«Мотылёк»
Сегодня открывается второй фестиваль дебютного документального кино "Рудник". Как и в предыдущий раз, фестиваль пройдет в 60 километрах от Казани — в Свияжске, на земле с большой историей, посреди Волги и Свияги с их невероятными пейзажами. На семь дней остров станет центром молодого документального кино со всего мира.
А мы предлагаем вашему вниманию рассказ "Мотылек", действие которого происходит на острове Свияжске. Его автор - теперь уже всем известная Гузель Яхина. Рассказ был опубликован в апрельском этого года номере журнала "Идель". Вот как сама писательница рассказывает об истории его возникновения:
"Это был мой дебют в литературе, в 2013 году. Рядом со Свияжском, на острове Дальний, у нас была дача. Поэтому на Свияжск ездили с родителями часто – просто так, отдохнуть, погулять. И Свияжск для меня – совершенно родное место. Те, кто бывал там в конце 80-х – начале 90-х, наверняка помнят странные чувства, которые вызывали храмы, превращенные в корпуса психиатрической больницы. Эти воспоминания и стали для меня толчком для написания рассказа «Мотылек».
***
Огромная рука протянулась с неба и ухватила Мотылька за волосы. Волны, уже сомкнувшиеся над головой, расступились, в глазах опять полыхнул огненный шар закатного солнца. Мотылек все еще судорожно ловил ртом воздух вперемежку с пресной речной водой, а неведомая сила уже тащила его – не в облачную высь, как показалось в первый миг, а на палубу небольшого рыбацкого катерка.
– Ты откуда взялся посреди Волги, пловец? – спасителем оказался высокий рыбак с белой щетиной на коричневом от загара лице. Он стянул через голову мокрую насквозь тельняшку и отжал в реку. Руки у него были действительно большие и сильные.
Рыбаки молча изучали выловленного из реки мальчишку сквозь щелочки прищуренных глаз. Один стоял на носу у штурвала, второй сидел на корме, возле приглушенного несколько секунд назад мотора, от которого шел синеватый дымок. Видимо, это весь экипаж судна. Если на катере и был кто-то еще, то лишь в небольшом закрытом трюме, который возвышался над палубой.
Мотылек с трудом подтянул к животу окоченевшие ноги и сел, опершись спиной о борт. Струи воды лились с волос и синих хлопчатобумажных шаровар, облепивших бедра до колен. Не двигая головой, он затравленно переводил синие глаза с одного рыбака на другого.
– Куда тебя девать-то? – рыбак с большими руками присел на корточки около Мотылька. – Мамка твоя где?.. В школу уже ходишь?..
Мотыльку никто не давал на вид больше семи лет, хотя ему в прошлом году исполнилось десять.
Он молчал. Уже давно решил притвориться немым при случае. Немых ни о чем не расспрашивают, не пристают с разговорами, от них ничего не ждут – просто определяют в специальный интернат, кормят, одевают и учат разговаривать руками. Так Роман Романыч на уроке рассказывал. А это именно то, что ему сейчас нужно – тихое, очень тихое, тишайшее место.
– Ладно, молчун, обсыхай пока, – отчаявшись дождаться ответа, рыбак кинул мальчишке чью-то штормовку из мягкого брезента. Тот мгновенно завернулся в нее, закуклился. Стало теплее, челюсти перестало сводить судорогой.
Взревел мотор. Рулевой плавно развернул штурвал, и катер понесся по волнам.
Мотылек крепко, до боли зажмурил глаза. Куда они мчатся – в спасительную голубую даль, вниз по Волге? Или в кровавый огонь заката, вверх по течению, обратно в старую жизнь?.. Усилием воли заставил себя разлепить веки и выглянуть за борт: катер летел, разбрызгивая снежно-белую пену, навстречу заходящему солнцу. Холод обжег изнутри, зубы и кости заныли. Мотылек понял сразу – и эта попытка не удалась. В голове еще трепались лоскуты слабой надежды: может, они причалят раньше, не доходя Острова? Или наоборот, пройдут мимо? Но схваченное холодом сердце уже знало ответ: побег не удался, катер идет на Остров.
