ПСИХОАНАЛИЗ: ЗАДАЧА СО МНОЖЕСТВОМ НЕИЗВЕСТНЫХ

Когда она училась в школе, то была влюблена в математику и готовилась поступать на мехмат. Педагоги прочили ей карьеру ученого-математика. Но в 11-м классе она неожиданно для всех передумала и после некоторых колебаний (выбирала между философским и психфаком) решила изучать психологию. На втором курсе она влюбилась во второй раз — в психоанализ. В процессе погружения в него вдруг поняла, что к ней возвращается магия математики — ощущение соприкосновения с тайной.

С тех пор прошло больше 20-ти лет, но это чувство причастности к тайне не притупилось, говорит героиня проекта «Наши люди» Светлана Михайловна Фёдорова. Она — психоаналитически-ориентированный психотерапевт, кандидат Парижского психоаналитического общества (SPP), кандидат Международной психоаналитической ассоциации (IPA). Один из лучших преподавателей Вышки по итогам студенческого голосования. На нашей программе Светлана Михайловна ведет супервизии. Несколько лет была мастером курса «Психоаналитическая психодрама».

Поговорили со Светланой Михайловной о том, каким был ее путь в профессию, о личном анализе на французском, о страхе не помочь пациенту, а также о том, как со временем не потерять интерес к работе.

«Сальто» из математики

— Я практикую около 20-ти лет. Мне было 18, когда я пришла учиться на факультет психологии МГУ, — рассказывает Светлана Михайловна. — Мой путь в профессию — довольно необычный. Можно сказать, что это было такое «сальто». Когда я училась в школе, то была одаренным математиком. Я очень любила эту науку, она была для меня пространством творчества.

Мне всегда нравилось решать задачи с большим количеством неизвестных. Было ощущение, будто я соприкасаюсь с какой-то тайной. А потом в голове или в душе что-то происходит — какое-то совпадение — и ты вдруг находишь нужный ответ. Это какая-то магия — то, за что я до сих пор люблю математику.

Мои педагоги были уверены, что я поступлю на мехмат и свяжу свою жизнь именно с этой наукой. Собственно, я туда и поступила на предварительных экзаменах. Но в 11-м классе увлеклась литературой, философией, психологией. На уроках мы разыгрывали настоящие психодрамы, во время которых между собой спорили Аристотель с Платоном и Шопенгауэр с Гегелем. Это было очень увлекательно! Я всерьез задумалась о том, чтобы после школы поступить на философский факультет или во ВГИК на режиссерский.

Когда я заявила своим математикам, что собираюсь учиться на философском, они были в совершенном ужасе. Они вызвали меня к себе и сказали: «Что же ты делаешь? Как ты можешь предать математику?!». На что я ответила: «Вы ничего не понимаете! Я хочу заниматься высокими материями, а математика к душе не имеет никакого отношения!».

Тогда учителя стали уговаривать меня поступить на психфак. «Философия — это что-то такое абсолютно оторванное от реальности, — убеждали они. — Может, хотя бы психология? Это все-таки прикладная профессия. Будешь работать с людьми». Самым веским аргументом в пользу психологии стало то, что на философский факультет первым экзаменом было сочинение, а на психфак — математика. Поскольку у меня была медаль, и сдавать все экзамены не хотелось, я дрогнула и обратила внимание и на этот вариант тоже.

— То есть математики в каком-то смысле все-таки «победили»?

— В каком-то смысле, да. Хотя между философским факультетом и психологическим я металась до последнего дня. Умоляла в приемной комиссии взять у меня копии документов (но тогда принимали только оригиналы). Потом, пообщавшись с людьми из приемной комиссии на обоих факультетах, я поняла, что сотрудники психфака мне нравятся больше. Они показались мне более живыми и любопытными. И еще возникло ощущение, что у психологов есть та особенная атмосфера, которая способствует познанию души. В итоге отнесла документы на психфак.

— Потом, когда началась учеба, это первое впечатление не изменилось?

— В принципе, нет. Когда я стала учиться, то поняла, что это действительно то, чего я хотела, несмотря на то, что было много совершенно ненужных предметов. На психфаке я встретила много интересных людей, которые пришли туда именно за тем, чтобы познать себя. Понравились преподаватели — они умели вовлечь в профессию.

