Расплетая греческую ДНК: могла ли причиной успехов древних быть их «нордическая» кровь?

Юные годы Европы и «греческое чудо». Начало того, что называют европейской цивилизацией, принято помещать в Древней Греции. Почему выбор остановился именно на ней? Логично предположить, что именно тогда и там, никак не раньше или где-либо ещё, появляются, образуются те характерные особенности, что выделяют и отличают это образование от всех прочих, которым оно противопоставляется, то есть всем неевропейским, незападным.

Дело никак не может быть в одной географии; так, микенская, и уж тем более крито-минойская Греция, которые располагались всё там же, никакого цивилизационного отношения к Европе не имеют. Кроме того, классическая Греция чисто географически ещё и несколько больший уклон имела в Азию — если очень древняя, бронзовая Греция только стремилась к завоеванию первых территорий в Азии, о чём нам рассказывает Илиада, то культура более новой Греции спервоначалу наиболее активно творилась именно в колониях малоазийского побережья, в Ионии.

Так что же случилось? Какие именно изменения произошли с греками, начиная с момента, когда завершился гомеровский век и наступил периода ранней архаики, что стал возможен пафосный разговор о рождении Европы? Доктор исторических наук А.И. Зайцев пишет, что характерным в ту эпоху было «появление … небывалых политических форм», в основе которых лежало неведомое прежде «институционализированное участие гражданского коллектива в решении государственных дел»; также начались «попытки решения коренных вопросов государственного устройства, опираясь на принцип целесообразности», случилось «возникновение науки и философии … [а также] художественной литературы, качественно отличной от фольклора и от долитературных форм письменной словесности» (Зайцев 2001, 31).

ВК показы непредсказуемы, поэтому подписывайтесь на нашу рассылку. Обещаем присылать только актуальное!

По словам А.И., в это время свершился «культурный переворот, сравнимый по значению для всего человечества с европейским Возрождением» (Ibid, 32). Впрочем, как нетрудно заметить по самому названию, это самое Возрождение было лишь возвращением к греческим начинаниям, восстановлением естественного для Европы состояния; это было Возрождение в первую очередь способа мышления, утерянного за времена стагнации и увядания, известного как Средние века. То был период, когда Европа перестала хоть как-то выделяться на общем фоне, пережила ориентализацию и впала в ничтожность; Возрождение же вернуло её на вершину мира, которую она с тех пор прочно занимает.

Вот и Зайцев полагает, что «пути развития только что вставшей на ноги греческой науки были в основном сходны с тем, как двинулась затем вперед наука Нового времени» (Ibid, 276); «различие заключается … в том, что греки самостоятельно сделали гигантский шаг вперед по сравнению со знаниями, умениями и культурой дописьменных народов и народов Древнего Востока, в то время как Ренессанс и Новое время возродили и развили те принципиальные успехи, которых достигли греки ... дистанция от эпоса о Гильгамеше до, скажем, „Антигоны“ Софокла длиннее, чем от „Антигоны“ до „Войны и мира“» (Ibid, 273).

В поисках «греческого чуда». Тут уместно и даже необходимо припомнить, что в наши дни существует определённая тенденция оправдывать Средние века, всеми силами доказывая, что не такой уж и упадочной эта эпоха и была; мы, однако, убеждаемся, что подобная апологетика основана на чём угодно, но только не на фактах. Склонность некоторыми именно Средневековье устанавливать началом европейской цивилизации ошибочна как раз потому, что эта эпоха была как раз-таки лишена характерных для Европы особенностей мышления, культуры, структуры общества и всякого подобного.

В действительности Средние века были как раз временем, когда Европа перестала быть собой, потеряв свою цивилизационную идентичность и перестав отличаться от прочего мира. Она стала такой же, как и все; лишь Возрождение и успехи в Новом времени вернули её на вершину мира.

Застой и затишье, присущие средневековой ситуации, являются нормой и состоянием по умолчанию; контрольной группой, если хотите, тогда как бурное развитие культуры встречается нечасто, является уникальным и неестественным, и потому вызывает желание обнаружить свои причины. Любопытно при этом, что подобным же образом, согласно доктору исторических наук С.В. Волкову, человеческое общество устроено и на других уровнях; так, он отдельно писал, что термин «быдло» в его речи «не ругательство, а констатация совершенно естественного, „исходного“ состояния абсолютного большинства населения, так что нельзя сказать, что принадлежать к нему „хорошо“ или „плохо“. Это — нормально, а вот отличие и представляет собой те некоторые проценты лиц, мнения и поведение которых и составляет обычно предмет обсуждений».

Действительно, Античность, в частности, греческая древность в этом смысле оказывается даже очень отлична, и потому вызывает такое неравнодушие и восхищение, тогда как возвеличивание Средних веков напоминает, быть может, тех, кто в наши дни склонен предпочитать гений посредственности или даже умственной отсталости — последнюю он превозносит и ставит выше, чем достижения выдающегося человека, которого объявляет заносчивым и неприятным, и всячески принижает.

Итак, Средние века — это типичность, «недоделанность», выражаясь термином Ницше, и поэтому возвращение в него не должно удивлять, ибо вселенная вообще стремится истребить гений и всё выдающееся; вызывать вопросы должно то, как же случилось Европе пробудиться от этого состояния; иначе говоря, никто не интересуется, почему великая масса обывателей влачит ничтожное состояние, но всех интересует секрет успеха немногих счастливчиков, которые приковывают всеобщее внимание.

Как пишет Зайцев, «вполне естественно, что необходимость поисков какого-то объяснения культурного переворота в Древней Греции ощущается едва ли не всеми, кто занимался этим кругом проблем» (Ibid). Итак, истоки этого «греческого чуда» пытались обнаружить многие; как видно по самому названию, поиски эти оказывались во многом бесплодными, что заставляло кое-кого полагать причины рождения известной нам Греции, и, как следствие, европейской цивилизации, околомистическими, сверхъестественными — чудом.

