Альманах Алексея Холодного
Содержание:
Пернатый Хозяин
Пашка разжевал малину и запил ее парным молоком. Нынешним летом оно получилось слаще. Рыжая Манька поделилась добротным продуктом, словно заранее знала о приезде хозяйкиного внука. Конечно, хороша коза, раз выдала нектар под малиновый вкус. Но к нему бы примешать землянику и, залив молочком, оставить в холодильнике на сутки. Да вот нет ягодки даже здесь, в огородной тени у окна. Во всём повинен дряхлый Ворон. Знал бы и он приезде Пашки, глядишь, отпугнул бы рать наглых ежей, что опустошили грядки. Давись теперь оставшейся ягодой...
- К-к-р-рр!
- Не каркай, черный! – мальчик пригрозил чучелу в огороде.
Издали оно напоминало горбатого старика. Деревянный, скрюченный скелет обтягивало ветхое тряпье, а из-под ткани выглядывала резная птичья голова. Под клювом, напоминающим человечий нос, болтались связанные ржавые банки.
Они подскакивали от сильного ветра и, ударяясь о дерево, издавали звук:
- К-рк! К-к-р-р!
- Да ну тебя! - Пашка захлопнул окно.
Мерзкий скрежет пропал, и вместо него послышалось бульканье. Кухню наполнили запахи засахаренных яблок, отчего во рту почувствовалось сладость. Бабушка Катя готовила варенье над плитой. Мальчик подошёл к ней и потянулся к миске, где бурлила густая мякоть.
- Попробовать бы, как дед любил... – но руку сжали цепкие пальцы, а рядом склонилась старушка, улыбнувшись беззубой улыбкой.
- Низ-зя, Пафка. Маме первой дадим попробыват-ть, - запнулась хозяйка, смахнув в миску слезу с раскрасневшегося лица. – Ей сейчас тяжко, скучает она по папке-то.
- А я ей принесу!
Бабушка укоризненно посмотрела на мальчика, и он потупил взор. Сейчас маму своим видом лучше было не беспокоить. Все в семье знали, как Пашка похож на отца. Вот эта схожесть маму и терзала с черного дня, когда папка ушел к тете Ире. Поэтому мальчик не заглядывал в комнату матери уже несколько дней: ей без того хватало слез.
Всхлипы были слышны даже сейчас, сквозь стук швейной машинки в коридоре. Несчастная пыталась заглушить муки, ударившись в дедушкино ремесло. Словно желала вышитыми тряпками задушить семейное горе.
Бабушка прикрыла дверь в коридор.
- Низ-зя туды, береги маму. Не будь, как твой папка! – выругавшись, хозяйка схватила со стола нож, и принялась нарезать яблоки с такой силой, что вздулись венки на бледных руках. – Его бы этим лезвием порезала. Ирод окаянный! - взгляд старушки метнулся к портрету мужчины в углу кухни. - Ей-богу, сделаю, что хотела…
Это не было пустой угрозой.
Вчера Пашка слышал, как бабушка грозилась повесить фотографию отца на клюв чучела. Смазать его салом да посыпать крупой, чтобы слетевшееся воронье поклевало бумагу, а от человечьего лица остались грязные клочья. Такие же, как тряпки, что покрывают деревянный скелет. Мальчик покосился на Ворона, представляя на месте деревянной маски папкино лицо. Воображение нарисовало, как людской нос чернеет, становится клювом, и вместо волос прорастают перья. Казалось, руки чучела сейчас обернутся крыльями - и человеко-птах, хлопнув ими, улетит к тете Ире.
- Хлп-хлп! Кр-р-р! Кр-кр-ррр! – громко раздалось в кухне.
Открыв окно, бабушка вылила во двор остатки сладкой мякоти.
- Фи, какой ветер поднялся. Вона, рубероид возле шифера хлопает. Нужно будет починить. А ведь ирод Лизкин обещал, и не закончил. У, горе-строитель. Прибила бы его к кресту.
- Не обижайся, баб Кать! - Пашка виновато затеребил край рубашки, вылезший из штанин: мальчик знал, что каждый упрек отцу частично адресуется и ему, за схожесть. - Батька просто забывчивый, вот и не починил. Даже про мой день рождения не вспомнил, честное слово! Зато по хозяйству мама тебе поможет. Вота, пальто для чучела шьет…
- Это она от отчаяния, чтобы мысли занять, - процедила старушка. – Да и пес с той дворовой птицей! Пустой он - Ворон. Мне плевать на огород, главное, чтобы дом был целехонек. А жилье охраняет домовой-Воробей. Мой помощник в козьем хлеву и на чердаке пернатый хозяин.
