Панк-парадокс. 18.Интеллектуальный переход.

18. ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ ПЕРЕХОД

Любому вдумчивому студенту нужна пища для мозга, новые интеллектуальные вызовы, если он хочет расширять свой кругозор на протяжении жизни. Старые песни уже не били с той же силой в 1984 году, как несколькими годами раньше. Панк-сцена 1985-го, насколько я мог судить, не породила ни одной новой группы, которая внесла бы по-настоящему качественный вклад в панковский песенник. Меня тянуло этот вклад внести, но для этого были нужны новые темы — чтобы подпитать мой стремительно расширяющийся взгляд на мир. Мне хотелось писать песни, которые бы развивали и обновляли мой опыт, выросший из застывшей, унылой пригородной реальности.

Южная Калифорния — возможно, самый большой пригород в мире — находилась на пике роста населения. Более ста тысяч новых жителей ежегодно прибывали в Саутленд со всех сторон и из самых разных слоёв общества. Но, несмотря на этот бодрый показатель, никакой интеллектуальной «муки» панк-сцена не перемалывала. Нигилизм процветал и стал синонимом южнокалифорнийского панка. В этом «меню» не было ничего, что можно было бы предложить следующему поколению панк-рокеров.

Антиинтеллектуальный привкус консервативного мышления, столь распространённого в Саутленде — особенно в округе Ориндж, — поощрял стереотипизацию, дробление на фракции, конспирологию, силовое противостояние вместо переговоров и конкуренцию вместо симбиоза. Короче говоря, в этой антиинтеллектуальной среде расцветало бандитское мышление. Стереотип панк-рока как нигилистического, безнадёжного сообщества обдолбанных, ленивых никчём, одержимых нарушением законов и разрушением собственности, достиг своего апогея — и большинство панк-концертов того времени были заполнены фанатами, которые с радостью соответствовали этому образу.

Я сознательно стремился противостоять этим стереотипам. Во мне жило внутреннее стремление, которое снова и снова возвращало меня к сочинению песен как форме катарсиса. Природный мир — его законы и принципы, бесконечная изобретательность естественных процессов — требовал изучения, вдохновлял на наблюдение и размышление. В результате появлялся бесконечный список интересных тем для песен. Моя решимость постепенно кристаллизовалась в личное убеждение продолжать традицию группы, даже в отсутствие Джея и Бретта и несмотря на все кривые тропы, по которым решила пойти панк-сцена. У меня были свои собственные обходные пути.

В UCLA мои преподаватели были полевыми геологами и полевыми биологами, которые при любой возможности вывозили нас за город — прямо в природу. В нашем распоряжении был парк служебных машин, в основном Suburban’ы и пятнадцатиместные фургоны, которые перевозили нас из аудитории к обнажениям пород. Учёба для меня стала возможностью как можно чаще ездить в походы. Геология и биология означали не заучивание примеров из учебников, а наблюдение их вживую. Недельные экспедиции в горы Сьерра и Иньо с профессором Клемом Нельсоном (легендой калифорнийской геологии), орнитологические вылазки на гору Сан-Хасинто и в Малибу с профессорами Томом Хауэллом и Мартином Коди (легендами орнитологии), или уикенд-поездки за образцами на пляжи Сан- Диего, в долину Коачелла или в Поперечные хребты с профессорами Рэем Ингерсоллом и Тедом Ридом — всё это было обычным делом каждый семестр моего становления как натуралиста.

Целый семестр занимал курс полевой биологии — Field Biology Quarter (FBQ). Мы проводили его вне кампуса, в палатках и кемпингах, собирая данные о распространении видов, условиях среды и учась определять птиц, змей, млекопитающих, растения и насекомых. Полевая геология представляла собой серию курсов, растянутых на несколько лет бакалавриата. Каждый учебный квартал выбирался новый регион, где мы проводили столько времени, сколько было нужно для картографирования, сбора ручных образцов и определения множества минералов и горных пород в структурно сложных районах дикой Южной Калифорнии.

Одним из преподавателей FBQ был суровый, играющий на гитаре, сорокалетний, длинноволосый, усатый «солёный волк» по имени Лори Витт. Совсем не типичный аккуратный профессор — скорее какой-нибудь отмороженный Томми Шоу из Styx. Лори проводил большую часть времени в дикой природе, изучая и описывая поведение рептилий и амфибий в бассейне Амазонки и на юго-западе США. На всех наших выездах он возил с собой верную шестиструнную гитару в багажнике своего полевого автомобиля — фургона Econoline 70-х годов. Он был отличным гитаристом и певцом, поддерживал мифологию песен у костра и ценил мои вокальные способности и интерес к музыке. Лори проникся ко мне симпатией и в каком-то смысле взял под своё крыло, когда мы работали вместе в поле.