Однако Греция вовсе не родилась, подобно Афине, внезапно из головы Зевса (впрочем, и у этого события были вполне конкретные предпосылки). Здесь-то мы и подходим вплотную к тематике нашего сегодняшнего разговора. «Среди предлагаемых объяснений „греческого чуда“», сообщает А.И., «мы часто встречаемся со ссылками на особую, исключительную одаренность греков» (Ibid, 33). Речь идёт ни много, ни мало, но об их расовом превосходстве, особой силе их генофонда. Рассмотрим же несколько мыслей на этот счёт.

Расовое вырождение? Прежде чем продолжить разговор о том, может ли расовое объяснение «греческого чуда» иметь место, можно вспомнить, что и в наши дни упадок уже современной Греции кое-кто пытается объяснить в том же самом духе, заявляя, будто всё дело в активном смешивании греков с турками, которое произошло за время оккупации страны Османской империей; в результате от тех самых греков как будто бы ничего не осталось. Перед нами типичное всеупрощающее расовое объяснение, симпатичное многим своей кажущейся наглядной очевидностью.

Нравится статья? Не забудьте подписаться на паблик!

На деле же турок было так мало, что они не имели никаких шансов оставить заметный след в греческом генофонде. Напротив, это от них самих мало что осталось, и те, кто в наши дни называется турками, зачастую этнически оказывается всё теми же греками.

Тут уместно упомянуть случай турецкого националиста, который дошёл до того, что решился сделать ДНК-тест — только чтобы обнаружить, что генетически является на 80% греком, и, таким образом, турок он почти исключительно в плане культуры, i.e. воспитания, среды — но не происхождения, не крови. Он такой был не один, пострадавших было столько, что в Турции возмущённые клиенты, разочарованные в своих гаплогруппах, даже призывали к бойкоту компании-изготовителя тестов.

Исследование от 2011 года также показывает, что генетический состав Малой Азии практически не изменился со времён Византии, а материал, который турки принесли с собой, практически растворился и составляет не более 1/5 от популяции в самом лучшем случае (Ottoni etc.)

Таким образом, те самые греки никуда не делись, если, конечно, говорить об этническом составе. Упадок же, таким образом, состоит вовсе не в утере греческим генофондом неких особых качеств вследствие смешивания, нужно искать другую причину.

Впрочем, нужно ли так далеко ходить? Ведь нет никаких сомнений в том, что, например, всё та же Византия, или ВРИ, была населена теми же самыми греками, что дали миру великую классическую культуру. И всё же сама она не породила ни одного выдающегося учёного или философа, занимаясь исключительно попытками сохранить античное наследие; тогда, по меткому выражению К. Шнайдера, «инвентарная опись заменила познание».

Виной подобных изменений, судя по всему, была гибель образованного сословия, которое к концу VI века совершенно растворилось в общей массе населения; причиной того, как полагает профессор истории Питер Браун, была война на истребление христианской церкви с враждебной ей секулярной элитой, в т.ч. интеллектуальной, в массе своей языческой. Побочным эффектом победы церкви и стало «отупение» Византии, культурный уровень которой катастрофически упал (Brown 1971, 130,197), и она больше не могла считаться сколько-нибудь «позднеантичным» обществом, став всецело средневековым. Однако, опять же, никаких существенных изменений в этническом составе империи не наступало, случились лишь культурные.

Конец «греческого чуда». Впрочем, и в случае Византии мы видим вовсе не первый момент, когда замедлилось, готовясь совсем остановиться, культурное процветание Греции. Впервые стремительный её галоп обнаружил склонность спотыкаться уже в эпоху эллинизма, время, когда, по Зайцеву, «можно … говорить о застое культуры» (Ibid, 282), который наступает где-то между нач. IV и сер. III вв. до н.э. По А.И., например, в это время «исчезают великие имена в скульптуре и живописи», случается «перемена к худшему в эллинистической поэзии», а в философии «вплоть до неоплатонизма, т.е. в течение 500 лет, не возникает никакого нового направления» (Ibid).

В чём же истинная причина случившегося? Возможно, виной всему завоевания Александра Великого, вследствие чего греки вдруг оказались владыками почти всего известного им света, после чего активно начали смешиваться с местными и так растеряли свои врождённые преимущества? Однако упадок, о котором идёт речь, начинается ещё до того, как нога первого македонского воина пересекает реку Граник.

Всё дело оказывается, опять же, не в крови, но в культуре. А.И. считает, что «решающую роль в угасании „греческого чуда“ сыграла утрата веры в человека, который с помощью собственных усилий способен достигнуть того, что в принципе для него достижимо. Иными словами, греки … в архаическую и классическую эпоху смотрели на конкретные условия повседневной жизни с большой долей оптимизма … В эллинистическую эпоху от этой ограниченно оптимистической установки осталось очень мало. Многое указывает на иссякание этой веры в собственные силы» (Ibid, 283).

Тогда-то постепенно и наметилось возвращение к той норме, которая характерна для любого человеческого сообщества, потеря греческой уникальности; посредственность постепенно охватывала древность. Мы говорим обо всём этом в том числе и потому, что, как заметил Зайцев, «установить, что именно препятствовало раскрытию творческих сил греков постклассического периода, означает в то же время и выяснить, отчего в более ранние эпохи эти силы могли быть раскрепощены». Ибо, как уже говорилось, следует спрашивать не почему звезда Греции закатилась, а как так вышло, что она вообще расцвела, ведь «ненормальным» было как раз появление столь выдающейся цивилизации, тогда как серость и застой как раз являются состояниями по умолчанию.

В эпоху эллинизма постепенно сходит на нет склонность греков бросать вызов устоям, делать громкие предположения, столь характерные уже для первого учёного и философа Фалеса. Снова распространяется робость, скованность разума. Невероятно возрастает и роль авторитета, которую неопифагорейцы довели до абсурда, лучшим аргументом в любом споре сделав фразу «сам сказал», апеллирующей к их великому учителю, сам который при этом никогда не счёл такой «довод» за доказательство. Проходит время, и они становятся сектой, которую трудно отличить от восточной. Так постепенно вырисовывается весьма незавидный облик грядущей эпохи. Обычность постепенно охватывает древность, и она перестаёт отличаться от окружающего мира.

