Альманах Дениса Васина 2

Бока попарез

Глава первая.

Гефрайтор полиции Алексис Алпидонис, позывной: Бока.

Массивные деревянные створки церковных дверей разлетелись в разные стороны от сильного удара ногой с внешней стороны. Они с грохотом ударились о стены старинного здания. Звук удара створок о стены разнесся по всему внутреннему объему молельного дома. Следом за грохотом в церковное нутро влетело тело настоятеля этого прихода. Разодетый в черное с золотом пастырь пролетел почти до самого амвона и там рухнул бесформенной кучей тряпья. Размазывая по полу кровавые сопли и издав сдавленный стон священник разразился проклятиями в адрес того, кто это с ним сделал.Золоченый клобук при падении сорвало с головы обнажив лысый череп в старческих пигментных пятнах. Лицо испачкано в крови и искажено в гримасе боли. Торжественная ряса утратила свой былой лоск покрывшись грязью. Священник, чертыхаясь и сплевывая кровь с разбитого рта пополз на карачках к алтарю надеясь найти там защиту у своего божества.

С горем пополам взобравшись по ступеням амвона к иконостасу священник оглянулся и увидел, как в церковь вошел он. Лицо богомольца исказилось в страхе, и он поспешил скрыться с глаз мучителя за иконостасом в алтаре.

Вошедший в церковь увидел, как на него с ужасом в глазах посмотрел настоятель прихода и быстро исчез за загородкой с намалеванными картинками, которым эти безумцы молятся, разбивая свои лбы об пол выпрашивая всепрощение.Увиденный страх в глазах святоши воодушевил вошедшего, придал азарта, заставляя почувствовать себя победителем.

— Куда же Вы отче? Мы ведь только начали наше священное таинство очищения меня от грехов моих тяжких, — широко улыбаясь, во весь голос, глумливо сказал толстый чернявый мужчина среднего роста одетый в испачканную в крови и грязи военную форму. Его весёлый, нет, даже возбуждённый, голос, разорвал церковную тишину, которую нарушал лишь только треск, чадящих черным жирным дымом, восковых свечей, расставленных по углам старой Кататонической церкви в позолоченных подсвечниках.

Говорившего мужчину звали Алексис Алпидонис. Отец Алексиса по национальности был греконцем, мать геверейкой, сам же он считал себя чистокровным Арием, но всё же он был гевереем. И внешне он пошел весь в мать, а не в отца, да и как известно национальность у гевереев определяется по матери, а не по отцу. Алексис же яро отрицал свое геверейство и с самого раннего детства всем доказывал, что он чистокровный, истинный Арий, тем более его отец был рослым, широкоплечим, голубоглазым блондином, что для греконца тоже было странно и неестественно, но что есть, то есть, и Алексис в своих спорах всегда давил на сей факт.

К своим сорока годам Алексис был грузен, с большим жирным животом и тремя сальными подбородками на явно геверейском безобразном и пучеглазом лице со срощенной черной моно-бровью. Несмотря на то, что он был толст и неопрятен фигурой, Алексис был силён как дикий вепрь и мог спокойно, не напрягаясь, выжать от груди двести пятьдесят килограмм.

Всю сознательную жизнь Алексис посвятил служению государству и народу. В семнадцать лет его призвали в Вооруженные Силы Империи, где он честно, но не всегда добросовестно, отслужил положенные три года, тем самым отдав долг своей Великой Родине. Правда весь срок службы он был дневальным в генеральской бане, которую по глупой пьяной случайности под конец службы сам же и сжёг. Как только его тогда не посадили?! Но всё обошлось. Адъютант генерала, подполковник Крэг, когда узнал о пожаре примчался среди ночи на черной служебной Волге на дачу генерала, отхлестал по наглой пьяной морде нерадивого солдата, засунул его в багажник авто и до утра возил его в нём. С утра же, когда генерал прибыл на службу, адъютант доложил ему о случившемся происшествии на даче и отвел генерала к автомобилю. Открыв багажник два офицера, узрели такую картину:Алексис обоссавшийся и облёванный, с разбитой мордой мирно спал, посапывая в луже своих выделений. Адъютант скривился в отвращении и зажал рукой нос, а генерал, пожевав мясистые губы презрительно бросил:

— В пехоту это уёбище! — развернулся и пошел к себе в кабинет.

Хорошо, что это случилось уже под самый конец службы и Алексис благополучно дослужил оставшиеся полтора месяца в мотострелках и по сроку уволился с военной службы.

После службы в армии, как водится, он беспробудно пил в течении трёх месяцев. Отмечал свой дембель. И пил бы он и дальше, но суровый греконский отец Алексиса решил взять дальнейшее бытие своего непутевого сына в свои руки и придать ему правильный вектор движения в дальнейшую жизнь.

Однажды утром старший Алпидонис без стука ворвался в комнату своего отпрыска, сморщился от спёртого смрада перегара и грязного тела, Алексис пока пил не особо утруждал себя водными процедурами и уж тем более стиркой вещей, пнул диван, на котором дрых еще пьяный сын и громко зарычал:

— Вставай алкоголик!

В ответ старший Алпидонис услышал лишь неразборчивое мычание пьяного тела. Тогда отец схватил его подмышки и потащил в ванную комнату под холодный душ.

Так закончился трехмесячный дембельский запой молодого двадцатилетнего парня. А следующим утром он писал заявление о приёме на действительную гражданскую службу в департамент городской полиции в отдел постовой службы. Отец решил не растекаться мыслью по древу сознания сына и выяснять чем бы он хотел себя занять в дальнейшем, сурово зыркнул на него молча отвел в департамент к своему другу что там служил начальником кадров.

Служба в полиции началась с полугодовой учебы в центре подготовки молодых сотрудников и эта учеба все полгода очень тяготила молодого парня, а вот дальше, когда он вышел в свой первый пеший патруль по городу Алексису очень и очень понравилось служить полицейским.

Тогда его определили в пеший патруль номер девять в паре с карпоралом первого ранга Котовским. У Котовского кличка-позывной была Свирепый Кот или сокращённо Скот, а у Алексиса клички еще пока не было, не заслужил, так сказать. И Скот стал его наставником и учителем в постижении сложной науки быть полицейским. Он учил молодого неофита обирать пьяных забулдыг, доить мигрантов, снимать дань с бомжей и калек попрошаек, бесплатно есть в кафешках на маршруте и так далее и тому подобное. И конечно же Скот научил Алексиса правильному обращению к гражданам — эй уважаемый.

Алексис служил и матерел. В нём проснулся зверский аппетит, а вместе с ним и ранее неведомая сила. Он ел за пятерых и быстро набирал в весе, фигура его изменилась, заплывая жиром, но в тоже время наливаясь силой и мощью. Тогда коллектив придумал ему кличку-позывной Бока, что означало «боевойкабан».Уж больно свирепствовал Алексис в службе своей аки дикий вепрь во время гона и частенько избивал задержанных, а нелегальных мигрантов забивал до бессознательного состояния.