Он показывал мне, как ловить ящериц (гуманно) и как брать в руки ядовитых змей. Одним из его любимых мест была долина Коачелла — не только из-за большого количества нетронутых территорий с богатой фауной ящериц, но и потому, что горы, окаймляющие юго-западную часть долины, служили средой обитания особенно интересного вида змей — подвида розового удава (Lichanura orcutti).

Лори любил называть меня «flake», потому что на самом деле он был настоящим рок-н-ролльщиком, который, как и я, нашёл способ сосуществования академической жизни и творчества. Как истинный оригинал, он не особо жаловал ни панк-музыку, ни гитарную манеру Нила Янга, ни вообще всё, что напоминало подражание. Он ценил только талант и любопытство. Своей философией он делился чаще всего с водительского сиденья — если тебе везло, как мне, ехать рядом с ним на переднем сиденье по дороге к очередному полевому участку.

Он рассказывал мне, что ящерицы в дикой природе — практически идеальная модель для изучения животных в целом. Они демонстрируют черты, из которых произошли и человеческие характеристики, от которых люди так и не смогли окончательно уйти в ходе эволюции.

— Вон та ящерица, видишь, на камне? Она делает амплексус — отжимается — потому что визуально показывает всем ящерицам в зоне видимости, что она король территории. У неё есть доступ ко всем самкам в этом районе. Когда музыкант выходит на сцену, он или она приковывает к себе внимание всего зала. Уже просто благодаря своему положению на сцене, как ящерица на камне, он выделяется из популяции. Люди так и не смогли вырвать это базовое ящеричье социальное явление из своей жизни: как бы ни развивались сознание и интеллектуальные рационализации, по сути,мы всё ещё ящерицы. Позиция и привилегия обладания лучшей территорией (в нашем случае — рок-н-ролльной сценой) означает наибольший эволюционный успех в жизни.

Независимо от того, были ли его рассуждения истиной или безумием, меня захватила сама возможность брать факты из природы и применять их к философии жизни, которая ощущалась осмысленной и цельной. Это дало мне интеллектуальный каркас. Bad Religion начинали становиться для меня утешительной интеллектуальной платформой, позволявшей делиться своими наблюдениями о мире с более широкой аудиторией. Жаль только, что эта аудитория по мере течения десятилетия становилась всё меньше, всё более нигилистичной и всё более подсаженной на наркотики.

Я быстро сдружился ещё с парой студентов FBQ по имени Джей и Марк. Во время поездки в Мексику наш курс провёл месяц на полевой станции посреди нигде рядом с Чамелой, штат Халиско. Станция располагалась в нетронутом тропическом листопадном лесу, и каждому студенту нужно было выбрать себе исследовательский проект, просто бродя по тропам и высматривая что-то интересное. Почти все выбрали дневных животных или растения. Птицы и молочаи были самыми популярными и простыми темами. Марк выбрал птиц, Джей — молочаи. Их распорядок был лёгким: поутру наблюдения или сбор материала, а днём — оформление данных в лаборатории.

Я же выбрал ночных муравьёв — удивительно интересных социальных насекомых с массой занятных форм поведения. Единственный студент, работавший ночью, я наблюдал за муравьями-листорезами с налобным фонарём и блокнотом в руках, пока мои однокурсники пили пиво и ужинали в столовой при станции. Зато днём у меня было свободное время, и я зависал с Джеем и Марком в лаборатории, пока они писали отчёты.

Мы сразу нашли общий язык благодаря нашему схожему циничному взгляду почти на всех и вся вокруг. Наши комические и ироничные комментарии о жизни, особенно об академической среде, отлично нас сблизили. После долгого дня сбора и измерения растений Джей часто включал в лаборатории бумбокс и ставил свои любимые вещи. Многие песни были Нила Янга. Я слышал их раньше — ещё в средней школе мой друг Джон имел старшего брата, который играл на акустической гитаре и любил серенадить нас песнями Нила Янга своим ноющим высоким фальцетом. Меня всегда впечатляло песенное мастерство, но любой, кто пытался воспроизвести эти песни на акустической гитаре, выглядел почти комично.

Мы с Джеем и Марком часто пели их а-капелла и не могли удержаться от смеха, пытаясь делать это с серьёзным лицом. Мы приветствовали друг друга высоким фальцетом: «Hello cowgirl in the sand!»

