Иллюзия Гэтсби
Величайший роман Фицджеральда c героем — воплощением «американской мечты», остается таким же недопонятым, как и сама эта популярная, но, в общем-то, шаблонная фраза.
Возможно, многие назвали бы эту идею лишь утешающей, но «американская мечта» на самом деле была призвана описать не американские истории успеха, а неудачи.
Отзвуки века джаза
В 1931 году Фрэнсис Скотт Фицджеральд написал эссе «Отзвуки века джаза», в котором отметил, что «1920-е проскакали и умерли в октябре 1929 года». О чем помнят хуже, так о том, что именно этот писатель, а не кто иной, связал рождение джаза с жестоким протестом против коррумпированных финансовых дельцов. Все началось, когда полиция «переехала демобилизованных деревенских мальчишек, только что вернувшихся с фронта Первой Мировой, по распоряжению трусливых бизнесменов» во время майских протестов в 1919 году (первомайские демонстрации [May Day Parade] 1919 в Кливленде, штат Огайо, организованные деятелем рабочего и коммунистического движения США Чарльзом Рутенбергом против заключения в тюрьму одного из лидеров Социалистической партии Юджина Виктора Дебса и приведшие к беспорядкам и человеческим жертвам, — прим. ред.). А обычные среднестатистические американцы продолжали расплачиваться за бурные 1920-е годы.
К 1929 году более половины населения жило за гранью прожиточного минимума, в то время как зажиточный 1% жителей пользовался 40% общего богатства США — получилось, что весь капитал страны поглотили магнаты.
Такой диспропорциональной экономической системе судьбой было уготовано обрушиться. Историк Джеймс Траслоу Адамс (один из многих) предсказал еще задолго до Великой депрессии 1929 года, что скоро все рухнет. В один и тот же год с публикацией «Великого Гэтсби» Адамс написал книгу под названием «Американская мечта». Издатели сочли данную фразу недостаточно звучной для заголовка, поэтому они предложили свой вариант: «Эпос Америки».
К 1931 году стало понятно, что самые богатые люди в США смогли пережить экономический кризис целыми и невредимыми. Такие люди, как Джозеф Патрик Кеннеди, после «депрессии» стали лишь богаче. В 1933 году Франклин Рузвельт начал осуществлять «Новый курс» экономической политики, включающий в себя финансовые реформы и реформы в области налогообложения, медицинские, пенсионные и иные социальные преобразования. Банковский закон 1933 года, наиболее известный по фамилиям его создателей — закон Гласса-Стиголла — осуществил разделение между коммерческой банковской деятельностью и операциями с ценными бумагами и запретил должностным лицам инвестиционных компаний одновременно занимать должности в коммерческих банках — и потому рассказчик в последнем романе Фицджеральда замечает, что «после 1933 года богатые могли быть счастливы лишь наедине друг с другом».
И это вовсе не простое совпадение, что первый руководитель только сформированной Комиссии по ценным бумагам и биржам был не кто иной, как Джозеф Кеннеди-старший. Несмотря на яркий талант администратора и нюх финансиста, очень многие его выгодные сделки основывались на сплетнях или действиях на грани закона. Однажды, когда у Рузвельта спросили, почему он назначил главой комитета «такого мошенника, как Кеннеди», президент ответил: «…поймать плута сможет только такой же плут».
Определение мечты
На фоне попыток исправить неравенство понятие «американская мечта» Адамс трактовал как попытку найти возможность спасения нации. «Эпос Америки» в одночасье стал бестселлером, а следующие десять лет Адамс продолжал писать в центральных средствах массовой информации об американской мечте, определяя формы выражения для прогрессирующих национальных дебатов о концепциях образования для всех, здравоохранения, квартирного вопроса и проблеме неравенства.
В понимании Джеймса Адамса понятие «американская мечта» включало в себя экономическую независимость, но простиралось в своем значении дальше нее; это была «вера в обыкновенного человека и настояние на том, чтобы у него были равные возможности с богатыми во всем, в чем только можно». Но это было вызовом привилегиям без обещания обогатить всех. Однако, когда выражение «американская мечта» набрало популярность, ее изначальный смысл изменился настолько, что стал означать диаметрально противоположное.