Стоиков больше беспокоило, как сформировать «правильное», а не истинное мироощущение; Зайцев пишет, что «Сенеку, кажется, больше всего заботит, как бы не повредить философии, набравшись лишних знаний, и такой взгляд на вещи, очевидно, постепенно сделался господствующим в эпоху эллинизма» (Ibid, 274). И хотя стоики, как отмечал уже Бертран Рассел, были более любой другой философской школы представлены иностранцами, влияние последних не следует преувеличивать, поскольку, как он же указывает, «их этика … изменилась очень мало» (Рассел, 270), а именно её мы сейчас и рассматриваем; создали же её сами греки, а вовсе не приезжие.

Рождение «нордической» теории. XIX в. был веком германского шовинизма, вызванного успехами соответствующих народов — английского и немецкого. Он выразился, в частности, созданием индоевропейского языкового концепта, он же индогерманский или арийский; из этого корня, как считается и поныне, возникли все прочие языки, в том числе и греческий.

Теперь немцы, первым из которых стал в 1825 г. К.О. Мюллер, смогли утвердить «взгляд, согласно которому греческая цивилизация была продуктом indogermanisches Volkstum»; эта убеждённость, пишет Старр, «распространилась далеко …и встречалась … в учёных работах по всей Европе» (Ibid, 71).

Теми самыми нордидами, согласно этой концепции, были греки-дорийцы; именно их вторжение, как утверждалось, «столь укрепило нордический дух Греции, что та стала способна достичь своих высот» (Ibid); им приписывалось изобретение многого столь характерного для Греции, в т.ч. обработки железа, рубящих мечей, застёгивающейся на плече одежды, домов-мегаронов, трупосожжения.

«Однако чем больше становилось свидетельств и выше тщательность в работе с хронологией, тем яснее становилось, что ни одно из этих нововведений не приходится на кон. II тыс. до н.э.», пишет Старр (Ibid, 72), — а значит, и не могло быть связано с дорийцами. Когда же раскопки Шлимана после 1870 открыли бронзовую Грецию, дорийцы и вовсе оказались разрушителями цивилизации, в качестве кого воспринимаются и поныне; тут ещё и оказалось возможно проследить паттерн, ведь германцы аналогично разрушили Рим, что тут же немцам и припомнили.

Дорийское вторжение, пишет Старр, согласно археологии, привело к изменениям, которые «могут быть характеризованы лишь как дегенеративные» (Ibid, 73); весьма ироничный эпитет в контексте расовых теорий. Он уверен, что «если какую эпоху Греции и можно назвать отсталой ... то именно ту, что наступила по вине дорийцев», которые «были варварами, вторгшимися в куда более цивилизованные земли, где совсем добили и без того шаткую … структурузанимались грабежами и убийцами … [и] лишь на самом базовом уровне … перенимали культурные особенности прежних» (Ibid, 72). Вовсе не с дорийцами оказалась связана протогеометрическая керамика, первый признак той самой Греции: самые ранние её находки обнаружены в Аттике, том единственном месте, откуда дорийцы не смогли изгнать местных.

Но самое главное то, что дорийцы от прочих греков отличались всё-таки не кровью, а языком, да и вовсе диалектом его: ergo, никакой свежей струи в генофонд привнести не могли при всём желании. Итак, следует согласиться со Старром, что «сильной стороной этой теории точно не являются факты и доказательства» (Ibid), а «греческий гений отнюдь не был даром диких лесов индоевропейской Европы» (Ibid, 74).

Воспитатели народов? Другие, например, Г. Гюнтер (1927), считали, что из нордидов состояли не все греки, но лишь их высшие сословия; он полагал, что упадок, «конец Греции и Рима отмечен тем, что … [их] нордическая кровь иссякла» (Гюнтер 2005, 221), при этом она «лучше всего сохранилась среди афинской знати, звпатрядов (Ibid, 282); по его мнению, «такова судьба всех народов, в которых по мере их развития исчезал нордический элемент» (Ibid, 221).

Однако, как указывает Старр, для Греции мы не знаем «эпохи, для которой было бы доказано отличие высших классов от населения по признаку расы», он называет это мнение «чистой бессмыслицей, основывающейся на обиходном расизме, а вовсе не … доказательствах» (Starr 1962, 132).

Ещё у «Эллинистики» есть Бусти, где выкладываются эксклюзивные материалы, которые очень нескоро или вообще никогда будут выложены в других местах. Там можно поддержать автора рублём!

Надо сказать, что уже к к. XIX в. старания нордицистов найти своих предков стоящими за успехами Античности, да и вообще любых великих народов, в том числе русских, порядком утомили публику. Стало очевидным, что теории эти состоят лишь из немецкого шовинизма, особенно неуёмного из-за комплексов неполноценности их авторов, вызванных тем, что их народ влачил жалкое и незавидное существование тогда, когда древние творили великие дела, — в своё время раскопки Гиммлера, который находил лишь ничтожные соломенные хаты на месте стоянок древних германцев, доводили до истерики Гитлера, кричавшего, что ему стыдно глядеть в глаза Муссолини, потомку римлян.

Только в 1901 г. впервые была громогласно высказана мысль, сейчас кажущаяся вполне очевидной: тогда Дж. Серджи заявил, что «дух классических цивилизаций … был не арийским, но средиземноморским. Арийцы … были дикарями … и не могли дать начало греко-римской цивилизации». Серджи, впрочем, полагал, в свою очередь, что это его раса, сотворившая все великие государства древности, от Месопотамии до Рима, была высшей; он не пошёл дальше, не отказался совсем от концепта.

В наши дни, надо к прискорбию заметить, дискурс всё ещё живее всех живых. Как среди широких масс, так и германских традиционалистов, есть немало тех, кто убеждён, будто древние греки и римляне были нордидами, голубоглазыми, белокожими блондинами. Поскольку такие отрицают научное познание, их не убедить исследованиями расового состава.