Через несколько лет эта песня станет шаблоном для идеи нового альбома Bad Religion, которую мы с Бреттом разработаем вместе.

Вернувшись с полевых работ FBQ и снова оказавшись в ЛосАнджелесе, я как-то получил звонок от друга Фила. Он спросил, не хочу ли я записать немного музыки в его только что отремонтированной студии в Норт-Голливуде — Spinhead Studios. Я написал несколько вещей под влиянием Нила Янга, и мы записали их с Филом на басу. Мы также позвали Грега Хетсона сыграть на гитаре. Это было время сознательного уклонения — уклонения от панк-сцены, которая раньше была для нас главным фокусом. Фил всё больше времени тратил на строительство и обустройство своей студии. Я же всё чаще уезжал — в поля, на академические выезды. Мы оба любили кемпинг. Он присоединялся ко мне в некоторых геологических поездках в долину Коачелла.

В то время мы оба ездили на мотоциклах (для меня это был основной транспорт во время учёбы). Его Honda 750 была куда новее и завиднее — с электрическим стартером, — чем мой раздолбанный байк, Yamaha 450, заводившийся только с кик-стартера.

Одна из песен того периода, «Runnin’ Fast», очень точно отражает моё тогдашнее состояние. Мне постоянно казалось, что я пытаюсь «держать дистанцию» от мира прежних знакомых, которые всё ещё застряли в панк-сцене. Большинство из них не пошли в колледж, а медленно сползали по нисходящей — в наркотики, алкоголь или общее нигилистическое болото, чьё присутствие я ощущал постоянно. Если я хотел снова пообщаться со старыми друзьями, мне, как казалось, приходилось бы спускаться в эту яму. Поэтому я и «бежал быстро» от того мира.

Фил тоже учился в UCLA — на математике и философии, — так что мы сошлись и интеллектуально, и музыкально. Он давал мне уверенность в том, что не все панки летят в бездонную воронку негатива. Друг Фила, Дэйв Марки, использовал «Runnin’ Fast» как часть саундтрека к фильму, который он снимал, — «Desperate Teenage Lovedolls». Я так и не посмотрел этот фильм, когда он был готов, но мне было приятно видеть, что в некоторых уголках панк-сцены того времени всё ещё жило искреннее творческое стремление.

Мои успехи как полевого исследователя подпитывались не только любопытством к видам и природным явлениям, но и жгучим желанием как можно чаще выбираться из города и уходить в походы. У преподавателей и студентов я заработал репутацию надёжного спутника в поле и хорошего наблюдателя. Это открыло для меня бесконечное количество возможностей ездить в экспедиции. Клубные концерты всё ещё иногда случались, но куда счастливее я был, полностью покидая город и избегая банальности однообразной и поверхностной ночной жизни, которой была наполнена наша сцена в 1985 году.

Дома, когда не учился, я писал. В разговорах со старым другом Бреттом я узнал, что он заинтересован в записи ещё одной пластинки Bad Religion. Он говорил, что не против в ней не играть, но раз уж он строит новую студию, то мог бы присутствовать в роли продюсера и инженера. Его участие всегда меня воодушевляло, и одновременно я хотел поддержать его на пути к карьере продюсера, так что с радостью согласился на его предложение записать шестипесенный EP под названием Back to the Known.

Я написал песню, которая начиналась строчкой:

When everybody dies around you from someone else's gun,

it makes you stop and think about the time to come.

«Когда вокруг тебя все умирают от чьего-то чужого пистолета, это заставляет задуматься о времени, которое ещё впереди» - заглавная строчка из песни New Leaf.

Я смягчил общий тон и развернул её в размышление о человеческом роде, но на самом деле комментировал разочарование, которое испытывал по отношению к своим собратьям по панк-сцене. Песня называлась «New Leaf» и сводилась к простой мысли: «Тебе лучше перевернуть новую страницу, потому что старая уже оборачивается против тебя».

Вероятно, в тот момент я экспериментировал с личной мантрой. По сути, это было оправдание моей преданности интеллектуальному развитию и продолжению поисков жизни с меньшим количеством нигилизма, наркотиков и насилия — всего того, что было противоположно типичной панк-среде. В EP также вошла песня «Along the Way» — о жизненном пути. Это, пожалуй, самое близкое к религиозной песне, что я когда-либо писал. В последней строке звучит наивная надежда на то, что где-то на пути от молекул — к человеку — к смерти — к праху я снова увижу своего старого друга Томми из нашего района в Рейсине, который неожиданно умер, пока я находился на полевых работах в Аризоне.