Так они и служили вместе, Свирепый Кот и Боевой Кабан. Почти пятнадцать лет в пешем патруле пока судьба не разлучила этот слаженный дуэт. Скот тяжело заболел. По поздней осени, на рыбалке, он пьяный свалился в ледяной пруд. Ледяная вода моментально проморозила тело высосав все жизненные силы. Ветер же закончил начатое водой и Скот заболел двусторонней пневмонией. Очень быстро и добросовестно он сложил сотни в деревянный ящик. А Бока по воле нового начальника кадров был откомандирован в очень неспокойный и воинственный регион планеты в составе сводного миротворческого отряда полиции.

Такого рода командировки были в порядке вещей и у стражей правопорядка считались синекурой. Уезжали сводные миротворческие отряды на полгода, выполняли задачу и возвращались в полном составе не неся потерь. Задача у таких подразделений заключалась в охране продовольственных складов в оперативном тылу и неофициально называлась “охранять кукурузу” подразумевая под собой, что будут они ходить в караул и на блокпосты. И никаких боевых. Но в отношении Боки судьба имела свои планы.

Алексис Алпидонис, толстый, тридцатипятилетний, гефрайтор полиции, каким-то магическим образом был распределен в ударно-штурмовое подразделение Войск Внутреннего Контроля и Порядка, с назначением на должность стрелка-помощника гранатометчика в первое ударно-штурмовое отделение, первого ударно-штурмового взвода, первой ударно-штурмовой роты, первого ударно-штурмового батальона. Об этом батальоне по всей полицейской службе ходили легенды и каждая страшнее другой. Правда же в том, что личный состав первого бата мёр как мухи на боевых. Мясо, одним словом.

Еще это подразделение называли — слоны в томатном соусе. Слоны — это соответственно бойцы, а томатный соус — это их кровь, которая заливает всё вокруг, когда в тушку бойца проникает какая-нибудь острая и быстрая железяка, оторвав то руку, то ногу, или голову, а может и тело пополам. И вот представьте картину: лежит очередной труп бойца в собственной крови на поле брани, ждёт покойно, когда его утащат в тыл санитары, вот вам и “слон в томатном соусе” собственной персоной.

В составе этого легендарного подразделения гефрайтору Алексису Алпидонису и предстояло служить до своей законной пенсии еще целых пять лет несмотря на то, что он был достаточно возрастной и слишком толстый и для такой боевой деятельности по своим тактико-техническим характеристикам не подходил от слова совсем.

Впервые в зону боевых действий он попал через три месяца после того, как его перевели в первый штурмовой. Он прошел учебку с усиленным курсом выживания приближенным к реальным боевым действиям и по окончании направлен в реальную зону боевых действий. По началу мысли об участии в боях страшили Алексиса до дрожи в коленях. Он постоянно думал о том, что попадёт в плен и будет обезглавлен, а его головой дикие зверьки будут играть в футбол, или какой-нибудь, мать его голожопый повстанец после того, как отрежет голову трахнет её в глазницу и кончит в мозг. Или насадят его задницей на стальной прут, посадят в позе лотоса и будут ссать ему в рот приговаривая какую-нибудь херобору на своем зверьковом языке.

Но время шло, день сменялся новым, боевые будни сменяли, друг друга идя своим чередом, Алексис втянулся в этот ритм жизни и стал получать от этого удовольствие. Новая задача, штурм, зачистка, горы трупов, кишки, намотанные на гусеницы бронемашин, говно на подошвах сапог, кровь на руках, и дурман вседозволенности в голове. Он вершитель судеб людских. Он решал жить этому ничтожному уродцу, найденному на пепелище во время зачистки очередной деревушки, походя раздавить ему голову суровым кирзовым сапогом или же просто пристрелить как шелудивую псину. Это было в его власти. И Алексис всегда давил головы этим мелким ублюдкам коих находил в очередном разоренном доме. Ему нравилось видеть, как лопается голова, как разлетаются в стороны кровавые ошмётки, как глаза выскакивают из орбит, как источает сладкий запах ванили свежевыдавленный мозг.

Да и вообще, чего только ни было в его жизни за эти тяжелые суровые годы. Он сам был не единожды ранен. Его пытался убить враг. Он убивал врага. Убивал не только вооруженного врага, но и обыкновенных гражданских, безоружных людей. Не было никакой разницы кто будет убит, женщина, мужчина, старик или старуха, малолетний ребенок или беременная будущая мать. Он их всех считал врагами и ненавидел лютой ненавистью. Он насиловал женщин и мужчин, истязал их и радовался, что он, именно он очищает землю от этих ничтожеств. Тем более что они все были Кататониками, а он ненавидел всем сердцем и душой единственную на всей земле веру. Он же истинный Арий. Сейчас он вершитель их судеб.Так и служил старый гефрайтор полиции Алпидонис, от боя к бою, от убийства до убийства.

Год назад очередной зверёк-царёк решил показать зубы Федеративной Империи и первый штурмовой отправился зачищать мятежный регион.На зачистке этой деревушки Алексис увидел старого священника Кататоника, стоявшего на крыльце своей церкви со сложенными лодочкой на груди руками и умоляющим взором. В его чёрных, расширенных от ужаса глазах отражалось пожарище что устроили федералы. Церквушка была расположена на отшибе в небольшой рощице что была рядом с деревенским кладбищем. Поэтому-то её не сразу спалили к чертям собачьим.

Святой отец успел перед самым штурмом укрыть в подвале церкви всех женщин и детей прихода, а их мужей благословил на защиту своих домов. Мужики все как один умерли под безжалостным катком Имперской карающей машины, а сам падре бесстрашно встал на крыльце защищая свою паству тощей грудью и словом божьим. Он надеялся и верил в своего бога. Он знал, что его бог не даст тронуть рабов его в доме его. И с молитвой на устах он стоял, прижимая руки к груди встречая военных что без зазрения совести жгли дома его паствы и убивали всех, кого видели. И его, кротко, но гордо стоящего наконец-то увидел Алексис.

Алпидонис сплюнул в сторону тугую слюну, вытер рукой вспотевшее лицо, улыбнулся и повесил за спину оружие. Потёр друг об друга руки и широко улыбаясь двинулся к священнику.

Подойдя в плотную к стоящему на крыльце попу, Алексис посмотрел снизу вверх ему в глаза. В этих глазах он увидел упертую глупость веры в своего божка, в то, что никто не посмеет тронуть служителя божьего на пороге дома его, но и страх перед неминуемой гибелью.Алпидонис еще шире растянул мясистые губы в зловещей улыбке и резко, без замаха ударил правой пониже солнечного сплетения.Удар выбил дух из святоши. Тот задохнулся на полу вдохе, издал болезненный стон и сложился пополам в тщетных потугах сделать глоток воздуха. Но вдохнуть не получалось. Удар был нанесен мастерски, расчетливо и точно. В верх живота под грудную клетку, так что диафрагма прилипла к лёгким. Поп затрясся, захрипел, лицо его искаженное гримасой боли приобрело багровый вид, он из согнувшегося положения завалился на колени продолжая судорожно пытаться вдохнуть. Но залипшие легкие не могли принять в себя спасительную порцию воздуха. Он начал заваливаться с колен на бок, но в этот момент зашедший за спину попа Алексис размахнулся и со всей силы влепил раскрытой ладонью попу промеж лопаток. От могучего удара священник моментально рухнул лицом вперед, пропахал носом бетонные ступеньки крыльца и распластался в грязи. Диафрагма отлипла от лёгких, они развернулись во всю ширь и во весь свой объём наконец-то наполнились воздухом. Поп вдохнул и зашелся тяжелым кашлем и хрипом. Прокашлявшись, он с присвистом начал втягивать в себя воздух.