Однако и тут есть средство: ведь в своих сочинениях сами древние отнюдь не описывали себя подобными «нордической мечте», как ни хотелось бы некоторым; совсем напротив, о народах с таким цветом волос и тела они отзывались с великим презрением; впрочем, ничуть не выше они мнения о совсем чёрных народностях, полагая, что рецепт успеха и здесь заключается в умеренности, и сюда древние смогли поместить свою знаменитую σωφροσύνη («софросине»), золотую середину.

Так, Маврикий в «Стратегиконе» пишет, что «светловолосые народы … Проявляют непослушание по отношению к своим предводителям, всякие необходимые и нужные военные хитрости и меры безопасности считают бесполезными, игнорируют правильный боевой порядок», «они корыстолюбивы, их легко подкупить. Им губительны лишения и невзгоды … в тягость жара, холод, дождь, нехватка съестных припасов, особенно вина, затягивание сражения … На фланги и тыл их боевого порядка совершить нападение несложно, потому что они недостаточно заботятся о патрулях и других мерах безопасности. Их легко разбить, обратившись в притворное бегство, а затем внезапно вновь обратившись против них. Часто им приносят вред ночные нападения силами токсотов, поскольку они размещаются лагерем неупорядоченно» (Maur. Strat. XI.3).

Фронтин в «Стратегемах» описывает случай, когда спартанец Агесилай приучил своих воинов не бояться персов, когда «выставил их обнаженными перед солдатами, чтобы их дряблые белые тела вызвали презрение», тогда как тиран Сиракуз по имени Гелон, продолжает он, отобрал из карфагенских пленников «отличавшихся чрезвычайной чернотой, и вывел их обнаженными перед всем войском, чтобы убедить его, что эти враги достойны презрения» (Front. Strat. I.9.17-18). Аристотель же писал, что «те, кто слишком черны, являются трусами, как египтяне и эфиопы. Однако и чрезмерно белые также есть трусы — например, женщины. Сложение же, отражающее смелость, есть нечто среднее» (Arist. Physiog. VI = 812b).

Витрувий, наконец, полагал, что у северных народов «ум, охлажденный влагою ... цепенеет», а у «полуденных … мужество вытянуто солнцем». При этом каждому из этих двоих не удаётся реализовать своё преимущество, ибо его губит недостаток, и, например, те, «которые родятся в холодных странах» хотя и смелы, но «из-за медлительности своего ума ... не обладая изворотливостью, препятствуют этим своим замыслам». Наконец, он делает вывод, что «чрезвычайно уравновешен в обоих отношениях» один только «народ римский» благодаря «правильно расположенными в центре мира пределами», которым он владеет, куда «божественный ум поместил государство … для того, чтобы он получил власть над земным кругом» (Vitr. VI.1.9-11).

На защите «расовой чистоты». Ж.-А. Гобино полагал, что «высшие расы» теряют присущую их крови силу, разбавляя её связями с более низкими народностями; он считал, что греки, будучи теми самыми «арийцам», прибывшим в Грецию откуда-то с севера, медленно, но верно теряют свою силу, смешиваясь с аборигенами, являвшихся «семитами»; он писал: «своим порокам греки … обязаны семитской части своей крови» (Гобино 2001, 454), и постепенно их «арийский дух … уступил натиску чудовищных ханаанских принципов» (Ibid, 447).

Однако автохтонное, догреческое население Эгеиды ни к каким семитам отношения не имело; «антропологическое изучение останков населения Древней Греции», пишет Зайцев, «указывает на присутствие в Греции и до появления греков около XIX в. до н. э., и впоследствии всех основных подтипов европеоидной расы» (Зайцев 2001, 37).

Некоторые ещё и делают шаг вперёд, воображая, будто евреи не только в курсе своей «расовой неполноценности», но и активно эксплуатируют это своё качество, путём намеренного смешивания ослабляя прочие народы (кажется, они обзывают это явление «тактика пурим» или вроде того).

Это мнение наивно до невозможности: евреи как раз паталогически опасаются смешаться с другими народами; так, когда психолог Г. Тамарин попросил израильских школьников оценить приемлемость поведения евреев в Библии, когда те «предали заклятию всё, что в городе, и мужей и жен, и молодых и старых … [все истребили] мечом», 66% детей сочло, что «сыны Израилевы» поступили верно, ведь «если бы они ... никого бы не убили, то могло случиться, что сыны Израилевы были бы ассимилированы гоями», и нужно это было, «чтобы колена Израилевы не смешались с ними и не научились дурному».

В общем, много кто убеждён, что «чистота расы» важна, чтобы защитить её от предполагаемого пагубного влияния, скрытого в генофонде прочих, не таких выдающихся народностей.

Однако наука так и не обнаружила данных, которые бы уверенно демонстрировали наличие объективных отличий между человеческими расами, исключая, конечно, чисто фенотипические. Все исследования, которые якобы показывают подобные тенденции, оказываются невероятно ангажированными; к примеру, печально известен этим психолог Р. Линн, который, сравнивая средний IQ между расами, данные для чернокожей популяции ничтоже сумняшеся собрал у группы умственно отсталых детей из Испании.

Зайцев напоминает, что «решение вопроса о том, доказаны ли такие различия, относится к сфере компетенции психологов и специалистов по генетике человека, а они отвечают на это отрицательно. Значительные различия в интеллектуальном уровне, обнаруживаемые у представителей различных рас, пока они живут в исторически сложившихся и резко отличных друг от друга культурных окружениях, буквально тают на глазах, когда подрастают новые поколения, выросшие … в сходных условиях» (Зайцев 2001, 34-35).