Томми однажды утром проснулся, чтобы пойти на экзамен в Университет Висконсина, выключил будильник — и его сердце остановилось. Он так и не встал с кровати. «Мой Томми, ты свободен и не пойдёшь за мной, но мы ещё увидимся на пути — где-то по дороге».

Песни умеют так точно отражать абсурд, иронию и тяжесть жизни, что иногда они превосходят мои способности исполнять или даже просто произносить их, не срываясь на слёзы. «Along the Way» была не последним случаем, когда я использовал сочинение песен, чтобы справиться с личной трагедией.

Несмотря на выпуск EP Back to the Known, поклонников у Bad Religion было по-прежнему немного. Концерты, которые мы играли, всё так же были заполнены в основном мужиками — часто пьяными или в хлам — и проходили обычно в будние вечера, так что в зале оказывались лишь профессиональные выпивохи и завсегдатаи клубов.

В тот период панк сам меня не искал. Я уверен, что оставалось немало ребят, которые цеплялись за устаревшее представление о том, каким панк «должен быть». Но это был уже не я. Я сомневался, что панк-рок в то время составлял ядро какой-либо по-настоящему живой музыкальной сцены. Голливудские панки были больше увлечены ночной жизнью, развратом и самой идеей панковского образа жизни, чем песнями или творчеством панк-рока как такового. В этом смысле именно моё удовольствие от пения и сочинения нового материала и поддерживало существование группы.

Bad Religion приходилось искать панк, а не наоборот. Единственные предложения сыграть концерт появлялись тогда, когда Грег Хетсон сам отправлялся на поиски — по разным забегаловкам и убогим клубам.

Один из последних концертов, которые я помню в этот период «поисков панка», был странным, наспех организованным шоу, устроенным каким-то хипповатым промоутером в небольшом горнолыжном городке Лейк-Тахо, Калифорния, высоко в СьерраНеваде. Грег Хетсон был знаком с Тони Алвой — знаменитым скейтбордистом, у которого была группа Skoundrelz. Тони спросил Грега, не смогут ли Circle Jerks сыграть с ними концерт в Тахо, потому что местный промоутер пытался привнести в скучную ночную жизнь городка немного южнокалифорнийского авторитета.

Грег Хетсон и Тони Алва в то время были громкими именами, и, хотя панк-сцена в Голливуде уже выглядела уныло, в местах, где панка никогда не видели, она всё ещё имела вес. Разумеется, Circle Jerks не собирались играть концерт «на авось» — в тот момент они получали топовые биллинги в крупных городах по всей стране. Но Грег предложил Тони, что на этот концерт может поехать Bad Religion.

Хотя промоутер и слышал о Bad Religion, он почти ничего не знал о группе, но согласился взять «пакет» из двух LA-групп, потому что его целью было связать культуру LA-панка и скейтбординга со своим зарождающимся видением жизнеспособной ночной сцены в самом сердце горнолыжного Тахо — вокруг его клуба. Грег Хетсон сказал, что предложение составляло пятьсот долларов за субботний концерт в феврале.

Я был не против уикенд-вылазки в долину Оуэнс — место, откуда я всего несколько месяцев назад вернулся после геологической полевой практики. Я всегда радовался возможности прокатиться по шоссе 395, чтобы вблизи увидеть геологию мирового класса и биом пустыни Мохаве. Я сам вёл арендованный фургон с ребятами и выбирал все свои любимые остановки — иногда на живописных грунтовках, чтобы передохнуть, посмотреть на камни и насладиться панорамами.

День был величественный, зимний: тонкий слой снега покрывал кусты креозота, растянувшиеся по аллювиальным конусам выноса. Белые горы на востоке и Сьерра на западе были размечены ровной, как по линейке, горизонтальной линией снега примерно на половине высоты до вершин — всё это было укрыто чудесной, белой, мерцающей подписью сезона. Эта отметка в пять тысяч футов постепенно опускалась по мере нашего приближения к цели, и к тому моменту, когда мы добрались до Ли-Вайнинга, Калифорния, земля уже была полностью покрыта несколькими футами снега.

До Лейк-Тахо из западного Лос-Анджелеса было примерно семь–восемь часов езды, так что мы выехали рано и прибыли на площадку к позднему саундчеку — около семи вечера. Здание оказалось обшитым деревом образцом модерна середины века, с большим камином в фойе. Оно выглядело как классический ресторан при горнолыжном курорте — идеальное место, чтобы согреться после дня на склонах, но совершенно неподходящее для панк-концерта.