С первого курса я посещала различные практические занятия, психотерапевтические группы по телесной терапии, гештальт-терапии, арт-терапии.

Психоанализом увлеклась, когда училась на втором курсе. Пришла на психоаналитическую супервизию и лекцию по психоанализу; ничего не поняла, но в то же время почувствовала, что ко мне возвращается та самая магия из математики — когда очень много неизвестных, но в душе что-то происходит, и ты ищешь совпадения. Именно в психоанализе я нашла ту глубину, которой мне не хватало в других направлениях.

Я начала ходить в супервизионные, обучающие группы, участвовала в конференциях. В то время психоанализ в России только зарождался. В Москве проходили первые большие конференции, на них приезжали зарубежные психоаналитики. Я с интересом слушала доклады коллег, участвовала в обсуждениях. Так постепенно стала входить в эту профессию.

Первая клиентка

— Когда мне было 20 лет, и я уже два года участвовала в супервизионной группе, одна из моих коллег (на тот момент ей было около 40-ка) спросила, не хочу ли я начать психотерапевтическую практику. С одной стороны, у меня было много страхов. С другой, я была очень воодушевлена. Подумала: если предлагают клиентов, почему бы нет? — и согласилась. Коллега направила ко мне одну из своих знакомых, которая находилась в непростой психологической ситуации и нуждалась в психотерапевтической поддержке. Я спросила: «Ты уверена, что я справлюсь?». На что коллега ответила: «Мне кажется, что именно ты справишься».

Я провела первую сессию с клиенткой. Мне показалось, что всё прошло хорошо. Но когда после сессии я прибежала в университет, и по пути зашла в столовую позавтракать, то, сидя за столом, вдруг поняла, что совсем не чувствую вкуса пищи.

Тогда я вспомнила, что это — одна из тем, о которой говорила моя клиентка. Она настолько заглушила в себе эмоции (и вообще любую перцепцию из страха снова пережить шизофренический криз), что я, думая, что всё великолепно, что я могу помочь ей переработать ее переживания, на самом деле, просто провалилась в это ее состояние. Поняла, что надо за волосы себя из него вытаскивать, и начала брать много супервизий.

— В тот момент, когда вы осознали, что провалились в состояние клиентки, не стало страшно? Не было ли желания прекратить работу с ней?

— У нас есть правило: мы проводим три диагностические сессии, после чего принимаем решение о дальнейшей возможности работы, ее целесообразности; о том, какой тип психотерапии предложить клиенту. Я видела, как моей клиентке важно, чтобы ее взяли в терапию. Несмотря на то, что эта женщина была старше меня в два раза, она почувствовала во мне энергию, здоровое начало, к которому хотела вернуться.

Коллеги на супервизии поддержали меня. Они сказали, что такая реакция, как у меня, это нормально; что это тоже материал для работы. Благодаря их профессиональной поддержке я почувствовала, что у меня есть тыл, что мне помогут работать с этой клиенткой. Уже следующие две сессии прошли менее травматично для меня.

Это была сложная, но интересная работа, которая продолжалась шесть лет. Благодаря этой клиентке я многому научилась в профессии. Она сильно подавляла свои чувства, свое либидо. И задача была — бережно снять эти жесткие, ригидные защиты и помочь ей снова стать живой, без страха провалиться в психотическое состояние.

— Вам удалось справиться с этой задачей?

— Да, у моей клиентки была очень позитивная динамика. Психотические эпизоды больше не повторялись. Впервые в жизни она начала работать.

В бездне отчаяния

— Когда вы поняли, что эта профессия — уже по-настоящему ваша?

— Мне кажется, это момент, когда я смогла интериоризировать все свои знания, навыки, ощущения, способность выдерживать; когда уходит страх непонимания. Страх не помочь человеку случился относительно недавно, лет 10 назад. Ко мне обратилась пациентка с очень ранней травмой, связанной с преэдипальными симбиотическими отношениями с матерью, — это когда есть психическая боль, которую сложно символизировать. В таких случаях психоаналитик, помимо контрпереноса, может испытывать еще и какие-то телесные ощущения. Они тоже дают нам много информации.