Д.ф.н. Л.Я. Жмудь, ученик Зайцева, также указывает, что предполагаемые различия между расами на деле следует отнести к сфере образования; он пишет, что «результаты исследований, проведенных как у нас в стране, так и за рубежом, ... [показывают, что] решающим фактором, изменяющим характер познавательного процесса, является школьное образование, основанное на письменном языке. Даже самый краткий период школьного обучения достаточен, чтобы взрослый человек, испытывавший ранее значительные трудности в решении формально-логических задач и отчетливой вербализиции своих знаний при помощи общих понятий, сделал на этом пути значительные успехи» (Жмудь 1988, 298).

В поисках различий между расами. Расовые идеологи вроде выше обозначенных были искренне убеждены, что «чистота расы» важна, чтобы защитить её от предполагаемого пагубного влияния, скрытого в крови прочих, не таких выдающихся народностей. Однако наука так и не обнаружила данных, которые бы уверенно демонстрировали наличие объективных отличий между человеческими расами, исключая, конечно, чисто фенотипические.

Все исследования, которые якобы показывают подобные тенденции, оказываются невероятно ангажированными; к примеру, печально известен этим психолог Ричард Линн, который, сравнивая средний IQ между расами, данные для чернокожей популяции ничтоже сумняшеся собрал у группы умственно отсталых детей из Испании.

Зайцев напоминает, что «решение вопроса о том, доказаны ли такие различия, относится к сфере компетенции психологов и специалистов по генетике человека, а они отвечают на это отрицательно. Значительные различия в интеллектуальном уровне, обнаруживаемые у представителей различных рас, пока они живут в исторически сложившихся и резко отличных друг от друга культурных окружениях, буквально тают на глазах, когда подрастают новые поколения, выросшие … в сходных условиях» (Зайцев, 34-35).

Л.Я. Жмудь, ученик Зайцева и доктор философских наук, также указывает, что предполагаемые различия между расами на деле следует отнести к сфере образования; он пишет, что «результаты исследований, проведенных как у нас в стране, так и за рубежом, ... [показывают, что] решающим фактором, изменяющим характер познавательного процесса, является школьное образование, основанное на письменном языке. Даже самый краткий период школьного обучения достаточен, чтобы взрослый человек, испытывавший ранее значительные трудности в решении формально-логических задач и отчетливой вербализиции своих знаний при помощи общих понятий, сделал на этом пути значительные успехи» (Жмудь, 298).

Благотворная свежая примесь? Если бы основной причиной культурного возвышения греков были хотя бы некоторые их расовые особенности, то «греческое чудо» стартовало бы вскоре после того, как греческий генофонд внезапно активно пополнился благодаря некоему пришлому субстрату.

Активное смешение с окружающими народами, однако, было присуще древним во все времена; «население Греции», указывает А.И., «начиная с микенской эпохи, характеризуется необычной антропологической гетерогенностью» (Зайцев 2001, 37); таким образом, эта особенность сохранялась у греков как во времена бронзы, когда они не представляли из себя ничего выдающегося, так и впоследствии, когда это уже было не так.

Оставшись этнически прежними, или, точнее, продолжая столь же активно пополнять генофонд своего народа, греки в самый ранний свой период нимало не отличались от своих соседей; Зайцев подчёркивает, что «у нас нет решительно никаких оснований предполагать какие-то радикальные отличия в культуре греков вплоть до IX в. до н. э. от соответствующих им по уровню развития народов Древнего Востока. Лишь так называемая геометрическая эпоха знаменует начало специфической эволюции Греции» (Зайцев 2001, 38).

Зайцев пишет, что «греки появились на Балканском полуострове, на территории будущей Греции, в начале II тысячелетия до н. э. Более тысячи лет прошло с этого момента до эпохи, которую мы называем временем культурного переворота». Итак, «рассматриваемая гипотеза не объясняет, почему особенности генотипа греков проявились отчетливо лишь через тысячу лет после их появления на Балканском полуострове» (Ibid).

Против расовой теории в любом её виде, по Зайцеву, говорит и «распределение культурной активности среди различных греческих племен и полисов. С одной стороны», подчёркивает он, «ведущую роль в „греческом чуде“ сыграли сильно смешавшиеся с негреческим населением Малой Азии ионийцы, с другой стороны, афиняне, судя по всему, значительно меньше подвергшиеся смешению» (Ibid, 39); действительно, как пишет, например, Роберт Виппер, «Аттика славилась исстари между всеми областями Греции тем, что убереглась от завоевания, и что её жители были автохтонами» (Виппер 1916, 145), тогда как, по Геродоту, «было даже очень глу­по утвер­ждать, что … ази­ат­ские ионяне чисто­кров­нее … осталь­ных»; эти ионяне, по его словам, смешивались «со многими племенами» (Hdt. I.14).

В то же время спартанцы, «которые, как и афиняне, могут считаться относительно чистыми греками, почти вовсе не приняли участия в культурном перевороте» (Зайцев 2001, 40), а вот их дорийские собратья из Малой Азии и Великой Греции внесли в него свой посильный вклад.

«В духовной жизни Эллады», продолжает Зайцев, «почти не принимают активного участия жители центральных районов Северной Греции и аркадяне Пелопоннеса, для которых у нас нет оснований предполагать существенное нарушение первоначальной племенной чистоты». «Между тем», напоминает он, «рассматриваемая гипотеза предполагает положительную корреляцию чистоты греческого происхождения и успехов на духовном поприще» (Ibid).

Дело в гибридах? В осуществлении «греческого чуда» активно участвовали деятели, имевшие смешанное происхождение. К примеру, этническая принадлежность Фалеса издревле является предметом жарких дискуссий; Геродот полагал его «дальним потомком финикийцев» (I.170), а Климент («Строматы», I.103) — «финикийцем по рождению», того же мнения Диоген Л. (I.22). Как пишет доктор философских наук И.Д. Рожанский, «древним грекам это утверждение не казалось ни парадоксальным, ни в какой бы то ни было степени скандальным» (Рожанский 1995, 59); иное отношение было присуще «германским филологам конца прошлого и начала нынешнего столетия» (Ibid), которых крайне смущала мысль о том, что отец философии и науки мог быть семитом. Рожанский далее упоминает сверхусилия Э. Целлера и Г. Дильса, которые те приложили для того, чтобы доказать, что никаким финикийцем Фалес отнюдь не был.