Алексис улыбался. Ему нравилось причинять боль. Он получал удовольствие от этого процесса. Спустившись к попу, он ухватил того за шкирку и с легкостью вздернул вверх как шелудивую псину что посмела тявкать на хозяина. Приблизил испуганное, испачканное кровью и землей лицо попа к своему и проскрипел прокуренным голосом:

— Здесь бога больше нет! — развернулся и потащил попа обратно к церкви.

Взойдя на крыльцо со слабо трепыхающимся в правой руке телом попа он снова заговорил:

— Что ж отче я хочу исповедаться, ибо я грешен. Давайте-ка Ваше священство, займите своё рабочее место, — и сильно пнул в закрытые дверные створки. В разверзшийся зев он закинул священника.

***

Глава вторая.

Его Преосвященство падре Де’ Билдон.

Приход Кататонической Церкви на который был поставлен падре Де’ Билдон находился у негра в жопе. И даже глубже. В самой глубокой, самой чёрной, самой вонючей, нигерской жопе! Да, вот так и никак иначе. Это дремучее захолустье находилось именно там.

Падре Де’ Билдон был сослан в эту задницу цивилизованного мира пять лет тому назад. Он был убран, так сказать, с глаз долой, чтоб не мозолил лишний раз взоры всяких разных искателей правды и справедливости, рыскающих вокруг да около Кататонической Церкви и пытающихся разузнать что там творится за закрытыми дверьми.

Был, знаете ли, за святым отцом грешок. Маленький такой, совсем незначительный, но был. Да и что там грешок?! Так, пустячок, не более. Да и вообще, не согрешишь не покаешься — так он считал. И не только он…В Кататонической Церкви этим делом грешили все. Просто поголовно каждый. Начиная с Папы Педорского Ебаннария Двадцатого до самого последнего провинциального настоятеля задрипанной церквушки с паствой в три калеки. Об этом внутри самой церковной организации все всё знали, но никто, ничего, не говорил. Об этом не принято говорить вслух, и никто, ничего, какбы не знает. Да и что там грешок? Так баловство одно. Не более.

Ну вот подумаешь падре любит любить мальчиков и девочек, и исключительно до четырнадцати лет, а мам этих детишек окормляет своим богоподобнымчленом после истязания и усмирения грешной плоти посредством кожанойбожественнойдлани. Ну вот и что здесь такого?! Ничего. От них не убудет, а падре приятно. Он же с новыми силами более страстно будет службы служить.

Но нет же, есть такие скотины, всякие там журналистские твари, что рыщут в поисках сенсации. Они что-то, где-то услышат, что-то, где-то увидят, что-то, где-то унюхают, и прут как сыскная псина по следу на запах, начинают рыть своими погаными лапами в поисках жареной новости, вытягивая на свет Божий всю Церковную грязь. А как найдётся какая-нибудь мелочь, так и начинают раздувать из мухи слона:

—Снова в Кататонической Церкви святой отец домогался… В Николаевском приходе изнасиловал… В Кретоне падре истязал… В Архиархате заявили, что это гнусный поклёп, но мы разузнали что… Архиарх пытался… Вот неопровержимые доказательства, фотографии на которых запечатлен падре с тремя обнаженными несовершеннолетними…” — и так далее и тому подобное и это без конца и края муссируется во всех периодических печатных изданиях планеты. Года не проходит чтоб где-нибудь не вылезла очередная статейка такого толка. Вот и приходится Папской канцелярии убирать такого священнослужителя куда подальше, прятать его в другом государстве, в глубинке, чтоб его никто не мог найти.

Так и с падре Де’ Билдоном случилось. Ну что там было-то?! Мелочь! Плюнуть и растереть. Потрогал девочку, а газетчики раздули будто бы он там её изнасиловал, и не её одну, а весь церковный хор. Правда оно так и было, он весь хор перетрахал, а эту малолетнюю дуру, из-за которой он оказался в этой нигерской жопе, он позже жестко изнасиловал и сожрал. Так ей падле и надо. И мамашу её утопил в купели, чтоб неповадно было. А-то разоралась сука тупая, угрожать начала, вот и до угрожала… Захлебнулась святой водой дура.

И слава тебе Кататоний что сам Архиарх столичный в тот момент к падре в приход неожиданно (ну как бы неожиданно, так-то он ехал на пухлого девятилетнего мальчика) прибыл и всё узрел. Недолго думая Архиарх, лично доложил о случившемся Папе Педорскому Ебаннарию Двадцатому, а тот, в свою очередь ничтоже сумняшеся, откомандировал в столичный Архиархат Империи, сладкую парочку, чистильщика и дознавателя из Ордена Кретинариев, для устранения всех неприятных последствий. На падре же наложил епитимью на пять лет, и убрал его с глаз долой в провинцию пока все не уляжется.

Убийство женщины и ребёнка доблестные стражи правопорядка повесили на отца этого семейства. Следствие установило: что такого-то числа, во столько-то времени, в столичном граде, пришедший вечером с тяжелой работы отец семейства употребил сильнейшие галлюциногенные вещества с целью расслабиться. В ходе приёма не рассчитал с дозировкой и слегка переборщил. Его начало переть как удава по стекловате и он, ничего не понимая начал насиловать свою малолетнюю дочь, это увидела его жена, подняла шум, он,недолго думая схватил в охапку орущую женщину, утащил в туалетную комнату и там благополучно утопил ее в унитазе. После убийства своей жены, горе отец убил и ребенка, ударив его молотком по голове. Впоследствии труп девочки был выпотрошен, зажарен в духовой печи и съеден. Полиция взяла убийцу прямо в кухне за обеденным столом, на котором был обглоданный детский скелет. В желудке у мужчины обнаружено жареное человеческое мясо, ДНК экспертиза показала, что это его дочь. Приговор присяжных — электрический стул. Падре Де’ Билдон на другой конец света нести слово божие. Все довольны, истина восторжествовала. Орденские Кретинарии собаку съели на таких делах.