Неловкость Паши от мысли, что его сравнивают с отцом, прошла. Она казалась не такой уж и неприятной: упреки можно было терпеть, если сварливая Катерина рассказывала истории. Тем более, что раньше такое бывало редко, только когда бабка хотела успокоиться после ссор с дедом. А год назад и вовсе прошло из-за его смерти. Так что, моментом нужно было пользоваться, и мальчик навострил уши.
- Какая ж польза от домового Воробья?
- Он соседскую вишню клюет и мне приносит, - хмыкнула баба Катя. – Ты думаешь, чем я начиняю пирожки?
Пашка недоверчиво посмотрел в окно. Действительно, вишен там не росло. Как не росло и раньше, когда он приезжал на каникулы, закончив первый класс. Лишь сгорбленное чучело всегда было на месте.
- Но главная польза Воробья в ином, - гордо улыбнулась бабка. - Вот положишь ночью на подоконник дорогую тебе вещь, постучишь по ставням да свистнешь. Пернатый домовой спустится с чердака, заберет оставленную вещь, а взамен положит то, что ты попросил. Только золото нельзя оставлять: иначе Ворон оживёт – и утащит.
- М-меня? – прошептал Пашка.
- Золото, глупый! – крякнула баба Катя, вонзив нож в последнее яблоко. Затем порезала фрукт на ломтики и бросила его в кипящую массу в миске. – Все, пущай варится, - сказала она, вытерев руки. – Никуда не ходи, я к матери твоей отлучусь, успокою ее.
Пашка кивнул.
Когда бабушка ушла, он аккуратно потянулся к миске с остывающим варевом. Зачерпнул ложкой и отправил в рот. По горлу потекла липкая сладость, на губах почувствовался привкус корицы. Вкуснотища, жуть! Все-таки, нужно будет маме принести. Только так, чтобы бабка не заметила. При мысли о ней, Пашка ощутил на спине взгляд.
Мальчик обернулся к коридорной двери - там никого не было.
Затем покосился на Ворона. Горбатый стоял впритык к окну. Черная голова была наклонена к раме. Грязные тряпки, развязавшись из-за ветра, повисли мокрыми сосульками над подоконником. Птица смотрела в кухню бездушными дырами вырезанных глазниц. И не издавала каркающего звука, хотя скрежет банок должен был доноситься через открытое окно.
- Птичка? – тихо проговорил Пашка.
- Кр-кр-рр! Кр-рк-р! - во дворе послышался треск.
Мальчик вздрогнул, отскочил от окна. Спрятался за ширмой и покосился на Ворона. Взгляд выхватил осколки разбитого шифера. Его лист сорвало ветром с крыши, которая теперь чернела пятнами обнажившегося рубероида. Смоляные края покрытия блестели от вспышек молний: на улице собиралась гроза. Пашка для успокоения вдохнул уличной свежести и хлопнул себя по лбу: это ж нужно было испугаться непогоды! Хорошо, что бабушка сейчас за стеной и ничего не видит.
Наверное, будет кричать, когда заметит шифер. Сейчас-то вон какая злая, через стенку ее голос слышно. Пашка подошел к двери, пытаясь различить, о чём говорят взрослые.
Но из-за коридора доносился лишь плач с глухими обрывками фраз:
- Не нужна… ему… родить никак…
- Я говорила… ничего… найдешь… - бабушка шептала что-то о папке, плохие слова. Их заглушал стон мамы:
- Врач… выкидыш… нарушение… Ирка здоровая…
- Брось! Это он… сучок короткий… достать не мог…
Мальчик посмотрел на портрет отца. Раньше бабушка его не сравнивала с деревьями. Только с собаками или рогатой скотиной. Видать, теперь старая крепко обижена на зятя, больше чем мама. Ничего! Значит, кормилицу будет не так сложно утешить. Хотя вареньем здесь, конечно, не обойдешься. Нужно взять что-то подороже…
Пашка скользнул взглядом по кухне. Ничего ценного из вещей здесь не было, как и во всей квартире. Какие-то серебряные ложки, фарфор, позолоченные рамки с фотографиями деда. Ни тебе солдатиков, ни резных пистолетов. А ведь дедушка любил их строгать, и дом к приезду Пашки всегда был увешан деревянным оружием. Теперь оно оставалось лишь на фото.
Точно, фото! Мальчик схватил портрет отца и выскочил в коридор, подальше от жуткого Ворона. Проскочил мимо матери с бабушкой, миновал прихожую и, попав в свою комнату, вынул из стола школьные принадлежности.