Однако кроме Фалеса, были и другие; одним из греческих «семи мудрецов» был скиф Анахарсис (Геродот, IV.76-77), по матери был фракийцем философ Антисфен (D.L., II.31; Сенека, «Диалоги», II.18.5), а Геродот по отцу — карийцем, Архилох не скрывал, что был сыном рабыни (Критий, 88В.44DK) (что почти стопроцентно означает, что она не была гречанкой), Эзоп же сам был рабом — фригийцем либо фракийцем. То же происхождение имела мать Фемистокла (Плутарх, «Фемистокл», I; Корнелий Непот, I.2), Фукидид был правнуком фракийского царя (Марцеллин, «Фукидид», 16-18), наконец, Демосфен происходил от скифов по матери (Эсхин, III.172).

Тут, однако, необходимо своевременно вспомнить, что уже всё тот же Гобино был уверен, что как раз в активном смешении и мог быть скрыт секрет успеха греков; он писал, что «Греция обязана своей славой арийскому элементу, объединившемуся с семитской кровью». По Зайцеву же такие «столь же неубедительные попытки в диаметрально противоположном направлении» лишь подчёркивают «произвольность построений, выводящих греческую культуру из расовых особенностей» (Зайцев 2001, 41).

Как верно замечает А.И., «генетика человека не обнаружила до сих пор ни особо благоприятных, ни особо неблагоприятных результатов скрещивания каких-то человеческих рас. Наоборот, имеются прямые указания на то, что умственное развитие гибридов зависит от условий, в которых они растут, так что теоретическая основа отсутствует и у данного варианта биологического объяснения» (Ibid, 42).

Впрочем, он тут же уточняет, что «повышенная жизнедеятельность гибридов доказана для многих видов растительного и животного мира … Однако механизм этого явления, названного гетерозисом, биологам не вполне ясен, так что мы можем опираться … только на некоторые эмпирические обобщения … в отношении возможного влияния гетерозиса на культурный взрыв в Греции мы не получаем от биологов и психологов каких-то положительных данных» (Ibid, 43-44).

Важно помнить, что активные случаи расового смешения, или экзогамии, случались на протяжении истории далеко не единожды, однако никогда не приводили к чему-либо, сопоставимому с «греческим чудом», «так что гетерозис как фактор, стимулирующий культурный процесс, во всяком случае, должен отступить на задний план» (Ibid, 44). В конечном итоге даже антрополог Л. Энжел, наиболее убеждённый адепт мнения, что именно гетерозис стал ключевым фактором успеха древних, «пришел к выводу о том, что духовное взаимообогащение среди самих греков было важнее для расцвета культуры, чем генетическая гетерогенность».

Учитывая всё вышесказанное, можно с уверенностью сказать, что страх людей определённых взглядов перед явлением миксгенации, также называемой метисацией или расовым смешением, имеет под собой мало оснований. Естественно, никакого «вырождения» при потерей расой её «чистоты» не происходит. Напротив, как уже отмечалось, гибридизация, напротив, делает особи более жизнеспособными, а многочисленные примеры великих греков, бывших метисами, от унаследованного напрямую от нордицистов дискурса о «расовой смерти» не оставляют и камня на камне.

Хотя объяснение при помощи гетерозиса и внушает лично мне некоторую симпатию, его влияние само по себе, как верно отмечал Зайцев, следует признать крайне незначительным, как, впрочем, и всякие прочие такого рода. «В общем», заключает А.И., «ни один из вариантов биологического объяснения особой роли греков в истории человечества не оказывается удовлетворительным» (Ibid).

Сюда же можно отнести разнообразные объяснения, апеллирующие к климату. «Для нас существенно то», сообщает по этому поводу Зайцев, «что сходная динамика культурной эволюции в ряде городов от Милета до Тарента, находившихся в существенно различных климатических условиях, и резкие различия между находившимися в сходных климатических условиях полисами, например, между Афинами и Мегарами, делают [такую] гипотезу … невероятной» (Ibid, 47). «В ответ на ссылки на благоприятное географическое положение», продолжает А.И., «я напомню только, что этот постоянный фактор не пригоден для объяснения быстро набравшего силы подъема и столь же быстрого спада уже в эллинистическую эпоху» (Ibid, 258).

Если не раса, то что? Так всё-таки что же, раз не раса, стало причиной культурных достижений древних? Почему, спрашивает Зайцев, «только в Греции возникла наука … именно в Греции был преодолен тип мышления, препятствовавший возникновению науки где бы то ни было в ином месте в эпоху не только древности, но и Средних веков, в течение еще двух тысячелетий после греческого чуда»? (Ibid, 48). В чём секрет «греческого чуда», позволившего древним преодолеть посредственность? Что именно они затем потеряли, отчего вернулись со временем в стан обычности?

Нордицисты правы разве что в том, что без дорийского вторжения никакой Греции бы не было: чтобы последняя могла появиться, микенская цивилизация, которая целиком принадлежала Азии, сперва должна была умереть; убийцами же её были именно дорийцы. Микенская керамика, отличавшаяся, по Старру, «скучностью и однообразием», хорошо демонстрировала то, что мир бронзовой Греции был «слишком завязан на внешние ролевые модели, чтобы когда-либо выработать независимое мировоззрение» (Starr 1969, 73). Только разрыв с Востоком позволил грекам перестать быть типовым азиатским государством и создать что-то совершенно другое. Но, опять же, дело тут было совсем не в изменившейся крови.

Зайцев пишет, что среди причин были «следовавшие друг за другом крушение микенских государств и дорийское переселение, затем многочисленные волны колонизации, в результате которых имело место массовое переселение людей, разрушение племенных общностей и создание новых общин» (Зайцев 2001, 261); всё это привело к распаду традиционного уклада, который во все времена и не давал развиваться культуре.