И всё было хорошо и прекрасно на новом месте у падре. Он обжился, поднял приход, набрал новый хор и потихонечку охаживал его. И не только хор, но и некоторых привлекательных прихожанок. Владел падре, словом, на хорошо и отлично и даром божьим в виде гипноза был не обделен. Ему быстро удалось привести к покорности весь деревенский приход и беззастенчиво пользовать всех, кого ему захочется. Но вот размах конечно же не тот. Ему было здесь тесно. Ему хотелось, обратно, на большую землю, туда, где было много тупых рабов, не то, что тут, и двух сотен человек не наберётся. Но ничего, еще год и обратно. Четыре года будет как тому назад его сюда сослали, еще год и обратно можно возвращаться, там всё уж точно позабыто.

Но мечтам священнослужителя не суждено было воплотится в жизнь. Как говориться хочешь рассмешить Злого Рока, расскажи ему о своих планах. Вот и в этом случае Злой Рок решил внести свои коррективы в эти самые планы. Радикальные коррективы, не сулящие ничего хорошего.

Региональный генерал-губернатор неожиданно возомнил о себе невесть что, объявил себя Великим Князем, весь регион своей вотчиной и решил поиграть с Федеративной Империей в независимость. Но вот Император не разделил мнения ничтожного туземца и все его притязания на независимость зарубил на корню. Недолго думая, Федеративная Империя ввела ни черта не ограниченный военный контингент с однозначным приказом: — Убить всех к ёбаной маме, выжечь всю землю и устроить геноцид с экоцидом вместе взятыми, загнать всё население обратно в матку и жестоко, без наркоза, абортировать. Всё. Военачальники взяли под козырёк и спустили с цепи своих псов. Федеративные Войска Империи перемалывали незаконные бандформирования, объявившие себя армиейспасения, а войскавнутреннегоконтроля и порядка Империи утилизировали всё гражданское население региона. Утилизация шла полным ходом и у тех, и у других это очень и очень хорошо получалось делать.

Без спешки, без суеты, мятежный регион был взят в сплошное кольцо войсками и вот уже год как кольцо сжимается к центру неотвратимо перемалывая всё и вся на своём пути. К началу войсковой операции по принуждению к миру и покорности данный регион Федеративной Империи насчитывал порядка пяти миллионов населения. Сейчас же, спустя девять месяцев операции на мятежной территории осталось уничтожить миллион, ну может быть полтора миллиона ничтожных человечишек. Всё идёт строго по плану. Суровый кирзовый сапог Федеративной Империи давит мятежников по всем фронтам и на всех направлениях, не разбираясь кто причастен к мятежу, а кто нет. Как заявил Его Императорское Величество в своём напутственном слове перед началом операции:— Жгите всех. Бог узнает своих.И именно это сейчас и происходит.

Вот и до прихода падре Де’ Билдона докатились боевые действия, погребя под толстым слоем пепла все надежды и мечты о возвращении в столичные круги.

Нужно немного рассказать о самой Кататонической Церкви. Дело в том что на территории всей планеты, что именуется её жителями — Гея, а всем остальным цивилизованным космосом не иначе как Вонючая Грязь, не важно в каком государстве, в королевстве ли, или в империи, коих на планете четыре, в княжествах и городах-государствах, везде и всюду есть лишь одно теологическое учение. И это учение есть Кататония.

Когда-то, давным-давно, на планете было много разных верований и учений, одно из них было учение Кататония. Это верование вышло из другого, более древнего и более лояльного к другим верам учения. Образовавшаяся Кататония как маленькая секта была агрессивна и беспощадна к последователям других верований. Там, где появлялась ячейка Кататонии, там неминуемо начиналась резня. Священнослужители других учений беспощадно уничтожались, а паства уничтоженных жестокой рукой приводились к покорности либо же, если они упорствовали в своей глупости и отрицании истиной веры в Кататония, вырезались под корень целыми родами. Со временем Кататоническая Церковь уничтожила всех своих конкурентов. Без капли жалости и сомнения сожжены и вырезаны все, кто представлял другие конфессии. Последний оставшийся на земле храм Кудры был сожжен девять веков назад и у Кататонии не осталось соперников и конкурентов в деле служения Богу. После этого орден Кретинариев, выжег огнем и каленым прутом всех еретиков что успели спрятаться по крысиным норам и втихаря исповедовали что-то своё.

Резиденция главы Кататонической Церкви располагается на острове Ёбань, что находится в Средьнеебеньском море, в граде Педор. Глава Всея Церковный имеет священный черный пояс по вере и тринадцатый дан. Священный санего — Папа Педорский Всея Геев, по имени града и планеты. Имя ему — Ебанарий, по имени и месту острова и моря. Номер его в настоящее время Двадцатый.

Вот уже две тысячи лет эти попы правят людскими умами. И две тысячи лет они сосут соки из народа считая этот самый народ быдлом и скотом. Но это всё лирика, ничего не поделать, человек слаб и хочет верить во что-то такое, сверхъестественное. Не может ничтожество человеческое без веры и добровольно хочет быть рабом Божьим, вот и позволяет паразитировать на своём теле…

Падре уже начал потихонечку собираться обратно в столичную жизнь, но дурной местечковый царёк со своими ничтожными амбициями всё испортил. Пока в регионе введена операция по принуждению к миру и покорности ни одна тварь не сможет выйти за выставленное сплошное оцепление всего мятежного региона и не важно кто ты. Вот падре и сидел в своей церквушке у самого черного негра в жопе надеясь на лучшее. Он ждал, когда всё закончится и верил в то, что федеративные войска не тронут его и его приход. Так оно, может быть, и случилось бы, но увы это было не так.

Падре узнал о приближении федералов за трое суток. Он целые сутки, каждый час, двадцать семь раз, звонил в канцелярию самого Папы Педорского Ебанария Двадцатого, но там какой-то мелкий служка без какого-либо пиетета и почтения в голосе отговаривался тем, что Папа занят, будет позже, и вообще не отвлекайте серьёзных людей своими мелочами и с раздражением кидал трубку прерывая связь. Падре был взбешен, но ничего поделать не мог.

Следующие сутки падре пытался связаться с кем-нибудь из регионального архиархата, но увы и тут ничего путного не получилось. Сперва ему говорили, чтоб он не переживал, всё будет хорошо, Архиарх держит на контроле ситуацию. Потом ему говорили, чтоб он ожидал, ему перезвонят. Потом ему перестали что-то говорить просто, не отвечая на звонки.

На третьи сутки отчаявшийся падре принял решение укрыть от военных всех женщин и детей. Он собрал их в церкви, спрятал в подвальном помещении и принялся ждать прихода федералов уповая на то, что вояки не станут уничтожать дом Божий, его служителей и всех, кто в нем спрятался, тем более что бежать уже, по сути, было некуда. Деревня располагалась в лесу у подножия скалистого, непролазного горного хребта. Отсюда дальше идти некуда.

Операция по принуждению к миру и покорности катилась победоносным тяжёлым паровым катком по территориям мятежников и близилась к своему логическому завершению: полный геноцид.

***

Глава третья.

Падре и Бока

Матерящийся служитель Кататонической Церкви взобрался на амвон и на карачках, при этом волоча левую ногу, пополз за иконостас оставляя за собой кровавый след на паркете. Он скрылся с глаз Алексиса в алтаре и там затихорился.

