Альманах Джей Арса

Содержание:

1. Ундира.
2. Увидеть Дьявола.
3. Беглые.
4. Подводные.
5. Шкатулка мертвеца.

Ундира

Прошу вас Анна, не думайте, что я поддался безумию, вы не видели настоящих безумцев, не сравнивайте меня с ними. Конечно, я понимаю, у вас есть все основания думать, что человек на вроде меня который, долгое время страдавший тяжелейшей формой депрессии, может потерять способность трезво мыслить. Знаю, вы все еще раздумываете, стоит ли вам и дальше продолжать со мной эту беседу, должен заверить вас, что стоит. Вы ничуть не пожалеете если останетесь со мной еще на некоторое время, потому как далеко не всем своим знакомым я могу доверить свои секреты. Вы ведь не понаслышке знаете мою любовь ко всякого рода театральным представлениям и постановкам?

Я очень щепетильно отношусь к тому, что собираюсь смотреть, меня не заманишь афишной рекламой, меня не привлекают громкие надписи, я повидал множество театральных спектаклей, большинство из которых я мог бы назвать безвкусной халтурой. К сожалению, в нашем городе днем с огнем не сыскать, по настоящему хороших постановок за умеренную плату. На тот момент, у меня водились деньги, конечно же, и я мог бы позволить купить билет в коль какую угодно театральную ложу, но мне хотелось повидать нечто совершенно необычное, нечто совершенно отличающееся от того что я видел раньше. И в один из дней мне действительно повезло.

Прогуливаясь по промозглым и дождливым улицам Петербурга, я наткнулся на такую афишу. Самое примечательное в ней было то, что на полотне было изображено то, что в современном обществе принято порицать. Под порицанием я имею ввиду изображение обнаженной женской натуры, эта девушка была центральным звеном художественной композиции. Кроме нее на полотне были изображены такие причудливые орнаменты узоров, которые я нигде раньше не видел. А у меня поверьте богатый опыт в изобразительном искусстве. Но кроме обнаженной девушки и причудливых узоров ее окружавших я увидел нечто сокрытое. Нечто что пряталось где-то в самой глубинной сути того полотна. Я мог бы применить все свое воображение, чтобы разгадать этот секрет, но я не стал уделять этому время. На улице шел холодный дождь, и мне не терпелось попасть в тепло. Я запомнил указанный на афише адрес: премьера спектакля «Ундира» должна состоятся, в малом Преображенском театре, уже завтра вечером, и уходя я молча для себя решил что обязательно пойду туда.

Весь день и всю ночь я провел в нетерпеливом ожидании спектакля, мне в голову лезло всякое, но мысль о женщине изображенной на той уличной афише была главной. Правда ли она выйдет на сцену в том виде в каком изобразил ее художник, или это всего лишь очередная уловка для привлечения аудитории. Узнать так ли это или нет, я смогу, только если окажусь на премьере. Интересуетесь, почему я уделяю столько времени этим пространным описаниям? Знакомство с постановкой «Ундиры» и события в доме моего покровителя, тесно друг с другом связаны, и если я например перейду непосредственно к самой сути, у вас держу пари появятся и другие вопросы касающиеся происхождения той девушки из спектакля с которой у моего знакомого дворянина сложились так скажем особые отношения.

Так что, Анна, вы, я надеюсь, поймете, почему я задерживаю внимание на таких, казалось бы, незначительных деталях. Прибыв в малый Преображенский театр, заблаговременно до начала премьеры я не мог не отметить тот факт, что чувствовал на себе чье-то пристально сфокусированное внимание. Как бы я не старался отыскать взглядом этот таинственный источник, никто из пришедших себя не выдал. На тот момент времени, я посчитал, что мои опасения напрасны, и я зря накручиваю себя тревожными мыслями о таинственном преследователе. Однако я вскоре понял, что все мои опасения были далеко не беспочвенны, и слежка за мной в действительности была организована. Спрашиваете меня, кому понадобилось следить за мной? Скажу вам лишь то, о чем покойные родители неоднократно меня предупреждали, есть сосуд, а есть его наполнитель.