Ничего драгоценного среди них не было. Только пара зеленых огрызков, оставшихся от вырезанной фигурки солдата. Значит, не хватает? Пашка раздражённо стукнул по дверце. На пол с шорохом посыпалась цветная бумага, скобы и клей. Рядом звякнули упавшие ножницы.
Толку теперь от них.
Бумага была единственным развлечением мальчика после ухода отца. Из нее получалось вырезать солдатиков, потому что другие игрушки были тихо украдены Митькой, ребенком тети Иры, которого папка привел к сыну для знакомства, чтобы подружить детей и сохранить отношения. Но из-за кражи осадок от ухода отца стал лишь горче. Новые же фигурки могли купить нескоро: к маме сейчас путь был закрыт. Так что, самое дорогое, что теперь было у Пашки – это отцовский портрет и цветные огрызки пехотинцев, не появившихся на свет.
Пашка нахмурился, безнадежно глянув на клочки бумаги. Точно ведь, самое дорогое! По лицу мальчика скользнула улыбка. Пашка схватил ножницы, отрезал лишнее от бумажных остатков. Смазал их клеем и разложил на портрете отца так, что из них получилась фигурка одного большого солдата. Как говорила бабка, по сусекам. К тому же, эту плату было не стыдно отдать Воробью в обмен на задуманное.
Довольный собой, мальчик тихо вышел в коридор, осмотрелся. Бабушки нигде не оказалось, а мама тихо спала возле швейной машинки. Видать, устала от работы и слёз. Ничего, когда проснется, обрадуется. Пашка знал, как это сделать.
Он прошел к окну, пытаясь не разбудить кормилицу, когда под ногами громко хрустнуло. На усыпанном черными перьями ковре лежал рассыпавшийся бисер. Его бусинки терялись под залатанным мешком, из которого торчала пара резных ворон. Фигурки птиц были закутаны в грязное тряпье. На ткани багровели вышитые буквы: «Ножи по дереву - авторская мастерская».
Наверное, это дед вырезал маску Ворона.
Мальчик посмотрел сквозь дверную щель на кухонное окно. Чучело за ним стояло в паре метров от дома. Горбатый силуэт еле виднелся в потоках хлынувшего дождя. Из-за стен воды отчетливо проступала клювастая голова, которая покачивалась от порывов ветра. Как живая. Да, дед сделал правдоподобную игрушку, как и подобает настоящему мастеру. Но жаль, если работа внука уступит какому-то чучелу.
На ум Пашки пришла идея. Мальчик посыпал границы фото бисером. Растер его по клею, так что цветная бумага сделалась выпуклой. Затем прошел к окну в прихожей, открыл ставни и приткнул объемную фигурку к стеклу.
Со двора пахнуло отсыревшей землей, а во рту почувствовался металлический привкус. Напротив краснела ржавая, влажная от дождя калитка. Стальные жерди, на которых она держалась, напоминали в темноте мокрых червяков, взрыхливших землю. Мальчик поморщился, сплюнул. Привкус металла захотелось перебить чем-то сладким.
Пашка слизал горечь с с губ и заговорил:
- Домовой Воробушек, возьми фотографию папы - самое ценное, что у меня есть. Только взамен принеси ребеночка, которого потеряла мама. Кормилица его увидит, полюбит да забудет о горе. А братика я помогу воспитывать и… - мальчик неловко посмотрел на карниз крыши над рамой, - … и принеси землянику, пожалуйста. У нас ее совсем нет, - затем, прикрыв ставни, шепнул напоследок: - Спасибо! – и побежал в свою комнату.
Лег в постель напротив окна, закутался в одеяло, и принялся наблюдать за крышей. Воробей должен был себя обнаружить, иначе как ему еще пробраться в дом, если не через карниз. Бабушка обмануть не могла. Вишен в ее огороде правда не росло, а о том, что она брала их в магазине и думать не хотелось. На прилавке ягоды были блеклые, не такие вкусные. То ли дело у соседей…
Когда над их крышей блеснула молния, Пашка заметил во дворе высокий силуэт. Сгорбленный, он шевелился над окном прихожей и хлестал по раме темной конечностью, похожей на крыло. Неужели так быстро? По спине мальчика забегали мурашки. Он накрылся одеялом, оставив щель.
Из комнаты, сквозь ставни, донеслось протяжное:
- Кр-ск-рр! Кр-ррр!
На улице ударил гром - и от сердца Пашки отлегло: блеснувшая молния осветила кусок рубероида, сползшего на форточку. Это она скрипела, хлопая черной тканью по раме.