Алпидонис смачно сплюнул на пол и медленно, вразвалку, пошел за священником. Пока он шел извлек из набедренных ножен свой любимый боевой штык-нож.

Потрошитель привычно лёг в руку. Алексис растянул в улыбке жирные губы. Он любил это состояние предвкушения расправы. Запах страха очередной жертвы ощущался всем телом. Он как охотничий пес шел на этот манящий, такой вкусный и будоражащий запах.

Резинопластиковая рукоятка штыка-ножа жгла ладонь. Потрошитель жаждал крови. Требовал от хозяина скорее погрузить клинок в дрожащее тело и выпить ничтожную жизнь до дна без остатка.

Алексис окинул алчущим крови взглядом церковное убранство. Со стен смотрели в немом осуждении лики святых пророков Кататония.

— Ну что собаки гнилые уставилась? Сейчас я вашего попа распущу на ремни, а потом и вами всеми займусь, твари бля бесполезные,— вплотную подойдя к иконостасу громко сказал Алпидонис, затем перевёл взгляд на распятого на шестерне и висящего вверх ногами Кататония. Посмотрел на искаженное в гримасе боли и с раззявленным ртом лицо его, скривился и пробасил. — Жаль сука что это не я тебя прибил к шестерне паскудная ты тварь, — сплюнул тугой слюной прямо в раскрытый рот обожествленного смерда и двинулся ко входу в алтарь.

Из алтаря послышался звон упавшего на пол явно чего-то массивного и металлического. Алексис усмехнулся и громко и с азартом проорал:

— Ссышь сучара?! Ссысь-ссысь падаль бесполезная, я люблю, когда вы ссытесь от страха! — сказав это он крутанул в руке Потрошителя и вошел в алтарь.

***

Падре Де’ Билдон вполз в алтарь и прямиком двинулся к горнему месту что располагалось сразу за престолом у восточной стены. За троном был тайный проход в церковные застенки, в которых вот уже добрую тысячу лет настоятели этого прихода воплощали в жизнь свои самые тёмные и извращённые желания.

Падре, превозмогая боль в избитом теле с силой навалился на трон сдвигая его в сторону. Тот поддался усилиям человека сдвинулся, вбок открывая темный прямоугольный проход с уходящей вниз лестницей.

Отворив проход в подземелье, падре, прилагая неимоверные усилия, выпрямился и несмело утвердился на ногах. Попытавшись сделать шаг в открытый проём, его повело, он потерял равновесие и завалился назад, больно ударившись спиной о престол. Священник зашипел змеёй проклиная всё на свете: неудобные свои облачения что мешают нормально двигаться и путают ноги, эту занюханную церквушку со всеми её прихожанами, Катотония которого нет не было и никогда не будет, царька-зверька по чьей вине творится весь этот бардак, ту мелкую сучку из-за которой он здесь оказался, сумасшедшего вояку который хочет его убить, и вообще всех и вся. Наконец-то он совладал с собой, оттолкнулся от престола и завалился в открытый проход подземелья. От толчка священника престол сдвинулся с места и стоявший на нем огромный семилучевой подсвечник свалился на пол издав громкий звон. Ввалившийся в темное нутро прохода Де’ Билдон ругаясь нащупал выступающий из стены рычаг приводящий в движение механизм запирающий проход, с остервенением сжал на нём ладонь и потянул вниз. Трон резко пришел в движение и затворил собой проем погрузив в кромешную тьму сползающего по стене священника.

Сердце Де’ Билдона бешено колотилось, разбитое лицо болело, кажется, нос сломан и передние зубы шатаются, отбитая грудь при каждом вдохе-выдохе пронзала сознание острой болью, коленки саднили и кровоточили. Всё тело болело. Но это ничего, это всё заживёт, главное он успел. Успел скрыться от этого безумца и попробуй теперь его достань из тайных подземелий.

— Ха. Накось, выкусь! — закричал он и экспрессивно показал средний палец в затворенный проход, — Солдафон тупорылый блядь. Ублюдок! Не на того напал мразота. Я таких как ты трахал, трахаю и буду трахать. Понял ты, вошь окопная? Я тебя. Я!

Выплеснув эмоции, он с кряхтением отлип от стены, поправил мантию, стёр с разбитого лица кровавую грязь и зафиксировал рычаг открытия-закрытия прохода в нижнем крайнем положении. Тем самым он застопорил замковый механизм таким образом что снаружи теперь трон не сдвинется с места ни на миллиметр. Залез рукой под мантию и из кармана брюк достал смартфон. Включил на нём фонарик, осветил пространство, увидел электровыключатель, включил свет и хромая и шипя при каждом шаге побрел вниз по винтовой лестнице.

***

Алексис вошел в алтарь. Осмотрел алтарное помещение и не обнаружил святошу. Лишь валяющийся на полу огромный золоченый канделябр говорил о том, что падре здесь был. Но вот сейчас попа и след простыл. Алпидонис в удивлении поднял правый конец моноброви. Хмыкнул. Но витающий в алтаре запах страха четко указывал на то, что святоша где-то здесь.

— Забилась в угол крыса старая. Ну ничего-ничего, давай поиграем в кошки-мышки, — улыбаясь сказал Алексис, подошел к престолу, ухватился за край и со всей силы швырнул его в сторону. Престол легко, как будто бы ничего не весил, полетел в сторону, врезался в стену и развалился. Мощи святых, хранящиеся в престоле, вывалились наружу, явив на свет иссушенную человеческую мумию и такую же иссушенную, отрубленную по локоть, руку. Дарохранительница упала рядом с головой мумии и залила её кроваво-красным, сладким, церковным вином. Алексис подошел к мумии, занёс над головой ногу и с силой наступил на неё. Иссушенный череп не выдержал удара, хрустнул под ногой и лопнул.

— Вот так будет лучше, — сказал Алпидонис смотря на раздавленную голову мумии, залитую красным вином.

Он нагнулся и поднял антиминс. Обтер им лицо, затем руки, а после высморкался в него и бросил на раздавленную голову святой мумии, отвернулся и пошел к трону.

Кровавый след, тянувшийся с места падения святоши, обрывался у кафедры, на которой стоял трон.

— Так мля, что это за хер пойми что? — задал он сам себе вопрос смотря на прерывающийся кровавый след и тут же на него ответил. — Что-что? Походу тайный ход вот что.

Он навалился на трон. Уперся ногами в пол. Напрягся. Начал давить всей своей массой, но трон даже не подумал сдвинуться с места. Алпидонис предпринял еще одну попытку, но результат остался прежним: поповское седалище стояло на своём месте.

— Ладно, не хочешь по-хорошему, будем по-плохому, — сказал Алексис, отходя на шаг от трона. Он запустил за спину, в сухарную сумку, руку и достал из неё прямоугольный брусок чем-то похожий на кусок хозяйственного мыла. Следом за бруском извлек из нее блестящую металлическую трубку с двумя усиками антенн. — Сейчас будет сука бум, — улыбаясь жирными губами сказал он.

