показывает нам восхитительное богатство типов, роскошь расточительной игры и смены форм» (и далее буквально описывает Крылова: «А какой-нибудь несчастный поденщик-моралист говорит на это: „Нет! человек должен бы быть иным“?.. Этот лизоблюд и пустосвят знает даже, каким именно должен быть человек; он малюет на стене самого себя и говорит при этом: „Eссе homo!“») («Сумерки богов», «Мораль» 6), — следует заметить, что Крылов тут отказывает в существовании любой социальной асимметрии, в первую же очередь — власти в любом виде. ЧПОК
Подобная этика по определению антиэлитарна, ведь Крыловым описан буквально modus operandi аристократии, — будь то обычная или духа. А раз господа записаны в злодеи, к добру по логике следует отнести то, что Ницше именовал «моралью рабов». Ну и что тут перед нами, как не воплощение его предупреждения о том, что существует «смертельная вражда стада против иерархии», у которого «инстинкт на стороне уравнителей», отчего он и «видит в середине и среднем нечто высшее и наиболее ценное», воспринимая «исключение, стоящее как над ним, так и под ним, как нечто ему враждебное и вредное» («Воля к власти» 280)? Как он напоминает, такие «добродетелью считают … то, что делает скромным и ручным» («Заратустра» III.2). Однако неужели лучше быть посредственным, нежели «злым»? Трудно тут не принять сторону Ницше, ненавидевшего «обывательщину гораздо больше, чем грех» («Мыслитель наедине с собой» 11).
Ведь любой выдающийся человек попросту обязан проявлять именно те качества, которые с точки зрения Крылова делают его наиболее аморальным представителем человечества. Трансгрессия — это неотъемлемая черта достижения; вот и древнегреческий герой, который, согласно Корецкой (2014: 41–2), хотя и «не должен быть хюбристом, но в определенной мере он не может им не быть», и «полное отсутствие хюбристичности — не лучшая характеристика для героя». Напротив, ему должны быть присущи юношеский бунт и молодецкая воля, а также имманентность и лиминальность, наконец, маргинальность в изначальном смысле слова, т.е. — захождение за предел (marge) дозволенного, в объятия чего-то совершенно ещё неиспытанного.
Впрочем, если же вспомнить тот факт, что религией Крылова являлся зороастризм, очень многое тут же встанет на свои места, и уже будет неудивительно, что он столь страстно охраняет status quo и презирает любое нарушение порядка. (Хотя последователем этой религии он был, конечно, весьма скверным: начать следует уже с того, что его жена носила иную фамилию, хотя должна была бы ту же. Нет, в смысле — ещё до свадьбы. Хведодах-c.) Действительно, здесь он восходит к уже упоминавшимся персидским маздаистам. Согласно Геродоту, когда в 513 г. до н.э. Дарий задумал покорить скифов, те и не подумали давать ему решающего сражения, да и вообще никакого, вместо этого бесконечно, в вечной манере кочевников, отступали, осыпая тучей стрел. Тогда царь царей составил письмо, на первый взгляд наивное, где, казалось, не понимал, почему враги так поступают. Он писал вождю: «Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе, то остановись … и сразись со мною. Если же признаешь себя слишком слабым, тогда тебе следует также остановить бегство и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры» (Hdt. IV.126). ЧПОК
Как пишет В. Ю. Михайлин (2005: 67–9), для персов «мир делится на две основные пространственные зоны», где одна есть «территория света и добра», которую Дарий, наместник Ахурамазды, должен «оборонять от зла … и расширять … за счет „очищения“ от приспешников Анра-Манью смежных земель», тех, которые, как и всякая прочая часть мира, обозначаются как «территория тьмы, населенная демонами и поклоняющимися демонам народами». Согласно Михайлину, «кочевые … скифы не могли восприниматься персами иначе как … [в виде] слуг зла, предавших светлую сторону ради служения тьме … Построенный на жесткой системе бинарных оппозиций авестийский дискурс не давал иных вариантов развития сюжета … тьма должна либо сразиться со светом, либо сгинуть раз и навсегда».