Промоутер встретил нас с привычным энтузиазмом

— Ребята, рад вас видеть! Двери откроем через пару часов, так что не спешите с настройкой, а потом зависайте в бэкстейдже. Я закажу пиццу, а в нашем уютном баре можно выпить пару пива.

А потом, не теряя времени, он нас добил:

— Предпродажа слабовата, но я надеюсь на хорошую явку с улицы.

Мы слышали эту песню столько раз, что сразу поняли — тут ловить нечего. Ни у кого в округе не было ни малейшего интереса к панк-року, и никто не знал ни Skoundrelz, ни Bad Religion. Может, какие-нибудь инсайдеры из скейт-тусовки знали Тони Алву, а кто-то из уикенд-лыжников, возможно, видел Circle Jerks раньше — это могло привести пару человек (на флаерах крупно значилось: «Greg Hetson из Circle Jerks»).

Как и ожидалось, пришло всего несколько человек. Панк-рок был слишком непопулярен, чтобы такие форпосты, как Лейк-Тахо, могли собрать аудиторию, способную поддерживать живую клубную сцену. Мы были подопытными кроликами в эксперименте этого промоутера. Он думал, что сможет возить группы из Лос-Анджелеса и Сан-Франциско на уикенд-гиги и набивать зал. Его видение опережало время лет на десять. На горнолыжных курортах было слишком мало молодых ребят, увлечённых такой музыкой. Культура сноубординга и X-Games тогда ещё даже не оформилась. Мы были сильно впереди этой волны.

Единственными, кто пришёл, оказались те же самые отбросы, что и на голливудских концертах: мрачные существа, пьяницы и спид-фрики, которым нравилась сама идея быстрой, агрессивной музыки, но которые на самом деле не интересовались песнями. Казалось, им просто нужна была фоновая музыка для их депрессии. Здесь, в Тахо, среди величия и зимнего спектакля заснеженных лесов-гигантов и освещённых луной гранитных пиков, эти унылые ночные твари выглядели ещё более неуместными, чем на обсаженных пальмами улицах Голливуда. Как и в Городе Ангелов, они и здесь прятались по углам — только в меньшем количестве, — выискивая площадку и живой саундтрек, чтобы всё вокруг к чертям разнести и заодно уничтожить самих себя.

На сцене я отыграл спустя рукава. Им было всё равно — им просто хотелось, чтобы Джон играл быстрее на барабанах, а Грег Хетсон выкрутил дисторшн на гитаре погромче. Импровизированная сцена в этом многофункциональном зале, который днём работал как ресторан, вообще не была приспособлена под акустику. Мониторные колонки стояли слишком близко друг к другу и орали слишком громко, так что вокальный микрофон постоянно заводился. Местный «звукач» решил проблему просто — выкрутил громкость вокала настолько вниз, что голос утонул в шуме малого барабана и гитары, крутящемся по почти пустому залу. Мои мысли уплыли куда-то в сторону: «Ну хоть поездка по 395 шоссе сегодня была офигенным зрелищем».

Когда пришло время собираться и валить домой, мне нужно было пойти «собрать» — эвфемизм слова «получить деньги» — с промоутера. Я сказал остальным как можно быстрее грузить аппаратуру в фургон, потому что это будет ситуация «хватай бабки и беги». К этому моменту промоутер уже прилично набрался и сообщил унылую новость из кассы:

—Мы собрали намного меньше, чем я надеялся». («Да неужели, Шерлок», — подумал я, закатив глаза.)

Он вытащил около шестисот долларов и показал мне, что это всё, что пришло с продажи билетов.

— Могу заплатить вам двести, а остальное отдам, когда вы в следующий раз приедете с какой-нибудь группой из LA, типа Circle Jerks?

В этот момент я уже понимал, что он заработал деньги и на баре, просто не собирался мне об этом говорить, поэтому спросил его в лоб:

— А что для тебя вообще значит слово “гарантия”?

Нам было гарантировано пятьсот долларов, а он предлагал меньше половины. Даже эта «гарантия» едва покрывала наши расходы на дорогу — аренду фургона, бензин и мотель. Он предлагал мне свою пьяную искренность, которая на деле была не чем иным, как праведной жалостью к самому себе и эгоистичной логикой:

— Я не могу продолжать попытки создать здесь музыкальную сцену, если буду всё время терять деньги.

Я задал ему ещё один вопрос, который окончательно вогнал его в отчаяние:

— Почему я должен советовать каким-либо группам моих друзей играть у тебя, если твои гарантии ничего не стоят? (На самом деле Грег Хетсон был единственным моим другом в по-настоящему известной группе за пределами Голливуда, так что это был чистый блеф.)