Так вот Анна, та слежка за мной, это своего рода азартная охота, в погоне за ценной реликвией. Вы вольны не согласится со мной, но я считаю, что даже обыкновенная курица способна нести золотые яйца, при условии, что золото несет в себе не генетика, а преподнесение извне. Некое событие, или даже цепь событий, которые привели бы гипотетическую курицу к искомому таланту. Буду честен с вами, мне и раньше доводилось видеть в своей голове образы столь неординарные и тревожные, что мне буквально сразу же хотелось встать за пюпитр и немедленно наделить их жизнью с помощью карандашей и красок. Но стоило мне взяться за дело, как все мои творческие поползновения разбивались об отсутствие элементарных представлений о живописи. Конечно, я мог бы намалевать на бумаге бог весть что, и назвать это высоким изобразительным искусством, но мне хотелось воплотить на полотне, подлинный шедевр, способный затронуть за живое и подстегнуть то дремлющее чувство которое таится глубоко в недрах каждого из нас. Как бы это смешно не звучало, но в то время до знакомства с той театральной премьерой, я был подобен той курице, которая только мечтает о том, чтобы кто-либо наделил талантом нести золотые яйца…

В общем зале объявили о начале первого акта, и в открытых дверях зрительского зала образовалась длинная очередь. Не стану понапрасну тянуть время, описывая насколько долго длился весь процесс проверни билетов, и что я чувствовал в этот самый момент. Перейду сразу к тому, что я видел на сцене. К началу спектакля на сцене ничего не происходило, многие зрители волновались и тихо между собой перешептывались, передавая свои домыслы, всему остальному залу. Я тоже начал волноваться, размышляя над тем, а не надули ли нас организаторы спектакля, может быть и через час или два театральный занавес так и останется неподвижным как сейчас. Однако спустя тридцать минут, занавес все же поднялся, и на сцену вышла миловидная актриса, одетая в опрятное крестьянское платье, я сразу же почувствовал что с ее появлением на сцене, что-то произойдет. Что-то что непременно западет в душу, так что я еще долгое время буду помнить об этом. И как оказалось мое предчувствие меня не подвело.

Миловидная девушка после нескольких минут томительного молчания, начала танцевать. И было в этом танце нечто такое диковинное, что у меня видимо не получится найти слова, чтобы описать вам художественную ритмику этого танца. Танцовщица вкладывала в свой танец какой-то спрятанный от зрителей смысл, насыщая каждое свое движение чертами столь загадочными и необычными что отвести взгляд от того что происходило на сцене было попросту невозможно. Наблюдая танец, я можно сказать, забыл о собственном существовании, для меня было важным только то какие пассы и какие следующие движения претворит на сцене та красивая танцовщица. Я было подумал даже что за подобной красотой, охотятся все талантливые художники мира, мечтая воплотить на своих холстах подлинное великолепие танца. Но разве может кисть передать все это на мертвом бумажном полотне? Может ли краска пускай даже столь тщательно подобранная передать всю красоту и сокрытый смысл этих грациозных движений?

Думаю, что нет, потому что никакая в мире картина, не способна передать живую суть великолепия которое мне посчастливилось увидеть в тот день. Середина танцевального сюжета оказалась ничуть не менее удивительной, чем его начало. Девушка начала избавляться от одежды, в начале она избавилась от обуви, затем, продолжая удивлять нас своим танцем сняла и платье. Когда танцовщица оказалась совсем голой, на сцене появился мужчина. Актер, нес в руках розги. Он отдал их в руки актрисы, и молча покинул сцену. Девушка упав перед зрителями на колени, принялась яростно бить себя розгами по обнаженной спине, на ее красивом лице появились слезы, она дико кричала продолжая изводить себя новыми ударами. Многие мужчины кинулись было на сцену чтобы ее урезонить, но уверенный мужской голос, раздавшийся откуда-то из глубины театрального помоста, заверил что таков художественный замысел спектакля, и кинувшиеся на сцену зрители вскоре вернулись на свои места, продолжая смотреть на самоистязание несчастной. Через время на сцену вышли двое мужчин облаченных в алые скрывающие лицо остроконечные маски совсем как у средневековых палачей. Они внесли на сцену цепи. Сложив их рядом с продолжающей истязать себя актрисой, отобрали у нее розги. Девушка молча поднялась с колен, тогда как мужчины в масках принялись заковывать ее руки и ноги в железные кандалы. Актриса нисколько этому не сопротивлялась, ее лицо при этом светилось от счастья, несмотря на все нанесенные самой себе увечья, ее прекрасное тело не потеряло ни единой капли своей соблазнительной красоты. Когда переодетые в средневековых палачей актеры, закончили дело, и девушка актриса предстала перед зрителями закованной и обнаженной, во всем зале раздались аплодисменты, сразу же после оглушительных оваций, актеры почтительно откланявшись ушли за кулисы сцены.