Остров никого не отпускал от себя. Ступив однажды на его каменистую землю, человек оказывался в полной власти этого мрачноватого даже на первый взгляд места. Кто-то понимал это раньше, кто-то – позже, кто-то – так и не понимал никогда. Но все они влачили и кончали свою жизнь здесь, на пышных холмах, среди могучих серебристых ив и куполов, увенчанных черными крестами, ровно посередине слияния двух великанов – Волги и Свияги. Вода здесь была так широка, что берега виднелись только в очень ясный день, и так глубока, что легко становилась иссиня-черной при сумрачном небе. Окруженный бескрайними водными просторами, сверху прихлопнутый огромным небесным куполом, Остров мог сойти за единственный клочок суши в мировом океане, за единственное на планете пристанище для тех, кто не умел летать и плавать. Он и становился пристанищем: для приезжих – последним в жизни, для рожденных здесь – единственным. Мотылек не верил в сказки, но таинственная власть Острова над всеми своими обитателями была доказана многократно, без единого исключения: все, кто пытался покинуть эту землю, возвращались к ней – раньше или позже, сами или по принуждению, живыми или мертвыми. Мотылек предпринял уже пять безуспешных попыток бежать, эта была шестая.
Скоро на горизонте показался сам Остров – сперва крошечный, с наперсток. Мотылек обреченно наблюдал, как он становится все больше, как прорисовываются сначала крутые холмы, потом многочисленные храмы на холмах, потом кресты на храмах. На острове было пять храмов – и все из красного кирпича. Сейчас, освещенные пламенем заката, они были налиты тяжелым красным цветом: ткни – и брызнет.
Когда-то Остров населяла большая монастырская община, и храмы были местом паломничества. На заре советской эпохи монахов выслали: кого – на Север, кого – сразу на небо; а в монастыре расположили лечебницу для душевнобольных. Времена были тяжелые, душа болела тогда у многих – клиника заняла пять храмов целиком и стала одной из самых больших в Поволжье, принимая в лучшие времена до трехсот пациентов. В часовне расположили больничный архив. Персонал с семьями поселился сначала в наскоро сколоченных бараках, а потом постепенно отстроил себе добротные дома, обзавелся скотиной, развел огороды – благо места на пышных холмах Острова было достаточно. Сейчас, в начале восьмидесятых, здесь насчитывалось уже немало династий – люди работали в лечебнице во втором и третьем поколении.
Дед с Мотыльком приехали на Остров недавно – семь или восемь лет назад. Прежней жизни Мотылек не помнил совсем, как и своих родителей. Над его кроватью дед повесил маленькую стершуюся фотографию (любил повторять: «Помни дочь мою, мать твою!»): большеглазая старшеклассница в белом школьном фартуке и с бантами-веревочками – вот и все, что он знал о своем прошлом.
А настоящее не радовало. Дед работал в психушке, пару лет назад дослужился до старшего санитара. Пил много, постоянно – реже до бесчувствия, чаще до безумной горячечной злости. Потихоньку сходил с ума. Бил Мотылька нещадно: в трезвости – объясняя причину в перерывах между побоями, по пьяни – без лишних слов, просто так. Легкие щелбаны и тычки именовал «стопариками», пинки и удары посильнее – «стакашками», а полосование ремнем уважительно величал «поллитрой».
«Сегодня будет поллитра, не меньше», – обреченно размышлял Мотылек, наблюдая приготовления рыбаков к причаливанию. На Остров не глядел, и так чувствовал его приближение – холодные змейки бежали по звеньям позвоночника, кольцами сворачивались в животе, тяжело клубились там; кровь стала холодной, как вода за бортом.
Остров надвигался, распахивая зеленые холмы в гигантских объятьях. Красные храмы реяли, как приветственные кумачовые стяги. Кресты подпирали небо.