Промоутер расплакался и сказал:

—Ты не можешь так меня отрезать! Мне нужна эта связь, чувак!» (Видимо, он имел в виду контакты с более-менее значимыми группами из LA.)

Я воспользовался моментом, забрал пятьсот долларов из стопки денег и вылетел из его кабинета ровно в тот момент, когда туда заходили Тони и Skoundrelz — за своей «гарантией». Какой бы ни была их сумма, я точно знал, что на столе у него оставалось не больше сотни баксов. А Skoundrelz были куда менее склонны задавать риторические или логические вопросы. Их методы были менее интеллектуальными, чем мои.

Ребята уже ждали. Фургон был загружен и стоял с включённым двигателем и печкой. Из выхлопной трубы валил пар. На улице было около минус пяти по Цельсию, парковка была в слякоти и грязи. Я перебежал парковку от служебного выхода, запрыгнул внутрь и сказал:

— Валим отсюда к чёрту. Я забрал нашу гарантию. Но понятия не имею, как он будет платить Skoundrelz.

— Уверен, они заберут деньги с бара, — сказал Грег Хетсон.

Когда мы выезжали с парковки, в зеркале заднего вида навсегда отпечаталась одна картина. Промоутера выгоняли из собственного заведения члены команды Skoundrelz. Мы притормозили, чтобы получше рассмотреть происходящее, гадая, чем всё это закончится для бедолаги. Я видел, как его окружили. Он пятился, выставив ладони вперёд, заплетающимся языком умоляя:

— Ребята, вы не можете так меня отрезать! Я пытаюсь построить здесь сцену!

Его слова ничего не значили. Люди из команды Skoundrelz схватили его, как мешок картошки, задрали ноги вверх, будто собираясь вытряхнуть карманы, и воткнули его головой вперёд в сугроб. Мы поехали дальше по тёмному коридору шоссе через леса Сьерры, смеясь и развлекаясь, глядя в зеркало заднего вида на двуногую извивающуюся фигуру, отбрасывающую лунные тени на снег.

Таховская катастрофа никак не выглядела обнадёживающей в плане роста панка и его принятия как музыкального жанра. Сегодня, оглядываясь назад, я иногда думаю, что мог бы быть великодушнее. Но никакой сцены, никакого сообщества там не было. Лишь рыхлая кучка предприимчивых владельцев клубов, пытавшихся кое-как свести концы с концами.

В этот период группа переживала постоянные изменения состава. Джей решил, что хочет вернуть себе своё место, и позвонил Тиму, который временно играл на басу, сказав:

— Слушай, Тим, думаю, я снова буду играть на басу.

Тим ответил:

—Окей, чувак, я просто придерживал место для тебя.

Затем мы наняли Лаки — старого барабанщика Circle Jerks и давнего товарища Грега Хетсона — чтобы он на время сменил Джона за установкой. Лаки как раз получил диплом юриста после ухода из Jerks, чтобы заняться учёбой. С этим составом мы отправились в короткий тур по Восточному побережью посреди мёртвой зимы. Лаки привык играть в больших хедлайнерских группах, но этот тур не имел с Circle Jerks ничего общего. Нашей судьбой стали маленькие, грязные клубы с отвратительным звуком и освещением. Плохо посещаемые и полностью игнорируемые местной музыкальной прессой, мы медленно чахли на дороге — в таких городах, как Ричмонд, Вирджиния; Норуок, Коннектикут; Бетесда, Мэриленд; и даже Бостон, Массачусетс.

В каждом клубе мы играли для крошечных аудиторий — буквально для горстки людей. Более того, бостонский концерт мы вообще пропустили: приехали в шесть вечера и обнаружили, что в афише значилась другая группа. Организация была настолько убогой, что некоторые клубы даже не знали, что мы к ним едем. Кто-то кому-то позвонил и сказал, что в город приезжает Грег Хетсон из Circle Jerks со своей другой группой — Bad Religion. Такие «сарафанные» бронирования были обычным делом. Ни рекламы, ни ажиотажа, ни толком персонала — никто не ждал нас на этих наспех слепленных концертах.

В одном из заведений, Rocket’s в Ричмонде — по сути, просто бар с крошечной сценой на одном конце, — Джей отвечал на телефон, принимая звонки местных с вопросами, будет ли сегодня живая музыка. «Р-р-р-рокетс! Чем могу помочь?» Когда его спрашивали, кто сегодня играет, он называл какое-нибудь дурацкое название группы, и мы все начинали ржать. Но если отбросить шутки, удовольствия от этой поездки мы почти не получали. Для Лаки это стало концом пути: он опустился до этих концертов после куда более успешных и вдохновляющих выступлений по всей cтране с Circle Jerks.