Улыбнувшись своему воображению, мальчик отвернулся от окна. Ночью чего хочешь может показаться. Так что пес с проклятым домовым! У страха без того глаза велики. Хотя у Ворона их вообще нет. Мальчик хмыкнул, представив, как чучело на городе гоняет ворон, пытаясь выдрать из их клювов украденные глаза. Затем стиснул веки и провалился в сон.
Проснулся мальчик от странного звука в прихожей. Оттуда доносилось влажное чавканье с шорохом. Из комнаты несло мокрыми перьями и влажной землей. В коридоре трещало стекло, заглушая доносящийся откуда-то скрежет. Протяжное «Кр-крр-кр! Кр-рк-рр!» распространялось по дому, резонируя в щелях половиц. По ним кто-то топал.
- Кр-кр! Крр-рр! – донеслось возле комнаты.
Пашка спрыгнул с кровати, схватил стульчик для безопасности. И двинулся к выключателю.
Из прихожей сильнее пахнуло смрадом сырой земли. Мальчик поморщился, но пересилил себя и, пройдя мимом дверного проёма, включил свет. Гудение лампы поел скрежет, рядом топнули, и в носу почувствовалась гниль. Спины коснулось что-то влажное и липкое.
Пашка вскрикну.
В паре шагов, открыв клюв, стоял громадный Ворон. Вместо деревянного скелета под головой его белело костлявое человечье тело. Щуплую грудь покрывали перья, а тряпки, когда-то служившие кожей, свисали залатанным плащом на плечах. Когда они вздымались, в доме слышался смрад гнилого мяса, перьев и мокрого железа: хохлатую голову венчала корона из жестяных банок.
- М-мама!
Крикнув, мальчик выскочил в прихожую. Но тут же поскользнулся, шлепнувшись лицом во что-то мокрое. Половицы покрывала каша занесенной с улицы земли. Пашка услышал, как чавкнули влажные грудки, к их звуку примешался шорох перьев.
Пашка почувствовал, как шеи касается что-то острое. Тело мальчика сжали, затем перевернули, прижав к разбросанному стеклу. Рядом застыла голова Ворона. Теперь она не походила на маску. Черную, безумную морду покрывали перья, под косматыми бровями были видны глаза без век. Лиловые шары хаотично вращались, осматривая жертву.
- Пом-могит-т… - попытался было закричать Пашка.
Но голос его заглушило мокрое:
- Кр-ркр! – птах вскинул голову, глотая клокочущие слюни. Затем харкнул. Провел по пальцам жертвы когтем и указал на свое крыло. В перьях болтались заплетенные сережки из белых детских мизинцев. Тряхнув ими, птах дернул жертву за руку.
Конечность Пашки сковала невыносимая боль. Она скользнула от кончиков пальцев до плеча и растеклась по телу. В глазах стало темнеть. Голова в судороге повернулась к коридору, где лежала мама. Но вместо родного силуэта угасающее сознание различило лишь запертую дверь и растасканный полу бисер.
***
Баба Катя склонилась над трупом внука. Соскребла засохшую кровь с его лица фигурками ворон. Скривилась, услышав тихое карканье. Птах наблюдал за хозяйкой, склонив голову, и ронял слезы на раскрошенный бисер.
- Алчный, на блеск цацек приперся? - шагнув к Ворону, женщина потрепала его за крыло. – Ладно, хороший мальчик. Добрую службу сослужил. Избавил мою Лизку от ублюдка, порожденного иродом.
- Кар-кр-рр! – выдавил птах, затопав по разбитому оконному стеклу. Сморщился, чувствуя, как осколки впиваются в лапу. Тело птаха было изранено, с перьев капала кровь.
- Глупый ты, через ставни попёрся. Чердак ведь открыт, - баба Катя бросила на пол деревянные фигурки. - Вот, держи, как и договаривались, твои детки. Оживишь их сам, а то муженек мой был сильнее меня, да заколдовал их в дерево, а я не знаю, как воскресить. Радуйся, что на тебе его чары закончились: слабый был, старый, - бабка брезгливо сплюнула на окровавленного внука, - только умный шибко! Понял, что я твоих детей храню, так пришлось его убить.
Все, кыш, убирайся, пока дочка не вышла! И труп брата-Воробья схорони, а то мясом его провонял!