Именно смерть этих «сковывающих индивидуальную инициативу норм жизни в складывающихся греческих полисах было одной из важнейших предпосылок рассматриваемого нами культурного переворота. В огромном большинстве дописьменных и догосударственных обществ такого рода традиционные нормы очень жестки: они определяют еще при рождении ребенка его будущее место в обществе, в общественном разделении труда, предписывают ему характер его будущей семьи, диктуют взгляды на мир, на себе подобных и на сверхъестественные силы. Отклонение от этих норм немедленно ставит нарушителя перед угрозой утраты связей с обществом или даже прямой расправы, так что все такие отклонения возможны лишь как исключение» (Ibid, 261)

Таким образом, посредственность в общества в общем и целом тем сильнее, чем большее влияние на его обычаи имеют не инновации, но традиции; целиком традиционное общество, разумеется, оказывается наиболее закостенелым, неподвижным и обычным. По Зайцеву, «всякое, так сказать, нормальное общество препятствует любому духовному творчеству, не связанному с практической целью, и тем самым тормозит развитие культуры. По этой причине расцвет культуры происходит редко, и именно поэтому его следует всякий раз объяснять временным ослаблением системы … В Греции это ослабление должно было наступить после разрушения микенской цивилизации» (Ibid, 287).

В микенские времена описываемые выше особенности были верны и для греков, что позволяет отнести ту цивилизацию к Азии, как мы и поступили в начале статьи. И только в греческие «Тёмные века» всё меняется. А.И. пишет, что «уже гомеровские поэмы резко отличаются от эпоса всех других народов и заключают в себе бесспорные следы того, что греческая культура к моменту их создания уже встала на путь особого развития … искусство так называемой геометрической эпохи, в отличие от микенского искусства, уже демонстрирует в зародыше специфические черты будущего греческого искусства классической эпохи» (Ibid, 258).

Действительно, дело оказывается именно в разрушении традиции. Зайцев указывает на прямую корреляцию: «при сопоставлении быстроты разрушения традиционного уклада со степенью участия тех или иных греческих государств в культурном перевороте мы получаем … весьма определенную картину соответствия … Афины, которые мы лучше всего знаем, Афины, в которых процесс распада традиционной идеологии шел куда медленнее, чем в Ионии и наталкивался … на … противодействие … эти самые Афины вступили на путь культурного переворота не в числе первых и при том так, что долгое время ведущая роль в их культурной жизни принадлежала приезжим» (Ibid, 263).

Можно без труда обнаружить, что разные греческие полисы внесли крайне неодинаковый вклад в осуществление «греческого чуда», тогда как Рим, устроенный схожим образом, ничего выдающегося на этом поприще не совершил; там «оригинальное творчество стало развиваться преимущественно в литературе и в юриспруденции, захватив гораздо более узкую сферу, чем в Греции, и идя, как правило, по стопам греков» (Ibid, 67).

Свобода любой ценой. «Сопоставляя Грецию с дописьменными обществами и государствами Древнего Востока», пишет Зайцев, «с реконструируемым нами бытом греческих племен … мы придем ниже к выводу об огромном шаге вперед, который сделала Греция именно в развитии личных свобод, в формировании права и реальной возможности гражданина свободно выбирать образ жизни» (Ibid, 67). В этой-то свободе личности и состоял тот самый секрет, что вознёс греков на вершину мира, позволив заложить основы, лежащие в основе Европы и поныне; мы говорим про «не слыханное нигде прежде расширение личных свобод во многих греческих полисах» (Ibid).

При этом не следует их путать с возможностью участвовать в политической жизни; это как раз не имело на культурную сферу никакого влияния, как пишет Зайцев, «мы хорошо знаем, что ряд греческих городов, рассадников науки и философии, литературы и искусства, управлялся отнюдь не демократически. Так, хотя Милет управлялся во времена Фалеса и Анаксимандра тиранами … [он, при этом] смог оказаться одним из первых очагов культурного переворота» (Ibid, 63). И это не единственный пример; просвещённые тираны и им подобные весьма нередко напрямую стимулировали расцвет наук и искусств; в качестве примеров можно припомнить Елизавету I, Людовика XIV, Петра I, императора Августа и многих других.

Л.Я. пишет, что Зайцев «недвусмысленно отклонил, как неубедительную, зависимость между институализированным участием граждан в решении государственных дел и мощным всплеском творческой активности в духовной сфере … Совокупный опыт Античности и Нового времени противоречит тезису о специфически позитивном влиянии демократии на расцвет культуры: монархия, аристократия или тирания не помешали проявиться талантам Гомера и Шекспира, Пифагора и Декарта, Архимеда и Ньютона … греческий полис имел отношение к „культурному перевороту“ не как форма государственной власти, а как форма социальной организации, которая менее других препятствовала раскрытию творческого потенциала личности» (Зайцев 2001, 15).

Жмудь указывает, что «возможность участвовать в управлении государством отнюдь не всегда ведет за собой ослабление социального контроля за тем, что дозволено, а что нет … греческий полис, независимо от того, был он демократическим или нет, обычно предоставлял не только гражданам, но и метекам такую степень личной свободы, которая была немыслима на Древнем Востоке … Это справедливо и для VI в. до н. э., когда ионийскими полисами правили тираны или персидские сатрапы, и для эллинистических монархий, и даже для эпохи империи ... [греческий полис] до конца своего существования оставался более „открытым обществом“, чем все ранее известные» (Ibid, 20); да и многие более поздние тоже.

Невозможно переоценить то влияние, которое на возникновение «греческого чуда» оказало широко распространившееся в Греции наличие огромных возможностей для к самовыражению и творчеству; «что касается личных свобод граждан», подытоживает Зайцев, «они укоренились в подавляющем большинстве греческих государств. Там же, где эти свободы отсутствовали, не имело места участие граждан в общегреческом культурном перевороте: типичным примером является в данном случае Спарта» (Ibid, 63).