Адамс вовсе не был социалистом в своих политических взглядах; он, скорее, надеялся улучшить структуру капитализма. Поскольку бизнесменов в то время принуждали «размышлять о благополучии общества», чтобы сохранить и приумножить собственное благосостояние, он задумался о том, не может ли забота об обществе на более глобальном, национальном уровне способствовать развитию бизнеса как такового? В концепцию «просвещенного эгоизма» вписывалась идея общества, преследующего цель получить выгоды в капиталистическом и индивидуалистическом смысле, но стремящегося к более совершенным идеям. Для того, чтобы спасти «американскую мечту», глобальные корпорации должны были осознать, как близко соотносятся понятия частного и общественного блага — в том значении, которое мы сейчас придаем понятию «корпоративной социальной ответственности».
Нация, пытающаяся спасти свое экономическое положение изменением правил игры, приняла идеи Адамса с радостью; обновленный формат взаимных обязательств и благосостояния казались многим очевидным ответом, как и понятие «американской мечты» в ее изначальном характерном обличии. Фразу подхватили, и она стала символизировать бесплатное государственное образование, всеобщее благоденствие, государственную систему здравоохранения, а к 1939 году даже моральный долг — вступление во Вторую Мировую войну на европейском фронте.
Американский кошмар
На сегодняшний день идея о том, что понятие «американская мечта» заменили понятием «американский кошмар» стало любимым национальным способом обсудить широко распространившееся неравенство и низкую социальную мобильность. Но для Джеймса Адамса и для его читателей кошмар заключался в том, что последовало вслед за этим: в 1920-х годах Адамс писал, что «американская мечта превратилась в кошмар азартных игр, коррупции и несоразмерных трат и кутежей».
После этого произошел коллапс, но чему в итоге американцы смогли научиться? Нация с тех пор прошла через три эмоциональные ступени: замешательство, страх, негодование, «направленные против обманувших их банкиров и политических лидеров». Сейчас мы должны удивляться тому, что в 1930-х годах жители Америки всерьез считали, что «американская мечта» противостоит в своем значении накоплению богатств.
К 1939 году в «Нью-Йорк таймс» вышли статьи о провале «американской мечты» — о желаемых стандартах жизни граждан США, которые так и остались нереализованными. Отныне под «американской мечтой» имелось в виду лишь разочарование. Широкие дебаты, спровоцированные Великой депрессией, ранжировались от политических тем до общих проблем морали в увязке с финансовыми отношениями в обществе. Но когда зачинщики дебатов обсуждали «американскую мечту», они вышли за рамки изначального присущих ей свойств. И лишь сегодня, вспоминая «американскую мечту», мы придаем ей значение лишь в плане материалистических устремлений индивида. Узнай об этом Адамс и его современники, они могли бы заподозрить нас в пренебрежении духовными идеалами и соответствующей ограниченности мышления.
Понимание Гэтсби
С нашим обедненным пониманием значения оригинального определения «американской мечты» не следует удивляться тому, что восприятие величайшей классической книги о ней сейчас столь же узко. Мы проецируем на замысел Фицджеральда собственные ностальгические, упрощенные представления о 20-х годах прошлого века в США как об огромной бесконечной гулянке, и представляем себе, что Гэтсби представляет собой образ настоящего короля вечеринок. Если Вы сомневаетесь в этом, посмотрите последнюю экранизацию книги от режиссера База Лурмана 2013 года.
Яркий пример: одна из популярных песен, которую Фицджеральд приводит в пример в «Великом Гэтсби», «Ain’t We Got Fun», звучит как тривиальная и фривольная мелодия. А по факту эта песня представляет собой сатиру на экономическое неравенство, с отсылкой: «Точно известно одно: богатые становятся богаче, а бедные… рожают детей».
В 1921 году, в период рецессии, эта песня была настоящим хитом. Американская экономика начала улучшаться в 1922 году — в один год со временем действия романа о Гэтсби. Таким образом, «Великий Гэтсби» — произведение в той же степени посткризисное, сколько и символ экономического бума; и оно ассоциирует бум в экономике с коррупцией и разложением. Персонаж Джея Гэтсби связан с каждым видом мошенничества эпохи: бутлегерство — тот вид преступной деятельности, что в наши дни схож с наркодилерством, финансовые аферы, азартные игры и даже нефтяной бизнес, который к 1924 году стал олицетворением коррупции в правительстве, связанным с историей о взяточном скандале в нефтехранилище «Типот-доум» (скандал в США по поводу аферы с передачей нефтяного месторождения Типот-Доум в распоряжение частной компании администрацией президента Тардинга в 1922-1924 гг., — прим.ред.).