После каждой сессии с этой пациенткой у меня болели глаза. Какое-то время мне было тяжело ее выдерживать. Я испытала то, что во французском психоанализе мы называем «химерой». Это такой момент психотерапевтических отношений, когда ты проваливаешься вместе с пациентом в какое-то довербальное состояние, и к тебе приходят некие образы, слова. Они прорываются в терапевтическое пространство как будто из глубины, из ниоткуда, и помогают связать несимволизированный материал.

Безусловно, помогли супервизии. У меня перестали болеть глаза, а клиентка впервые за много лет заплакала. Произошла разблокировка очень ранних переживаний, которые прежде были совершенно недоступны. В процессе работы с этой женщиной я поняла, что больше не боюсь погружаться в эту глубину; что я чувствую себя там уже достаточно комфортно. И, более того, мне это интересно.

— Вы сказали о страхе не помочь пациенту. Присутствует ли он у вас сейчас? Как его преодолеть? Можно ли избавиться от него совсем (и нужно ли это делать?), или в какой-то степени он присутствует даже у очень опытного аналитика?

— Наверное, невозможно преодолеть его до конца. В связи с этим мне вспоминается статья Андре Грина «Случай ангела», где он описывает свою работу с очень тяжелым нарциссическим пациентом. Именно в этом кейсе мы можем видеть сложную гамму чувств аналитика. С одной стороны, он обладает сильным психоаналитическим инструментарием и способностью к осознанию, но в то же время словно проваливается вместе с пациентом в бездну отчаяния и иногда как будто признает невозможность его исцелить. И вместе с тем парадоксальным образом дает человеку надежду на то, что даже малейшее улучшение, повышение осознанности — это в каких-то достаточно тяжелых случаях уже много.

Даже если в жизни пациента случаются провалы, неудачи, психоаналитическая терапия, психоанализ дает человеку главное — любопытство к своей психике, к своему бессознательному. Этот интерес остается с пациентом навсегда.

«Вечный пациент»

— Как получилось, что вы проходили личный анализ на французском языке?

— К 26 годам я уже много работала с пациентами, участвовала в конференциях и понимала, что буду и дальше развиваться в этом направлении. Поскольку мы работаем с людьми, у нас должна быть развита способность достаточно хорошо осознавать свой внутренний мир и не проецировать его на своих клиентов, поэтому я задумалась о том, чтобы начать личный анализ.

В то время молодое российское психоаналитическое сообщество было довольно небольшим, все друг друга знали. Некоторые коллеги уже имели статус аналитика IPA, и я даже сходила на несколько собеседований. Но в какой-то момент поняла, что вряд ли смогу рассказывать о себе, своей внутренней жизни людям, которые меня знают.

Стало понятно, что нужно учить французский, чтобы ехать в Париж и проходить анализ там. Язык я выучила достаточно быстро для того, чтобы начать. Мне предложили несколько кандидатур аналитиков. При выборе специалиста мне было важно, чтобы он был больше ориентирован на практику. В итоге выбрала аналитика, который работал как со взрослыми, так и с детьми-аутистами. Это было связано в том числе с тем, что в то время я сама работала с такими пациентами, участвовала в группе психоаналитической психодрамы, где мы работали со сложными детьми с психиатрическими диагнозами.

Когда я пришла к этому аналитику на первичную консультацию, то поняла, что попала в нужное место. Задержалась там на 15 лет.

— Сложно ли было проходить анализ на иностранном языке?

— Вначале было непросто. Но атмосфера в кабинете сложилась очень располагающая, я почувствовала, что могу говорить о себе, своих чувствах. Мой аналитик сказал, что, если я не знаю какого-то слова по-французски, то могу называть его на английском (по первому образованию он профессор филологии по английской литературе). Я поблагодарила его за такую возможность, но за 15 лет анализа использовала английские слова всего несколько раз.

Если я забывала слово, мой аналитик спрашивал, как оно звучит по-русски. И когда я произносила его, это открывало для меня совершенно новые измерения, и становилось понятно, почему я его забыла: это отбрасывало меня в какую-то раннюю детскую историю, которая была достаточно травматичной.