Мертвая вода
Старая, гнилая тряпка липла к рукам, выпрыскивая из себя последние капли. Игнатич выжимал ткань изо всех сил, чтобы в ней не оставалось влаги. Полы парадной могло снова залить. Вытирать их мокрыми ошметками было мерзкой работой даже после сотен ведер, вынесенных в канализацию двора-колодца. Но за другой труд порцию хлеба не давали: лучшие талоны распределили молодежи, заколачивавшей памятники в садах Каменного острова.
Игнатич прислушался к стуку молотков на соседней улице. Звуки отчетливо доносились сквозь дыры в стене, распространяясь эхом по району. Город просыпался от летаргического сна после бомбежки. Вскипал очагами рабочих групп и снующих по закоулкам каннибалов. Этих притягивали местные колодцы, где всегда можно было выловить нескольких сорванцов, отправившихся грабить продовольственные склады.
Старик помнил одного выловленного. Чернявый, с тусклым от сажи лицом и в расхристанном пальтишке малец прошмыгнул из-под арки во дворе. Прямо под окном Игнатича, когда тот сцеживал воду в ведра. В одну минуту из арочной щели мелькнула рука сорванца с хлебом в испачканной газетке, у ржавых сливов что-то прозвенело, раздался крик – и все притихло. Игнатич не вышел посмотреть. Ни сразу, ни после, почуяв старым, закаленным блокадой носом металлический запах крови. Выходить было опасно.
Но голод превозмогал. И Игнатич, бросив тряпку, взял ведро да потопал во двор. Последние литры воды хлынули под ржавую решетку. Куда стекает жидкость, старик не знал. Местный инженер из соседней парадной неделю назад нашептывал, что немцы бьют по коммуникациям и, особенно, по канализационным узлам, уничтожая жизнь в городе. На другой день, словно в наказание за раскрытый секрет, его череп пронзило осколком. Трубы действительно прорвало, но слив остался невредим. Пути осады неисповедимы.
- До исповеди нужно дожить, - прохрипел Игнатич, сплюнув на ржавую решетку.
Старика радовало лишь одно. Вода при свете тусклого фонаря казалась не такой мутно-зеленой, какой была недавно. Болотистые реки часто наполняли парадную, напоминая крашеные волосы соседки - Ниночки Юдиной. Модница, натиравшая косы хной, следила за собой даже во время голода. Зеленая копна ее волос контрастировала с водянистой, тускло-желтой кожей, делая девушку похожей на переспелый лежалый ананас. Такое же лежалое, затекшее кровавыми пятнами тело Ниночки вчера вывозили на телеге через смежные дворы - к арке мертвых, как ее называли местные.
- У, Аидовы врата! Скорее б и на вас упала бомба. Глядишь, не забирали бы души неповинных детей, - старик пригрозил двум каменным фигурам у кирпичной стены.
Их облупленные от времени лица смотрели в заколоченное досками окно, где раньше жила Ниночка. Когда мертвое тело провозили под аркой, камень на лицах грифонов посыпался - и твари словно улыбнулись при девичьей смерти, как два хищных сфинкса, пропускающих душу в мертвое царство.
Со стороны городского царства промелькнул свет, из-за щели в досках пахнуло смрадом жареного мяса и нашатыря. Видать, местная иудейка Клара готовит человечину, купленную на базаре у китайцев. Понимает бедняжка, что творит, потому с помощью нашатыря и держит себя в сознании. Нельзя ей покидать границы блокадного, промозглого от влаги и холода мира. Потому что, кроме матери никто не сможет прокормить ораву детей.
Игнатич чувствовал их взгляды даже сейчас, из-за блеклых, заколоченных окон. Бывало, днем различал из-за досок красные от усталости и мутные от безумия глаза. Так истерически-хищно, разинув рты, смотрят птенцы коршунов, пока мать не принесет кусок падали.
- Что смотрите, Иудово семя, скоро и вас вынесут вперед ногами, - пробормотал Игнатич, волоча ведра к парадной.
Ловить на себе взгляды будущих покойников старик не любил. Трупной мерзости хватало даже в пределах дома, а не только внутри двора. Его мрак терпелся лишь в угоду жены Софочки, которая поцеловала Игнатича впервые среди здешних обшарпанных стен: под окнами их будущей квартиры, выходящей, как говорила супруга, в «колодец венчанных душ».
Который превратился в грязное чистилище.
С грязью в нем нужно было покончить. Вычерпать все болото, собравшееся в подвале. Тогда хоть несколько дней не придется ловить на себе взгляды здешних мертвецов.