Мысль о том, что Джей Гэтсби олицетворяет собой Америку, стала клише: он идеалистичен, перспективен, легко продает себя, бесконечно мечтает и вечно терпит неудачу. Для рассказчика Ника Каррауэя «непорочная мечта» Гэтсби искупает собой его аферы в материальном плане, но роман в то же время оставляет пространство для размышления. Перед смертью Гэтсби, перед тем, как он потерял надежду на свою мечту, Ник представляет, как он глядит в пугающий «новый мир, материальный, но не настоящий»… Без мечты, которая могла бы придать ей оттенок благородства, сама материальная жизнь выглядит гротескно и надуманно — она не только не имеет смысла, но и отравлена.
И это — тот новый мир, который открывает для себя Гэтсби перед тем, как Ник обращает наше внимание в заключительном абзаце романа на иллюзию Нового Мира. Он может быть «материальным, но нереальным» — для нации, которую Фицджеральд описывал ранее как поглощенную «бизнесом», служащую «широкой, вульгарной и показушной красоте». Когда Ник представляет себе, как европейцы впервые увидят Америку и найдут в ней «что-то, соразмерное способности человека к удивлению» — он вспоминает не пуритан, а голландских мореплавателей-торговцев. Приветствуя этих коммерчески настроенных искателей, Фицджеральд пишет о том, что сама земля «шепотом потворствовала последней и величайшей человеческой мечте». Мечты могут быть великими, но если им приходится потворствовать — тогда это не мечты, а иллюзии.
Ложь и истина
Фицджеральд никогда не использует фразу «американская мечта» в романе, но он подходит к ней близко — и в 1925 году заявляет, что это ложь, химера, обещание мнимого всемогущества, в которое нам так хотелось верить. «Его мечта казалась такой близкой, что, казалось, он не мог промахнуться в попытке достать ее», — так Фицджеральд пишет в самом конце, но «она уже осталась позади него, где-то позади в глубоких сумерках города, где темные поля распростерлись в ночи». Но Гэтсби никогда не прекращал верить в зеленый огонек, в неугасимый маяк надежды. Для Фицджеральда большое богатство Гэтсби — символ неудачи «американской мечты», а вовсе не ее успеха.
Метафора, о которой мы можем задуматься — foreclosure — «лишение права выкупа» — предотвращать, завершать возможности; а в коммерческом смысле — лишить возможности выплатить заем. Искупление становится все ближе, мечта уже оставлена Гэтсби далеко позади, прежде чем он попытается схватить ее. Величие мечты заключается в том, что мы не можем отказаться от нее. Но вся ее прелесть становится настолько незначительна, что мы не можем увидеть, какова из себя мечта на самом деле. Это справедливо не только по отношению к самым типичным мечтам среднестатистических американцев, но и к величайшими мечтам — к примеру, с описанной Фидцжеральдом «попыткой достичь всеобщего благоденствия и сложнооценимых усилий в этом направлении, не отпускающих нас и сейчас». В «Великом Гэтсби» он также говорит о том, что нам нужно мечтать крупнее — а на самом деле нам нужно мечтать лучше. И это урок, который нам еще только предстоит усвоить.
Чем более мы взываем к тому материальному, что имеем в виду под «американской мечтой», тем больше мечта отступает от нас, точно так, как предсказывал Фицджеральд.
В 1940 году на передовице «Нью-Йорк таймс» отметили, что, когда в начале века американцы «заводили разговор об “американской мечте”, они имели в виду американскую надежду, американское стремление, американский идеал. Когда об “американской мечте” писали в 1930-х годах — ей придавалось значение американского миража, американской иллюзии, американской лжи». Меньше чем за 10 лет «американская мечта» настолько въелась в канву национального воображения, что история США приняла на веру: эта фраза корнями уходит в далекое прошлое, много столетий тому назад. И лишь совсем недавно люди задумались, что американская мечта, возможно, фальшивка. Так что, как предсказывал Адамс, каждому новому поколению предстоит извлекать собственные уроки о неравенстве и разочарованиях — о невинности, которую мы вновь и вновь продолжаем терять. В середине 1920-х годов Фицджеральд понял то, что большинство сможет увидеть лишь в ретроспективе: «погибшая мечта» будет продолжать жить. За нее продолжат бороться, пока мы все еще пытаемся «поймать неуловимое, продолжая несчастливо и неутомимо бежать к тому, что все равно потеряем».
В контексте
Перевод и адаптация: Дина Юльметова, редакция Include
Оригинал материала: The Telegraph
Фотография на обложке: Flickr, СС-BY 2.0
Материал на сайте: http://include.club/illyuziya-getsbi/