В то время как REM хедлайнили на Philadelphia Spectrum — одной из главных концертных арен страны, — мы отвечали на телефон в баре в Ричмонде, городе, который едва ли вообще знал, кто мы такие. REM были для меня любопытным феноменом: они зацепили нечто, называвшееся «college rock», которое на слух, по крайней мере тогда, было не так уж далеко от того, что мы пытались сделать, записывая Into the Unknown — альбом, официально признанный провалом. Их успех озадачивал меня, потому что я сам был студентом и у меня была своя группа, но я никогда не считал университетскую среду уникально подходящей для какого-то одного музыкального стиля. Там слишком много разнообразия, чтобы из него мог сложиться единый жанр.

И всё же у меня появилась обнадёживающая мысль: возможно, интеллект в музыке снова начинает цениться. Вероятно, именно это ощущение и стало той искрой, которая заставила меня захотеть возродить утраченные творческие отношения с моим соавтором Бреттом.

Но живые выступления были отдельной проблемой. Какой смысл иметь хорошие песни, если ты не можешь нормально их исполнять? Те клоповники, которые в то время считались типичными панк-площадками, плевать хотели на подачу группы. Грег Хетсон любил говорить:

— Дай мне любую сцену — и я её раскачаю!

Это было его оправдание каждый раз, когда мы оказывались в месте с импровизированной сценой и без нормального звука. Я с этим категорически не соглашался. Мы не были джазовой группой, где все инструменты слышны независимо от того, есть ли в клубе приличный аппарат или нет. Мы зависели от текстов, и, если меня не было слышно, идеи не доходили до людей, а песни для меня просто умирали.

Например, на одном из концертов в Сент-Луисе бар заканчивался прямо у сцены. Я мог пройти пять футов и заказать пиво, не прекращая петь! При этом на площадке не было никакого PA. Когда мы спросили, как меня вообще можно услышать без звуковой системы, владелец клуба заявил:

— Слушайте, все группы тут прекрасно обходятся, используя басовый кабинет заведения и разворачивая сценические мониторы. У нас тут Gang Green играли на прошлой неделе — и не жаловались. Что, вы какие-то особенные?

Я не считал себя особенным. Но если «особенный» — значит не соглашаться с низкими стандартами, тогда да, я был особенным. Панк-публика заслуживала такого же качества звука и подачи, как и любая другая музыка. Но слишком часто царило отношение в духе: «Да это же ПРОСТО панк» — им не нужно нормальное оборудование. Слишком многие площадки и промоутеры придерживались этого подхода, и я чувствовал себя бессильным что-либо изменить.

Тогда мне было не очевидно — да, пожалуй, никому из нас это не было очевидно, — что существовал лишь один путь выбраться из унылого существования забегаловок и ситуации, когда мы сами отвечали на телефон. Нам был нужен агент, который смог бы установить и донести наши высокие стандарты до серьёзных промоутеров, работавших только с площадками, где к звуку и подаче относились всерьёз. Отсутствие агента было главным, что отделяло нас от более успешных гастролирующих коллег вроде Circle Jerks и Black Flag.

Мы были вынуждены полагаться на сарафанное радио, которое в условиях угасающей панк-сцены мало что значило. Если бы не друзья в Goldenvoice и несколько региональных промоутеров, мы вообще не получали бы никаких предложений. Да и даже с «друзьями наверху» количество концертов оставалось ограниченным и довольно случайным. Во время туров Circle Jerks Грег Хетсон заводил знакомства с промоутерами в разных регионах США и часто упоминал, что у него есть ещё одна группа — Bad Religion, которую тоже стоит пригласить. Но чаще всего эти рекомендации передавались дальше — менее известным площадкам и промоутерам, и их предложения загоняли нас в непрорекламированные пивные далеко от дома.

Лишь изредка мы играли на тех же площадках, что и Circle Jerks, и когда это случалось — например, в City Gardens в НьюДжерси или в Living Room в Род-Айленде, — эффект был скорее глухим ударом, чем событием. Мы не были Circle Jerks. Более того, на флаерах обычно писали: «Bad Religion при участии Грега Хетсона из Circle Jerks», и, возможно, именно это было ключом к нашей жалкой посещаемости. Люди хотели видеть Jerks, а не сайд-проект их гитариста.