Со временем говорить на французском становилось всё легче — причем настолько, что, когда я приезжала в Париж и попадала в кабинет, то иногда начинала даже думать на французском. Еще в самом начале я смотрела много различных ток-шоу. Это помогало почувствовать экспрессию языка, его мелодику. Со временем я научилась выражать свои чувства, как обычные французы. У меня до сих пор немного «хромает» грамматика, но всё, что я хочу сказать, я сказать могу.

Мой анализ был шаттловым. До пандемии я каждый месяц приезжала на неделю в Париж. Еженедельно у меня было по 10-12 сессий — утром и вечером. В общей сложности, таких поездок было девять в году. За 15 лет это стало уже моим стилем жизни.

— Как завершился ваш анализ?

— Я называю себя «вечным пациентом». Мое любопытство к бессознательному не остывает. Поэтому, пока была возможность, я продолжала анализ. Но, начиная с какого-то момента, примерно через 10 лет, я стала ездить в Париж не так часто. Потом случилась пандемия, и мы перешли в онлайн — сессии стали реже. Около года назад мой аналитик сообщил, что завершает свою карьеру. У меня был год, чтобы закончить анализ. В конце ноября прошлого года я приезжала в Париж, чтобы уже окончательно завершить эту работу.

— Что чувствуете в связи с этим?

— Пока сложно сказать — прошло всего два месяца. Но переживаний много.

Заметила, что взяла за привычку перед сном давать себе хотя бы несколько минут на то, чтобы соприкоснуться с какими-то переживаниями, осознать свои чувства за прошедший день. Часто для этого внутреннего диалога не хватает времени.

Расширить пространство

— Несколько лет вы были мастером курса «Психоаналитическая психодрама» на нашей программе. Как вы познакомились с этим направлением?

— Я очень счастлива, что психодрама появилась в моей жизни. Благодаря этому сбылась еще одна моя детская мечта — быть режиссером.

Психоаналитическая психодрама — это метод, созданный во Франции в 1950-х годах пионерами французского психоанализа: Рене Дяткиным, Сержем Лебовиси и Эвелин Кестемберг. Они думали, как работать со сложными пациентами: психотическими, тяжелыми пограничными. Дело в том, что классический психоанализ и иногда даже психоаналитическая психотерапия таким людям не подходят, поскольку работа происходит один на один: пациент — аналитик. Специалисты много размышляли над тем, как расширить это пространство, чтобы в нем появлялись образы, символы, еще что-то, что пациент потом сможет увидеть и присвоить себе.

В то время в Европе была очень популярна классическая психодрама Якоба Морено как попытка творчески разыграть и прожить различные события. Психоаналитики стали экспериментировать с ней, но скоро стало понятно, что в классическом варианте этот метод для сложных пациентов еще более травматичен. Если в психодраматической группе присутствует несколько нарушенных людей, то процесс может превратиться в массовый психоз, и терапевтическое поле не выдерживает такую нагрузку.

Тогда французские аналитики подумали: почему бы не собираться в подобном формате, но группой психотерапевтов, психоаналитиков, которые уже достаточно хорошо осознают свои внутренние конфликты и способны, исходя из своего чувствования, осознания, этой химерой бессознательного символизировать довербальный материал пациента.

В 2003 году я прошла обучение классической психодраме на факультете психологии МГУ у нашего пионера этого метода Екатерины Михайловой. Для меня это был фантастический опыт. В 2006-м я впервые попала на демосессию психоаналитической психодрамы в Париже. То, что я там увидела, меня потрясло. Я была поражена тем, насколько эмоционально проигрывают свои роли ко-терапевты — опытные психоаналитики (зачастую преклонного возраста) — насколько они оживляют психотерапевтическое пространство и как много это дает пациенту.

Когда вернулась в Москву, нашла в институте Сербского единственную психоаналитическую психодраматическую группу под руководством В. А. Потаповой, которая работала со сложными детьми и подростками. Участвовала в ней пять лет. Сначала — как ко-терапевт, позже — в качестве ведущего группы. Это была невероятно интересная работа, мы с коллегами ее очень любили.

Впоследствии я вела обучающую психоаналитическую психодраматическую группу в ВШЭ. Для меня это был серьезный вызов и большая ответственность, поскольку в качестве ко-терапевтов выступали студенты, и был риск травмировать пациента. Я предварительно готовила группу, обучала ее методу, мы проигрывали какие-то свои истории.