Вставив в брусок взрывчатки трубку радиовзрывателя он активировал его, а затем извлек из подсумка на боевом поясе небольшую подрывную радио машинку. Посмотрел на экран подрывной машинки, убедился, что сигнал устойчивый, уложил взрывчатку под трон и вышел из алтаря.

***

Оглушительный грохот взрыва догнал ковыляющего по лестнице падре, когда он успел спуститься на два с половиной оборота. До входа в пыточную оставалось пройти полтора оборота, но взрывная волна не дала падре этого сделать. Тугая струя раскаленного воздуха ударила священника в спину, подхватила и потащила вперед по лестнице. Давление в лестничном марше резко подпрыгнуло, ударило по ушам священника, барабанные перепонки моментально лопнули и из ушей потекла кровь. Из сломанного носа прекратившееся было кровотечение возобновилось с удвоенной силой. Капилляры в глазах полопались, окрашивая белки в красный. Падре закричал от боли, а взрывная волна тащила его вниз, ударяя об стену. Полёт закончился ударом об входную дверь в пыточную комнату. Она не выдержала напора и развалилась в мелкую щепу. Священник, влетев в заставленную разными пыточными аппаратами, пропахшую смертью, комнату, распластался на полу без сознания.

Падре Де’ Билдон пришел в себя от резкой жгучей боли. Он встрепенулся как собака всем телом, глаза его открылись, зрачки расширились, заполнили собой кровавые белки. Взгляд его не мог сфокусироваться на чем-то одном и бегал из стороны в сторону. Он застонал и снова дернулся в попытке протереть рукой лицо, но это у него не получилось сделать. Он попытался еще раз. И еще. И еще. Но результат оставался прежним. Падре не понимал, что происходит и где он находится. Почему он не может пошевелиться, почему он ни на чем не может сфокусировать взгляд, почему всё его существо так сильно болит, что вообще происходит?

Наконец-то сквозь гул в ушах ему что-то послышалось. Он начал напрягать слух и вслушиваться в непонятные звуки, пробивающиеся через шум в ушах. Но как он ни старался что-то услышать, разобрать и понять ничего у него не выходило. Пока он вслушивался в окружающую обстановку его зрение пришло в более-менее нормальное состояние, и он смог сфокусировать свой взгляд на стоящем перед ним почему-то вверх ногами жирном человеке в военной форме, экипировке и с оружием за спиной. Он, наверное, минуты три, четыре, таращился на незнакомца и не мог понять кто это, что он хочет, почему он вооружен, и зачем он стоит на голове. И тут до него дошло. Он всё вспомнил и заорал в приступе панического всепожирающего страха.

***

Как только осела пыль после взрыва в алтаре Алпидонис быстрым шагом направился туда. Иконостас снесло взрывной волной, разметало по помещению, шестерня с Кататонием раскололась на части и валялась обломками по углам, под ногами хрустели осколки стекла прикрывавших лики намалеванных уродцев, что-то горело и чадило вонючим дымом, весь лоск церковного убранства был в сию секунду сорван старым добрым взрывом. Всюду разруха. В воздухе витал кисловато-жженый запах с нотками тухлятины. Под ногой гефрайтора хрустнуло дерево, он скосил взгляд вниз и увидел лопнувшею пополам икону с сурового вида бородатым мужиком. Алексис отвел ногу с доски, улыбнулся, отхаркнул с носоглотки зеленую соплю, сплюнул её на суровый лик и пошел дальше.

Алтарь был разрушен полностью. Трон перестал существовать. Как и остатки престола, жертвенника, и всего остального убранства алтаря. Его разнесло в клочья и раскидало мелкими кусками. Стрельчатые мозаичные окна перестали существовать. Всё что могло гореть — горело, либо же чадило жирным дымом.

Там, где стоял трон на кафедре теперь зияла черная дыра с ведущей вниз лестницей. Алексис направился к пролому, достал фонарик, включил его и осветил темное нутро провала. Его взору открылась заваленная после взрыва осколками камня винтовая лестница, уходящая куда-то вниз. Недолго думаягефрайтор, шагнул в темноту лестничного марша.

Спустившись вниз, он оказался в комнате, заставленной разными орудиями для истязания и пыток человека. Здесь были: дыба-ложе, железная дева, пыточное кресло инквизитора, железный сапог, кошачий коготь, различные кандалы, крюки, щипцы, железные маски, колья, плети, в углу притаился медный бык с жаровней под ним. Чего здесь только не было, а посреди этого богатства бесформенной кучей валялся без сознания священник.Алпидонис подошел к бессознательному телу, толкнул его ногой, но реакции святоши не последовало, он ушел в себя глубоко и надолго.

***

Де’ Билдон орал так, как будто бы его уже начали растягивать на дыбе, к которой он был привязан вверх ногами. Прекратив орать во всю глотку, он начал скулить и подвывать, а потом еще и обоссался. Моча потекла по обнаженному телу сверху вниз, заливая нос, глаза, и попадая в рот. Затравленный взгляд его метался из стороны в сторону, но никак не фокусируясь на Алпидонисе. Ему казалась, если он посмотрит на мучителя, то тот его моментально убьет. Но Алексис наслаждался представлением. Он впитывал всем своим существом страх смерти и боязнь его, Алексиса, испускаемый этим ничтожеством. Закончив ссаться, падре начал неконтролируемо пердеть, и пердел он не как нормальные мужики, громко и протяжно, а как дряблая разорванная манжета, да так вонюче что Алексис помахал перед носом рукой и скривился от вони.

— Фу сука, — с отвращением проговорил Бока отходя на шаг от старого засранца. — Знаешь, что я тебе скажу? — спросил он у падре и не дожидаясь ответа продолжил. — Жопа целка так пердеть не может! Вот что.

Де’ Билдону было похер на то, как он пердит. И ему было похер на то, что его жопа не целка. Да ему вообще сейчас было похер на весь мир. Только на себя ему было не похер. Его испуганный мозг зацепился за слова вояки про жопу целку, и он быстро-быстро затараторил, предлагая трахнуть себя во все дыры лишь бы его не лишили жизни.

Алпидонис скривился от услышанных слов и проговорил:

— Да, я оказался прав. Жопа у тебя не целка раз ты так смело ее предлагаешь, но увы я не специалист в глиномесных вопросах.

Закончив фразу, он достал из ножен своего верного друга, брата и товарища Потрошителя, крутанул его в руке и подошел ближе к трясущемуся в животном ужасе священнику. Тот заорал фальцетом и снова обоссался, но на этот раз еще и начал жидко гадить.

Бока в этот раз не стал отходить от падре и кривиться в отвращении, он схватил левой рукой святошу за яйца и хер, сдавил их, оттянул и начал медленно отрезать причиндалы. Де’ Билдон заверещал как свинья. Кровь хлынула бурным потоком заливая тело падре и руки Алексиса. Она смешалась с поносом и на пол стекала уже не красной, а серо-буро-коричневой жижей. Алексис отошел на шаг от фонтанирующего из двух дыр падре, держа в руке его хер. Из дырки в жопе брызжет жидкая говнина, оттуда, где были яйца с членом: кровища. Эпичная картина. Алексис смотрел и радовался. Еще одного бесполезного ублюдка он утилизировал.