Вернувшись в парадную, Игнатич отворил ржавую дверь. На глаза навернулась тьма. Из-за труб пахнуло сыростью, послышался запах мокрых, плесневелых кирпичей. Душный, забивающий ноздри, он казался таким же липким, как и вода, что собиралась на полу. Прислушавшись к хлюпанью, старик брезгливо поворошил ногами. Гнилая жидкость пошла волнами, лизнув носки обуви: ее было меньше, чем ожидалось. Значит, можно было вычерпать за раз, пробраться с фонарем к дыре и забить ее досками. Нелегко, но за результат могли дать лишние граммы хлеба.
Старик принес все имеющиеся емкости и начал вычерпывать воду. С первым же погружением ведра она оказалась густой, как желе. Надавив с силой на донышко, Игнатич зачерпнул жидкость и вылил к канализационной решетке. Раздался всплеск, на ржавой металлической раме показались капли чего-то густого и зеленого. Из следующей пары ведер потекла тягучая, покрытая рыжими волосами смола. Как будто в сточной канаве разлагался труп.
- Тьфу, фашисты! - Игнатич прикрыл нос и продолжил черпать. До тех пор, пока тяжелые, налившиеся сталью руки не начали давать слабину.
Работу пришлось закончить без фонаря, наспех прикрыв отыскавшуюся дыру мешками с песком. Заколачивать ее полностью Игнатич не хотел, чтобы показать городским ремонтным группам размер проблемы. Это стоило сделать при них же, чтобы немедленно получить вторую пайку хлеба. К тому же это позволяло сберечь силы.
Устало улыбнувшись, старик вытер мокрые руки, поднялся в квартиру.
Сбросил калоши на изъеденный молью коврик и пробурчал:
- Софочка, я закончил. Иду за талоном, сегодня порцию должны выдать больше. Надеюсь, завтра тоже…
Голос старика заглушил протяжный, шебуршащий шум. В одной из комнат клацнуло, и в коридор донесся шорох граммофонной пластинки. Игнатич раздраженно шагнул в прихожую, поправил соскользнувшую иглу на музыкальном аппарате. Снял пластинку и метнул ее на диван. Там лежала престарелая, укрытая одеялом супруга. Бледная, увешанная доставшимися от матери ядовито-красными бусами, она напоминала спящую куклу. Из-под рыжих, закрученных в бигуди волос проглядывались гниющие волдыри.
- Софа, я понимаю, что больно, - Игнатич приблизился к жене, сжав ее тощую руку, - но ты опять заглушаешь боль проклятым Шаляпиным. Так нельзя, Кларкины спиногрызы услышат граммофон, украдут и продадут ради куска мяса. Потом увидишь его на рынке у какого-то китайца.
Но супруга не ответила. Даже не забрала тощей руки в обиду на слова, которые всегда ее кололи. Ледяные пальцы безмятежно лежали на ладони старика, вцепившись в шарик оторванной из ожерелья бусины - такой же блеклой, как пустые зрачки между ресниц. Игнатичу был знаком этот взгляд: тусклый, заволоченный, похожий на взор трупа из похоронной телеги.
- Софа, т-ты ведь ж-жива? - забормотал старик, отшатнувшись от супруги.
Наскоро, как мог, он вышел в парадную, вдохнуть ледяного, пропитанного сыростью воздуха. Мерзкий смрад отрезвлял, проникал испарениями в мозг, внушая тревожные мысли. Нужно было подняться к соседям-иудеям, попросить их помощи. Мать христопродавцев по молодости откачивала Софу, пока не сошла с ума из-за голода. Может быть, кто-то из кучерявого Кларкиного помета унаследовал ее мастерство.
Отыскав ветхую, посиневшую от грибка дверь, старик прошел в квартиру. Свернул на запах жареного мяса, остановился напротив темной, узкой кухоньки с заколоченными окнами. И замер: в тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь оконные доски, виднелось четыре лежавших тела. Бледные, с осунувшимися лицами и бесцветными глазами, они напоминали кукол – как Софа. Только со следами смерти на впалых щеках.
- Человечиной траванулись… - брезгливо сплюнув, старик попятился из квартиры домой.
При первом шаге в коридор раздался треск. В прихожей запахло мокрыми тряпками и чем-то металлическим. Взгляд остановился на разлагающемся коврике, из-под которого растекалась алая лужа. Мутные потеки сбегали к комнате с граммофоном, пол которой покрывала рыжая, как ржавчина, вода.
При ее виде в старческой голове всплыл образ густых, зеленых потеков. После которых так же, как сегодня, на железной раме остались клочки волос. Тоже зеленых, как две капли схожих с крашеными кудрями Ниночки. Игнатич встревожено перевел взгляд на супругу. В ее руке, с бусиной, завернутых в клочок рыжих волос, лежала записка: сорокалетняя бумажка, которую Софа хранила после свадьбы. На ней чернели строчки: «Колодец венчанных душ».