Рулевой направил катер прямо к ветхому домику причала, который на десяток метров выдавался с крутого берега в реку. Двое рыбаков копошились у дверцы трюма, бряцая железными засовами.
Шум мотора резко стих. Под частый плеск волн и крики чаек катер, покачиваясь, ткнулся ватерлинией в старые автомобильные шины, навешанные на фронт причала, и пришвартовался.
– Заждались уже ваш груз, – раздался высокий надтреснутый голос.
Это был голос деда. Он вместе с двумя санитарами вышел из тени причального домика и, уперев руки в бока, ждал катер. Лицо его даже в мягком закатном свете оставалось жестким – солнце резко обозначило извилистые борозды морщин, крутые выступы надбровных дуг, подушки набрякших век над бойницами глаз, узкую щель рта. Только седой бобрик проволочных волос золотился нежно и трогательно.
Мотылек помертвел. Он сполз по внутреннему борту катера вниз, на палубу, и скрючился там под штормовкой, опустив на лицо капюшон.
– Это не наш груз – это ваш груз, – рыбак с большими руками легко спрыгнул на серые доски причала и протянул деду плотно набитый чем-то портфель. – Тут бумаги.
– А это… – рыбак завел руку назад и достал со спины из-под ремня серую папку для документов, – …накладная. Распишитесь.
– Получу – распишусь, – буркнул дед. – Где они?
Рыбак махнул рукой сотоварищам на катере. Один из них, ожидавший у трюма, осторожно приоткрыл люк и спустился вниз.
Через пару секунд из трюма показалась безволосая голова со свежими бритвенными порезами по всему затылку. Голова часто и мелко кивала. Мотылек, наблюдавший за происходящим из блиндажа спасительной штормовки, по одному этому покачиванию узнал – белый. Белыми на Острове называли обитателей психушки. Когда-то очень давно пациентам выдавали белые пижамы. Потом их заменили на серые, позже – и вовсе на полосатые. А прозвище так и осталось – прижилось.
Белый не спеша поднимался из трюма. Больничная пижама невнятного цвета, огромная бесформенная обувь без шнурков. Оказалось, что в постоянном движении у него не только голова – его плечи, руки, позвоночник мелко и не в такт подрагивали, делая их хозяина похожим на большую марионетку, ведомую пьяным кукольником. Когда пассажир вышел на палубу, стала ясна причина его медлительности – руки были заведены за спину и крепко связаны витым каналом на несколько хитрых узлов. От запястий канат шел ниже, к ногам, и несколькими кольцами охватывал каждую лодыжку, оставляя небольшое пространство для шага. Конец был в руках у рыбака, который поднимался вслед за пленником, направляя его легкими тычками в спину. Белого переправили на причал, и один из санитаров увел его вглубь Острова.
Вторым пассажиром трюма оказался низенький толстяк. Его бритый череп был чересчур мал для оплывшего бесформенного тела, а руки и ноги – слишком коротки. Мотылек заметил серебристую нитку слюны, падающую на мятый отворот пижамы, и кроткий, обращенный внутрь себя взгляд бесцветных глаз. Белый просеменил по палубе на причал и был передан второму санитару.
– Все сходится, – подытожил дед, глядя в документы. – Два тела. Одно мужского пола, второе женского. Принял.
И расписался в накладной.
«Какое же из них было женского пола? – изумился Мотылек. – Неужели толстяк?..»
– Это еще не все, – рыбак с большими руками спрятал папку с накладной обратно за спину. – Есть третье тело. Идет под грифом «Ч». Документов, естественно, нет.
– Ммм… – дед матерно сплюнул. – Опять неучтенка… Ну, давайте его сюда, недобитка.
Из трюма вывели третьего. Он был высок и худ, движения изможденные, но голову держал прямо. Оказавшись на палубе, внимательно огляделся и вдохнул всей грудью. Мотылек понял: «Ненастоящий белый».