Так мы и продолжали — без агента, в долгом ожидании телефонного звонка. В следующие пару лет, когда Goldenvoice нужен был сильный саппорт — группа с какой-никакой аудиторией, способная продать несколько билетов и подходящая под пёстрый микс трэш-, метал- или гот-хедлайнеров того времени, — они звонили Bad Religion. Так началась регулярная, пусть и редкая, череда концертов — раз в несколько месяцев — в Fender’s Ballroom в Лонг-Бич и на других площадках Goldenvoice в Южной Калифорнии. Медленно, в течение следующих двух лет, аудитория начала меняться.

Осенью 1987 года Bad Religion получили пару случайных звонков от промоутеров с предложением сыграть на разогреве. Старый добрый Fender’s Ballroom снова оказался в деле — на концерте с Shattered Faith мы вышли первыми и обнаружили, что у нас больше поклонников, чем я ожидал. Это воодушевляло. Несмотря на банду Suicidal, которая тусовалась в Fender’s и устраивала хаос на многих концертах, насилие фактически сошло на нет, когда мы вышли на сцену — потому что многие из Suicidal были фанатами Bad Religion. Не менее обнадёживающим было и то, что на эти концерты стало приходить больше девушек, несмотря на присутствие банды. Для меня это было признаком возрождения и расширения аудитории.

Насколько далеко могла простираться эта привлекательность, я тогда особо не задумывался. Если у Bad Religion и существовали какие-то пределы, я был готов их проверять. Мне было по большому счёту всё равно, с какими группами мы играем, — при условии, что сцена была нормально построена и оснащена хорошим звуком. Пожалуй, лучшим примером такого подхода стало предложение от Goldenvoice в ноябре 1987 года выйти на сцену вместе с Dramarama — ранней альтернативной рок-группой, которая поднялась в чартах Лос-Анджелеса благодаря мощной ротации на радиостанции KROQ. Goldenvoice нужен был разогрев с хоть каким-то собственным весом, и нас поставили в афишу всего за неделю до концерта. Я не помню ни одной рекламы, где бы говорилось, что нас добавили к шоу, но, к всеобщему удивлению, сарафанное радио сработало быстро, и на концерт пришло много наших фанатов. Даже многие из тысяч поклонников Dramarama обратили внимание на наши цепляющие, бодрые песни. Этот концерт оставил у промоутеров очень хорошее впечатление и напомнил им о фразе, которую ранее произнёс основатель Goldenvoice Гэри Товар:

— Никогда не недооценивайте Bad Religion.

Этот вечер доказал, что мы способны не только собирать свою публику в клубах вроде Fender’s, но и быть реальным магнитом для аудитории на более крупных сценах и в устоявшихся концертных залах.

Однажды, вскоре после моего возвращения из экспедиции в Боливию, Бретт заехал ко мне в новую квартиру в Брентвуде, где мы с Гретой уже жили вместе. Он недавно завязал с веществами, протрезвел и снова присоединился к группе для концерта в Сан-Франциско. Бретт много занимался записью и доводкой своего звукорежиссёрского мастерства, так что в его студии Westbeach Recorders у него было всё необходимое для создания нового альбома.

В тот день, болтаясь в Брентвуде, мы начали обсуждать возможность снова записываться полным составом. Мы прекрасно понимали, что радиостанция, которая раньше крутила наши песни, KROQ, больше вообще не имела панк-программ. Rodney on the ROQ ставил в основном ретро-гараж из 1960-х, продвигал группы вроде Redd Kross, которые продолжали выпускать записи в духе грязноватого сёрф-рока, и пытался убедить слушателей, что именно это сейчас «происходит». Но на самом деле — нет.

Популярная музыка того времени на KROQ была ориентирована на поп, клуб и танцы — Depeche Mode, Erasure, The Smiths, INXS — или на ранний альтернативный рок вроде REM, U2 и Dramarama. Нашу мотивацию тогда совершенно не определяла перспектива радиоротации.

Мы просто чувствовали, что можем сделать нечто гораздо лучшее, чем всё, что записывали раньше, — и это казалось вполне достижимым. Мы немного поиграли на моей акустической гитаре, а потом я начал бренчать каверы Нила Янга. Когда я заиграл «Cowgirl in the Sand», Бретт сказал:

— Вот это смена аккордов — убийственная.

И мы взяли эту первую гитарную последовательность — простое движение от ля-минора к фа-саспендед — и положили её в основу того, что в итоге стало материалом на целый альбом, отражавший наши тогдашние взгляды и отношение к миру. Эта песня стала заглавной композицией альбома Suffer.

Так начался самый плодотворный период в истории сочинения песен Bad Religion.