- Исчерпал и иссушил… - пробормотал Игнатич, насилу глотая подступающий к горлу ком.
Хотелось снова вдохнуть. В этот раз полной грудью, оказавшись на улице, где текли рыжие, как Софины кудри, ручьи.
Восковая дама
Кислое вино сводило челюсть, вязало язык. Из-за мерзкого привкуса к горлу подступал желудочный сок. Но Голицын крепко сжимал губы и старался не глотать: он видел, как похожая жидкость блестела на подбородке графини Чернышёвой, чьё бледное лицо было испачкано княжеским напитком. С алыми разводами на устах графиня напоминала опившуюся кровью упыриху. Становиться ей подобным не хотелось.
Голицын слышал от гусарского капитана, что человечья кровь по вкусу похожа на испорченное вино. Такая же густая, вязкая, с кислыми нотами брожения. До жути мерзкая у стариков, из-за своего металлического смрада. Гусарский офицер хорошо помнил её запах: когда останавливаешься в безлюдных молдавских горах, где из людей - лишь трупы убитых турок, ничем, кроме крови, питаться не приходится; не человечиной же.
- Не мясом же нам баловать себя, господа! Подайте ещё вина! - графиня чокнулась с князем бокалами. Даме вторили пришедшие гости, и бальную комнату огласил резкий звон. Зазвучали тосты.
Голицына передёрнуло: громкие шумы напоминали лязг боевых сабель, а речь гостей казалась прерывистыми криками полковых командиров. При мысли о них, голову всегда наполняло гудение, рождающее пухнущую боль в висках. Шумы баталии терзали рассудок; воскрешали в памяти гремучий, осточертевший до тошноты треск пальбы карабинов, заставляли вспоминать едкий пороховой дым, оседающий в горле.
Поручик брезгливо сглотнул, чувствуя, как по нутру растекается горячее, кислое вино. Вслед за ним брать в рот ничего не хотелось, особенно главного блюда - жилистого, фаршированного по-французски мяса для парижских гостей.
"А ведь мясо упыри не любят!" - подумал Голицын, недоверчиво косясь на лица присутствующих. Изжелта-бледные, осунувшиеся, отливающие матовым, при бликах свечей, физиономии напоминали отлитые маски.
В комнатном освещении, как заверял капитан, упыри кажутся вылепленными из воска. Поэтому в тусклом свете пламени кровопийцу невозможно отличить от человека. Только молодая луна своим свечением раскрывает природу вурдалака. При месяце его кожа выглядит синей, бледно-тонкой, так что на руках, лице и шее просвечивают жилки.
Жилками чернело лицо капитана, когда он, опившийся кровью, вернулся из очередной молдавской деревни на бивак. И попросил себя пробить осиновым колом. Видать, не растерял тогда человечьей сути...
- Однако, не растеряли вы своей удали, ваше превосходительство! - графиня кокетливо захохотала, прижимаясь к пожилому, тощему генералу. Он обнимал Чернышёву, нашёптывая ей что-то на ухо. Движения морщинистых губ складывались в слова, похожие на молдавскую речь. Заморыш говорил бегло, словно только прибыл с карпатского фронта. Наверное, поэтому он выглядел уставшим и бледным - до мертвой желтизны.
Несмотря на тусклый вид, генерал возбуждал интерес местных дам. Каждая съедала его хищным взглядом, пряча лицо за шляпкой, лорнетом, шалью. Некоторые без меры душились, желая, кроме внешности, пленить гостя запахом. Впрочем, Голицын чувствовал в женском кокетстве фальш, отдающую привычной, расчётливой игрой.
От умирающего капитана поручик слышал, что упыри часто собираются на балах. И, наслаждаясь избавлением от канувших в лету опричников, третий век наслаждаются свободой. По слухам, многие из кровососущих самок вместо духОв до сих пор используют едкий ладан, которым их травили псы мёртвого царя. Так, в насмешку над умершим фанатиком: ведь клыкастые брезгуют крестами, а не ложными церковными запахами.
Голицын поморщился, вспоминая смрад гадкой крови, что брызнула из пробитого сердца капитана. Липкая, отдающая прогорклым орехом, юшка сильно отличалась от человечьей; по крайней мере, её иначе описывал умирающий офицер.
- Испейте, сударыня! - генерал наклонился к одной из женщин, предлагая бокал, до краёв наполненный вином.