Итак, Дарий хочет здесь не просто победить на уровне физического сражения, он жаждет, чтобы враг подчинился нарративу конфликта. Отклонение от бинарной системы мира просто не имеет смысла для персов, поскольку не вписывается в их онтологическую картину. Похожим образом мыслит и Крылов, требующий от бытия существовать в соответствии с им заявленным правилами, аналогично признать себя добром или злом в соответствии с предоставленными вариантами, но только не сметь быть непредсказуемой силой, не вписывающейся в эту систему. Надо ли говорить, что, как и у Дария, эти призывы остаются втуне?
Боялись зороастрийцы и пресловутого *kóryos, который, согласно Кершоу (1997: 311–3), виделся им «чужаками и врагами арийцев», ведь «для той части народа, что первая образовала постоянные поселения … подростковые отряды всё ещё подвижных сородичей являлись сущей напастью и воспринимались враждебной и чужеродной силой … Эти враги земель Ахурамазды также и его враги, отчего могут быть названы последователями Аримана».
Итак, популярный образ «воинов света и добра», если докопаться до его первозданной сути, оказывается фанатиком нарратива, пытающийся уложить всю и всяческую реальность в его прокрустово ложе — в общем, ровно таким, каким зачастую и рисуется тот тип паладина, который называется воздаятелем-крестоносцем. Однако уместен ли этот карикатурный образ в культуре сложнее, нежели откровенно примитивное, архаическое общество вроде тех, которые рассматривал Эрц, где резкое и грубое различение полюсов дихотомий, вероятно, вопрос выживания? Ведь уже у греков, которые, хотя и сами баловались игрой противоположностей, всё же мыслили далеко за их пределами. Так, Ж.-П. Вернан и П. Видаль-Накэ (Vernant & Vidal-Naquet 1990 [1972]: 26) замечают, что греческая трагедия «демонстрирует конфликт одной справедливости (δίκη) с другой». Когда все правы по-своему, и всё воюют до полного истребления — вот настоящая трагедия, и до подобного уровня культуры современный масскульт едва-едва начал доходить.
Есть, конечно, и исключения, в которых добро и зло при ближайшем рассмотрении оказывается ложной дихотомией: например, Star Wars, где, кроме того, джедаи, безусловно относимые к добру или как минимум свету, также отвечают требованиям к благородным мужам *teutá, противостоят злым ситхам, во всём напоминающим юношей *kóryos, в особенности индийских марутов, которые, замечает Кершоу (1997: 363), тоже вооружены молниями (Ibid. 358–60) и не чужды ударам в спину, да и вообще «they have their dark side». Однако герой оригинальной трилогии не спешит слушаться советов «хороших парней», не соглашается он и с требованиями «плохих» (которые, по иронии, в конце концов совпадают и выливаются в одно: убить родного отца), поступая в итоге очень по-своему, — и, как оказывается, единственно верным способом, только потому история получает хороший финал. ЧПОК
Посему предлагаю следовать примеру Люка и греков, всячески стараться вырваться за пределы этой бессмысленной оппозиции, стремиться выполнить уже требование Ницше к философам, которое «известно: надо становиться по ту сторону добра и зла» («Сумерки богов», «Исправители» 1).
Библиография
Сокращения античных авторов приводятся по OCD и LCJ.
Ж. Деррида, Позиции. М.: Академический Проект, 2007 [1972].
В. Ю. Михайлин, Тропа звериных слов. Пространственно-ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции, М.: Новое литературное обозрениe, 2005
Р. Эрц, Смерть и правая рука, М.: Ars Press, 2019 (1907)
J.-P. Vernant and P. Vidal-Naquet, Myth and tragedy in Ancient Greece, NY: Zone Books, 1990 [1972]
D. Anthony and D. Brown, “Late Bronze Age midwinter dog sacrifices and warrior initiations at Krasnosamarskoe, Russia,” in Tracing the Indo-Europeans: New evidence from archaeology and historical linguistics, B. Olsen, T. Olander and K. Kristiansen, Eds., Oxbow Books, 2019
R. Demos, “Jung’s Thought and Influence,” The Review of Metaphysics, vol. 9, no. 1, 71–89, 1995