Действительно, «ни в одном государстве античного мира гражданин не был скован такой массой запретов и предписаний, почти полностью предопределявших его жизненный путь, как в Спарте» (Ibid, 259). Это был осколок Азии в самом сердце европейского мира, царство строгих норм и запретов.

При этом «личная свобода, которой не знали государства Древнего Востока и которая была необходимым условием культурного переворота, была не только свободой от регламентации со стороны органов государственного управления, но и беспримерной свободой от давления возникшей еще в дописьменную эпоху и унаследованной от нее структуры общества с ее строгими, часто мелочно регулирующими все стороны жизни предписаниями. Таким образом … разрушение жестких традиционных норм поведения индивидуума, которое началось с крушением микенского мира и продолжилось в ходе полисной революции … было первым условием культурного переворота» (Ibid, 63).

В преддверии новых Тёмных веков. Итак, подводя итоги, можно с уверенностью казать, что вовсе не кровь была тем, что определило успех древних на поприще культурного переворота, именуемого «греческим чудом», но их дух. Ничуть не изменившись этнически со времён, когда они влачили достаточно жалкое и неприметное существование, греки безмерно изменились культурно, социально, и так свершили свой цивилизационный анабасис.

Чтобы случилось рождение Европы, нужно было особое отнюдь не тело, но душа. А это значит, что и в наши дни те, кого активно беспокоят болезни европейской цивилизации, должны смущаться не разного рода расовыми кровосмешениями, но тем, например, что по всему миру медленно, но верно гибнут последние остатки свободы слова.

Всё меньше и меньше остаётся пространства для плюрализма, какого-либо места для множества мнений, дискуссии. Сомнения в единственно верной идеологии вне зависимости от её сути больше не допускаются, считаются преступными. Мышление в стиле «есть только два мнения, моё и неправильное» всё более ширится, инакомыслие преследуется безо всякого снисхождения.

Какие бы ценности в наши дни ни насаждались с тупым упрямством тем или иным государством, будь они того или иного рода «традиционными» или же, напротив, относящимися к т.н. «леволиберальной повестке», они всегда подаются как безальтернативная норма, единственно верный вариант поведения, и выход за рамки их, любого рода отклонение осуждается, а то и пресекается со всё возрастающей жестокостью.

Иначе говоря, происходит возвращение в ситуацию, которую Зайцев описывал как ту, из которой с таким трудом выбрались греки и затем новоевропейцы в Ренессанс, но которая является абсолютной нормой для человеческих сообществ, естественное состояние цивилизации, презренная норма посредственности. Нам важно, что она характерна, кроме прочего, культурным застоем и даже немощью; чем активнее идёт закрепощение и шире практикуется бездумное следование устоям, чем сильнее останавливается свобода мышления, тем активнее общество шагает в сторону этой обычности.

А в наши дни подавляющий волю нарратив, прежде бывший прерогативой одних только тоталитарных режимов, стал повсеместным; это мягкое закрепощение разума случалось как-тог незаметно. Теперь бунт почти прекратился, исчезло сопротивление, или, точнее, институциализировалось, само было подчинено, стало командно-приказным, модным. А без восстания не может быть подлинного творчества, оно всегда бросает вызов устоям, традиции. Нынешнюю, однако, разрушить нет никаких сил и возможности, а значит, не может быть и творения.

Так медленно, но верно происходит возвращение к азиатчине; уже начались процессы, подобные тем, что привели нас к последним Тёмным векам. Собственно говоря, уже почти не осталось громких имён в том, что касается по-настоящему высокой культуры, именитые творцы есть только у ширпотрёба, массового продукта, такого, например, как разного рода голливудщина, дешёвое и жалкое поделие, рассчитанное на интеллектуальное большинство, настолько поверхностное и плоское, что способно служить эталоном соответствующим абстракциям.

«Новоевропейский расцвет культуры, начатый итальянским Ренессансом, на наших глазах близится, по-видимому, к своему концу», полагает Зайцев (Ibid, 282). Того же мнения и я. Если нынешние тенденции сохранятся, то мир неизбежно ожидает погружение в новое Средневековье.

ИСТОЧНИКИ И СОКРАЩЕНИЯ

Что означает Maur. Strat. XXL.32, кто такой Ibid, и т.д., можно подглядеть здесь и тут.
DK — «Фрагменты ранних греческих философов
Зайцев 2001 — Зайцев А.И., «Культурный переворот в Древней Греции VIII-V вв. до н.э.», Филфак СПбГУ, 2001
Рожанский 1995 — Рожанский, И.Д. «Расизм и Древняя Греция»; «Вопросы истории естествознания и техники», 1995 (2), с. 58-65
Виппер 1916 — Виппер Р. «История Греции в классическую эпоху IX—IV вв. до Р. Х.», М., 1916
Starr 1962 — Starr, C. «The Origins of Greek Civilisation 1100-650 b.c.», Lows and Iirydone LTD, London, 1962
Гюнтер 2005 — Гюнтер, Г. «Расовая история эллинского и римского народов» // Гюнтер, Г. «Избранные работы по расологии», Белые альвы, М., 2005 (1927)
Гобино 2001 — де Гобино, Ж.-А. «Опыт о неравенстве человеческих рас», М., «Олма-пресс», 2001 (1853)
Ottoni etc. — Ottoni C., Ricaut F., Vanderheyden N., Brucato N., Waelkens M., Decorte R. «Mitochondrial analysis of a Byzantine population reveals the differential impact of multiple historical events in South Anatolia», European Journal of Human Genetics. 19 (5), 2011, p. 571-576
Рассел 1993 — Рассел, Б. «История западной философии», МИФ, М., 1993
Жмудь 1988 — Жмудь, Л.Я., «О понятии „мифологическое мышление“». Материалы научной конференции «Випперовские чтения-1985», 18.1. Доклады и сообщения, М., 1988
Brown 1971— Brown, P. «The world of late antiquity», Thames and Husdon Ltd, London, 1971
Sergi 1901 — Sergi, G. «The Mediterranean race: a study of the origin of European peoples», 1901