***

Оставив истекать кровью и говном Де’ Билдона Алексис пошел к до сих пор не проверенной им двери. Падре уже перестал верещать, а лишь только хрипел и мелко дрожал всем телом. Бока взялся за дверную ручку и потянул дверь на себя. Та поддалась, без скрипа открылась, явив взору тускло освещенный коридор метров наверное пятнадцати. По правую руку, примерно на середине коридора была еще одна дверь, правда двустворчатая, а не как эта. Заканчивался он лестницей ведущей, по-видимому, в притвор. Алексис подошел к дверям и решительно распахнул их. То, что он увидел оправдало его ожидания. Обширное подвальное помещение было забито деревенскими бабами и их ублюдочными детьми.

— Сколько вас тут? — спросил Бока войдя в комнату.

— Семьдесят пять женщин и двадцать восемь детишек, а я вот на сносях, вот-вот рожать, — вышла вперед из испуганной толпы баб и детей рыжая дура с огромным пузом.

— Понятно. Итого сто четыре, — быстро подсчитал Алпидонис в уме и растянул свои безобразные губы в широкой улыбке. Он уже представил, как будет докладывать комоду о том сколько в этот раз на его счету.

— Как сто четыре?! — возразила рыжая баба, обхватив с двух сторон свое пузище руками. — У меня, между прочим, тройня, — выпалила она несогласная с подсчетом Алексиса.

Вот же овца тупорылая бля! — раздраженно подумал Алексис, стирая с лица улыбку.

— Так, гражданки женщины, будьте все пока тут, никуда из этого помещения не выходить…

— А как же наши мужья? — перебила Алпидониса всё та же неугомонная беременная корова.

Алексис еле сдержался чтоб не свернуть этой дуре прямо сейчас шею, а прежде отпинать её по пузу чтоб ее выблядки сдохли прямо в ней.

— Еще раз повторяю для особо беременных, — уже не скрывая своего раздражения и прямо смотря рыжей бабище в глаза заговорилАлпидонис. — Никуда. Отсюда. Не выходить. Ясно? Пока в населённом пункте проходят мероприятия по инфильтрации все перемещения запрещены! Я понятно излагаю? — прорычал Бока, не отводя своего злого взгляда от рыжей.

Толпа баб наперебой загомонила, создав в помещение гул как на базаре.

Алпидонис рявкнул во всё горло:

— Молчать! — бабы притихли и отхлынули к стенам, одна лишь рыжая корова осталась стоять там, гдестояла, поддерживая свое пузо руками.

Бока развернулся и вышел из помещения в коридор, закрыл за собой двери, снял с правого запястья браслет из паракорда, распустил его и намотал на дверные ручки завязав шнур на узел бантик. А-то с этих дур станется, ведь попрутся посмотреть, что там и как, бабы они ж такие, любопытные существа. Он повернул налево и пошел в пыточную. Там как раз было то, что ему нужно.

***

Вернувшись в пыточную, Алексис кинул мимолетный взгляд на растянутого на дыбе падре. Он уже окончательно весь вытек и не подавал признаков жизни. Отрезанный хер валялся рядом на полу в луже кровавого поноса.

— Красота, — резюмировал Бока проходя в дальний угол, где стоял медный бык.

Сзади, за быком, стояла красная двадцатилитровая канистра. Алексис взял её — полная, отвернул крышку, в нос ударил едкий запах бензина.

— То, что надо, — усмехнулся он, выбираясь из-за медного быка обратно к центру пыточной.

Он снова полез в сухарную сумку извлекая из нее последнюю шашку взрывчатки и радиовзрыватель. Вставил взрыватель в шашку, расправил усики антенн, а саму шашку сунул в горловину канистры. Благо горловина позволяла пропихнуть взрывчатку. Закрутил крышку, но ему показалась что так канистра выглядит как-то скучно, не весело, а ведь это подарок для баб. Он снял со стены какую-то железную заостренную пику, хер его знает для чего она нужна, но вот ему пригодилась. Снова отвинтил крышку канистры и проткнул этой пикой ее с внутренней стороны. Завинтил обратно крышку, а на торчащею острую железяку насадил член падре.

— Ха. Вот это другое дело. Вот это как раз для баб. Ха-ха-ха, — засмеявшись проговорил Бока.

Он взял в руку канистру и пошел обратно в основное подвальное помещение церкви. Освободив от паракорда дверные рукоятки, он уверенно вошел к бабам ожидающим разрешения покинуть импровизированное убежище. Рыжая корова опять отделилась от остального стада. Вышла на встречу Алексису и попыталась что-то сказать ему, но Алпидонис не дал ей этого сделать. Он громко рявкнул на неё:

— Заткнись дура! Отойди к стене!

Беременная рыжуха как вкопанная встала, разевая беззвучно рот. Секунд десять она тупо пялилась на Алексиса осознавая, что он ей сказал. Наконец до неё дошло что он рявкнул и она, наоборот, кинулась на него с кулаками, а не отошла куда ей было велено. Алпидонис с небрежностью отмахнулся от разъяренной бабы. Перехватил её свободной рукой и отшвырнул себе за спину, бабища вякнула и улетела. Все остальные бабы похватали своих выблядков, отшатнулись в испуге к стенам пытаясь сжаться и спрятаться. Какая-то мелкая сучка начала ныть. К ней тут же присоединился еще один голос мелкого уродца. Потом еще один, и еще, и вот уже стоит вой. Алексис взбесился от этого воя и завопил что есть мочи.

— Заткнитесь! Молчать бля! Заткнули рты суки!

Бешеный ор возымел действие и вой поутих. Лишь отдельное поскуливаниеслышались, но и оносошло на нет. Когда скулеж затих Бока заговорил:

— Вот вам шлюхи продажные послание от Его Величества Императора, — сказав это он поставил в центр комнаты красную канистру с бензином и торчащим на крышке членом падре. Развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты в коридор, перешагнув бессознательное тело рыжей сучки валяющейся кучей говна в дверном проеме.

***

Алексис Алпидонис вышел на паперть старой каменной церкви. Достал из подсумка подрывную машинку, привел ее в боевое положение и недолго думая вдавил кнопку пуск. Раздался взрыв. Затем он открепил от левой лямки ременно-плечевой системы тангенту мобильной радиостанции, нажал клавишу приёма-передачи, и заговорил в микрофон:

— Красный. Красный. Я Бока, прием. Я Бока, прием, — сказав это он выждал полминуты и повторил свой вызов в эфир.