Этот опыт оказался очень успешным. Мы в течение пяти лет работали сначала с одним пациентом, затем столько же — с другим. В процессе этой работы их состояние значительно улучшилось. В самом ее начале у этих людей часто случались срывы, они были не способны выдерживать свои собственные эмоции, говорить о них, устанавливать отношения, в том числе любовные, из-за полной блокировки либидо.

Как они учатся — иногда посредством идентификации с ко-терапевтами — проживать свои чувства и присваивают себе право испытывать их. Необыкновенно интересная работа!

Соприкоснуться с новым

— Как не потерять интерес к профессии?

— Нужно стараться оставаться открытым к новому. Это создает некое пространство для развития — в профессии, в том числе. Я принадлежу к французской школе психоанализа, она довольно специфическая — ближе к Фрейду и классическому психоанализу.

Однажды, это было лет семь назад, я почувствовала какой-то внутренний бунт: мне как будто стали тесны эти рамки; они как будто немного мешали совпадать с собой и со своими собственными ощущениями в процессе работы с пациентами.

С самого начала практики меня интересовала тема работы с детьми-аутистами. Это совершенно особый мир — Зазеркалье — в котором работать с помощью классического психоанализа невозможно. Всегда нужно искать, нащупывать способы, которые помогут соприкоснуться с этим миром и при этом не травмировать его, потому что он очень хрупкий. Еще тогда началось мое путешествие в какие-то новые области. Стали появляться какие-то метафоры из физики: ощущение энергии, вибрации, поля, волны…

Сама для себя я сформулировала это так: амплитуда функционирования. У каждого человека она своя. Часто за счет срабатывания каких-то психологических защит или по причине базовой нервной организации люди функционируют на достаточно травматичной для себя амплитуде. Либо это плато, а потом пик; либо она просто понижена и еле-еле колышется.

Для этого сначала нужно, с одной стороны, выдержать поток несвязанного — того, что Бион называет бета-элементами, — и потом уже запустить альфа-функцию. Но не просто запустить, а в определенной амплитуде. И когда она начинает функционировать в психотерапевтическом пространстве, пациенту становится легче выносить свои эмоции. Со временем амплитуда выравнивается, и любые переживания становятся менее травматичными.

Я положилась на эти ощущения и, помимо теоретической базы, решила использовать в работе с клиентами и их тоже. Не как технику, а как некую перцепцию, некое ощущение, которое дано и поэтому тоже что-то значит. Когда это произошло, работать стало легче, и я заметила немного другую динамику с пациентами.

Позже я познакомилась с концепциями итальянских, аргентинских психоаналитиков-постбионианцев, а также с теориями аналитика Томаса Огдена. Их концепты совпали с моими ощущениями, хотя они говорят об этом немного другими словами.

Всегда нужно помнить о том, что может появиться что-то новое, и быть готовым соприкоснуться с ним, встретиться, попытаться символизировать.

Новый этап

— Расскажите, пожалуйста, о ваших планах — профессиональных и личных.

— Сейчас я перехожу в другой возрастной этап. У меня взрослая дочь, и я могу почувствовать себя чуть более свободной. Появляются новые интересы в жизни. Например, я давно мечтаю научиться играть на ханге. Однажды у меня был такой опыт, после чего я поняла, что хочу через отображение в этом музыкальном инструменте ощутить собственную вибрацию.

Еще я увлекаюсь китайской медициной и остеопатией. Сходив на несколько практических семинаров по остеопатии, была поражена тем, насколько это, по сути, похоже на психоаналитический процесс. Это тоже слушание — слушание того, что происходит в теле, — которое запускает в нем естественные процессы для самовосстановления. Но для этого, как и в психоанализе, нужен другой человек, который сможет уловить нужную волну, амплитуду.

Хочу чуть больше времени уделить этому, а также познанию древних секретов китайской медицины. На себе убедилась, что она работает. Смотрю много вебинаров по этой теме, но пока это довольно разрозненные и совершенно не интегрированные знания. Хотелось бы найти людей — настоящих мастеров — и поучиться этому у них. Понимаю, что это долгий путь, но у меня есть готовность пройти его.