- Благодарю, мсье! Лучше угостите нашего гостя, - дама смущённо прикрылась шалью, ловя на себе строгий взгляд графини. Но Чернышёва брезгливо хмыкнула, отвернувшись от моложавой соперницы. Внимание дворянки привлёк вышедший из толпы гусар. Обтянутый парадным мундиром, высокий, бледный, с желтыми пятнами на впалых щеках, он казался еле живым. На узкой груди, переливаясь жёлто-черной лентой, блестел георгиевский орден, под которым темнело пятно. Железо прятало рану, багровую от высохшей крови.
Голицын осторожно шагнул к гостю, ощущая лёгкую дрожь в ногах. Внешность кавалериста была знакомой, вплоть до пятна на мундире: такая же клякса испачкала походной гусарский доломан, когда поручик пронзил сердце друга. Даже умирая, капитан не был таким бледным, как сейчас. Схожий с мертвецом, он будто бы воскрес. Или просто выжил...
Голицын застыл, как вкопанный, когда поймал на себе его взгляд. Желтолицый ухмылялся, расплываясь в слащавой улыбке, и кивал поручику на бокал. Словно желал выпить за здоровье. Но в бесцветных глазах товарища не было улыбки. Остекленевшие, узкие зрачки косились в одну точку, как происходило на биваках, во время алкогольных поминок по мёртвым товарищам.
При этой мысли по спине Голицына скользнуло холодком.
Поручик напряжённо сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Хмель стремился наружу, выпитая жидкость превращалась в пот, текла по лопаткам и хребту липким, парализующим спину струями. Тело начинало неметь. Пьяный, захмелевший рассудок хотелось взбудоражить чем-то резким, приводящим в чувство.
Язык Голицына инстинктивно скользнул по сухим губам, желая ощутить густую, сладкую влагу. Кислое вино сейчас бы продрало горло, заставило поморщиться, содрогнуться – и привело бы в чувство.
Голицын жадно покосился на бокал с вином. Теперь поручик чувствовал его аромат: душистый, пряный, напоминающий орех, мускус и железо, запах дурманил; отрезвлял, заставляя слышать собственные мысли. В них шевельнулась пьяная догадка о том, что упыри зовут на бал лишь тех, в ком видят своего.
Поручик в страхе покосился на дворян, перевёл взгляд к желтолицему гусару. Голицын помнил его кровь: вязкую, одновременно сладкую и кислую, как графское вино - то, что течёт в человечьих жилах; его Голицын причастился, когда брызнула струя из пробитого сердца, благодаря людскому вину поручик почувствовал жажду, и потому, по зову инстинкта, пришёл на бал – где накормят.
- Нужно проверить! – шлёпнув себя по лбу, Голицын направился прочь из комнаты. Ближе ко двору, который освещала полная луна.
За спиной поручика раздались громкие смешки, возгласы и крики. Вурдалаки аплодировали, словно были в восторге от выходки гостя.
Поручик закрыл уши. Вышел из дворца и остановился возле Невского канала. Чёрный, мутный, покрытый лунной рябью, он дышал густым паром на набережную из камня. На гранитных плитах проступала роса - столь же бесцветная, как на сером небе. Петербургскую ночь душила жара, пришедшая с болот. Посреди душного из-за влаги проспекта мысли путались сильнее, чем в пропахшем мускусом и алкоголем зале.
Голицын тяжело вдохнул. Прокашлялся, желая ощутить хоть немного воздуха. Тяжёлый, влажный, он должен был вызывать хоть немного неприятный привкус. Но в ротовую полость просочилось что-то сладкое, похожее на засахаренный мёд. Та же гадость появилась на губах. Они слиплись, покрывшись чем-то вязким и густым. Язык инстинктивно скользнул по уголкам рта.
Вокруг них почувствовалось горячее, тягучее месиво. Голицын брезгливо вытерся, осмотрел руку. Хлынувшей из носа крови на пальцах не было. В ладони лежал рыжий кусок оторвавшейся щеки. Кожа под ним отливала бледным, блестела потом и теряла форму. Словно расплывалась на жаре.
Поручик в недоумении зажмурился, снова открыл глаза. Бросил взгляд на чёрную Неву. Из отражения смотрело осунувшееся, бледное лицо. Щёки его повисли, веки расползлись, словно растаяли из-за духоты.
Голицын беспомощно ощупал облезающие щёки, повернулся к входу во дворец. На его монолитной, дубовой двери висела таблица: «Бал Екатерининской эпохи: готическая выставка восковых фигур».
Мойский призрак. Глава 1 из 4 «О мертвом художнике замолвите слово»
Автор: Алексей Холодный.