За его спиной набирал силу пожар. Церковь разгоралась, пламя пожирало всё что попадало в его жадные лапы. И ощутимо начало припекать спину стоящему на ступенях Алексису. Он сбежал по ним и направился к ближайшей могиле. Надгробный камень был стар, побит дождем и ветрами. Надпись на нем почти не читалась. Но Алексису на это было плевать. Он с силой пнул камень и тот переломился у основания падая на землю. Алексис уселся на него и снова заговорил в микрофон тангенты пытаясь вызвать на связь комода. После третьего вызова радиостанция разразилась хриплым, гавкающим, голосом командира отделения:

— Бока. Бока. Я Красный, приём.

Алексис пробормотал себе под нос «наконец-то разродилась падла тупая» поднес ко рту тангенту, заговорил:

— Красный, я тут церквушку обнаружил, за рощицей у кладбища… — произнес он и многозначительно замолчал, давая командиру отделения время додумать самому продолжение его мысли, но комод не принял его игру, а с раздражением пролаял.

— Бока бля, ты что там ладана обкурился и святой водой объебенился?

— Сержант ну вот не интересно с тобой а, — усмехаясь сказал Алпидонис.

— Гефрайтор твою мать, докладывай по существу! — вызверился сержант второго разряда Пупидас, командовавший первым штурмовым отделением, первого взвода. — Иначе я по окончании зачистки доложу замкомвзводу о твоём нарушении правил радиообмена, и он тебя вздрючит по полной программе, ты меня понял?

Ах ты ж пидар паскудный. Сука ссученная а. Доложит он… Ладно тварюга, мы с тобой потом пообщаемся, когда я тебе первую медпомощь буду оказывать при ранении в спину которое я сам тебе и устрою говно собачье! Да, пора мне уже на командирскую должность встать. Точно. На следующей зачистке подстрелю эту падаль с левого ствола и сам же его буду спасать, глядишь еще и медальку вручать за спасение командира…— со злорадством подумал Алексис, улыбнулся своим мыслям и заговорил серьезным голосом в микрофон тангенты:

— Господин сержант второго разряда, докладывает гефрайтор Алпидонис. Мной был обнаружен деревенский приход Кататонической Церкви. Приход находится в пятистах метрах на север за рощей у деревенского кладбища. В помещении церкви находились семьдесят пять женщин, одна из них беременная, двадцать восемь детей обоих полов и настоятель прихода. Итого сто четыре мятежника. Все мятежники мной зачищены. Гефрайтор Алпидонис доклад закончил, прием, — Алексис закончил говорить, отжал кнопку приёма-передачи на тангенте в ожидании ответа комода.

Эфир захрипел озадаченным и протяжным «э» голосом сержанта Пупидаса, наконец он собрал мысли в кучу и выдал:

— Ну ты бля маньяк! Хех, ёпта, д-а-а, в этот раз ты всех обошел. Ладно, понял тебя, находись на месте, мы тут уже закончили выдвигаемся к тебе. Как понял, прием?

— Принял, конец связи, —сказал Алпидонис и закрепил тангенту на лямке РПС.

Деревня за рощей полыхала. Уже не слышно было выстрелов лишь только треск горящих домов и хозяйственных построек. Алое зарево пожара окрасило темное небо в кровавый цвет. Густой черный дым вздымался вверх к проклятым небесам унося с собой жизни ничтожных людишек.

***

Эпилог.

Потом, позже, когда закончилась операция по принуждению к миру в отдельно взятом регионе планеты Гея, гефрайтор полиции Алексис Алпидонис, стрелок-помощник гранатометчика, первого штурмового отделения, первого штурмового взвода, первой штурмовой роты, первого штурмового батальона, Войск Контроля и Порядка Империи, за уверенное владение вверенным вооружением, солдатскую смекалку, смелость и личную доблесть при проведении войсковой операции по уничтожению мятежников в селе Гакой-мутан уул, был награждён высшим солдатским орденом «Воин Империи» с мечами.

Алпидонис, в этот же вечер после вручения награды, устроил пьянку по этому поводу.В ближайшем с пунктом временной дислокации их батальона кабаке он собрал всех бойцов отделения на проставу. Не забыл он пригласить и командира отделения. Тогда убить его по-тихой не получилось, но Алексис не расстроился по этому поводу, хер с ним, пускай пока еще поживет падла.

Пили они всё что горело, много и до утра. Под закрытие кабака, часам к пяти утра, Алпидонис очень сильно захотел срать. Он встал из-за стола и неуверенной походкой побрел в сторону мужского туалета. Пока он плыл к туалету через зал, снёс соседний стол, уставленный пустыми бутылками, стаканами и полными пепельницами окурков, благо те, кто отдыхал за этим столом уже встали из-за него и собрались уходить. Алексис извинился, но в голосе слышался наезд на хозяев столика. Ему ответили мол все в порядке братан и он поплыл дальше.

В мужском толчке было занято. Алпидонис ничтоже сумняшеся открыл дверь женского туалета и уверенно ввалился внутрь. В туалете воняло мочой, говном и перегаром. На полу был, наверное, сантиметровый слой мочи. Видать пьяные бабы тоже не утруждают себя прицеливанием, когда ссут, тем более в этом туалете была установлена чаша Генуя, а не унитаз. В углу переполненная говняными бумажками урна. И как вишенка на торте поверх этих бумажек красовалась кровавая прокладка с крылышками. А с раковины умывальника свисал использованный, наполненный пьяной спермой, презерватив. На зеркале красной помадой кривыми буквами написано — кто читает иди на хуй! — и смайлик.

Алпидонис втянул носом туалетные ароматы и его затошнило. Он попытался сдержать рвущуюся наружу рвоту, но это не помогло, рвотные массы стремились наружу из необъятного живота гефрайтора. Рот наполнился блевотиной. Он сжал губы, но извергаемый поток был неимоверно силён. Блювота вырвалась из Алексиса заливая собой всё: зеркало с пожеланием, стены, раковину, пол, урну с говняными бумажками и кровавую прокладку. Она даже во внутрь презерватива попала и там смешалась со спермой.

Проблювавшись Алпидонис сделал шаг назад и поскользнулся на своей же блювотине и моче неизвестных ему баб. Он завалился назад, всплеснул руками, что-то ляпнул матерное и со всей силы шваркнулся затылком об острый угол подиума, в который была вмурована чаша Генуя.

Окованный металлическим уголком угол подиума впился в череп Алексиса. Брызнула кровь. Он захрипел. Затрясся всей своей жирной тушей в предсмертных конвульсиях. Рот раскрылся и из него вывалился наружу влажный язык. Зрачки сперва расширились, потом сузились, он еще пару раз дернулся и обмяк. Сфинктеры расслабились, выпуская наружу содержимое кишечника и мочевого пузыря. Так он и сдох. В моче, говне и блювотине. Последнее что он увидел — это использованная женская прокладка с большим кровавым пятном, заляпанная рвотой.

Гефрайтору полиции Алексису Алпидонису на момент смерти исполнилось сорок лет, до пенсии ему оставалось служить три дня.

— Конец —

Рассказ написан для отбора в ежегодную антологию Самая Страшная Книга – 2025.