Какое-то время я все еще не мог отойти от увиденного на сцене, с одной стороны танец, с другой садистское и бессмысленное истязание собственного тела. Сочетание этих двух компонентов казалось несовместимым и в какой-то степени даже диким. Но вид обнаженного женского тела пересиливал это противоречие. Я хотел лично познакомится, с той актрисой, чтобы расспросить ее о сокрытом смысле художественного замысла. И как только я собрался это сделать, пойти через весь зрительский зал, застал весьма примечательный разговор состоявшийся между одним из зрителей и выступившей на сцене актрисой. На девушке был надет другой более светский наряд, ее пшеничного цвета локоны тяжело ложились на ее плечи. Я спрятался в небольшой арочной нише, чтобы подслушать разговор. Таинственный незнакомец испытывал к актрисе высокий интерес, он расспрашивал ее о смысле танца и финале с цепями. Девушка отвечала уклончиво, обозначая лишь общие детали сюжета, избегая затрагивать главное. Наблюдая за ними, я буквально сразу же почувствовал необъяснимую тревогу и чувство, во многом напоминающее неожиданное столкновение с темной сверхъестественной силой. Мне показалось, что ее новый поклонник является своего рода собирателем редкостей, и прямо сейчас он собирался заполучить эту девушку, чтобы запереть ее за дверью своей коллекционной витрины. После этого разговора, незнакомец и девушка, ушли вместе из театра, к месту, где их ожидала запряженная лошадьми карета. Умоляю вас Анна не расспрашивайте меня о подробностях тех событий, которые произошли с девушкой той ночью. Склонен, лишь предположить, что это свидание как-то повлияло на все последующие выступления той девушки. Я не пропустил ни одного спектакля, и смею вас заверить Анна, что с каждым новым разом, реквизит который та девушка применяла на сцене, становился все более и более изощренным.

Так например, в предпоследний раз, когда я смотрел на ее выступление, она истязала себя плеткой утыканной кусочками костей и металла, при этом все вопли и крики которые она издавала при каждом новом ударе, были наполнены нотками удовольствия, это было видно по ее глазам и румянцу на обеих щеках. Должен ли я говорить, что зрителей в зале изрядно по уменьшилось к окончанию сезона. Мало кто из нормальных людей мог выдерживать это страшное представление до конца. Только не подумайте Анна, что этими словами я добровольно причислил себя к смакующим пытки безумцам. Это не так. Я преследовал совершенно другую цель, я желал, чтобы эта девушка выделила меня из числа прочих ее поклонников. Спрашиваете, удался ли мой план? Да Анна, мой план удался.

После завершения спектакля, я дождался ее появления. Мне даже говорить ничего не пришлось, она первой заговорила со мной. Спросила насколько понравилось мне ее выступление, я ни секунды не медля, выразил ей свое восхищение. А затем я как бы невзначай предложил ей прогулку. На Петроград опустились вечерние сумерки, но не смотря на позднюю осень, пребывание на улице, было вполне себе сносным, ветер в тот вечер будто бы сжалился над нами, был не таким колючим и зябким. Моя новая знакомая представилась мне Инной, у нее удивительный голос, мелодичный и звонкий как весенняя капель. Мы шли без устали, разговаривая на разные темы. Должен сказать, что Инна сама по своей воле, призналась мне, что ее недавний поклонник является ученым, и пригласил посетить свою лабораторию чтобы показать проект над которым он трудился последние несколько лет. Она рассказала мне, о роскошном убранстве комнат его дома, о радушном приеме, вкусной еде и выразила восхищение от самого пригласившего ее мужчины, с удовольствием, отмечая его живой ум, высокую учтивость и дворянскую стать. Слушая Инну и вспоминая сегодняшнее ее выступление на сцене, я невольно подумал о том, что этот мужчина мог как-то натолкнуть Инну на куда более изощренные и экстраординарные поступки на сцене. Чтобы развеять эти подозрения, я решился задать этот вопрос своей спутнице, лишь на секунду мне показалось, что я увидел некоторое смущение в выражении ее лица, а еще этот странный, нездоровый блеск в ее бездонных, черных очах. Она задала мне встречный вопрос

– Вы считаете мое выступление безумным?

Я признался Инне, что во время просмотра меня посещали подобные мысли.

– Люди склонны творить куда более жуткие вещи, то, что вы видели сегодня на сцене, это лишь робкая попытка изобразить их внешнюю суть посредством театрального эпатажа.

Я проводил Инну. Она снимала дешевый номер в гостинице, прощаясь с ней, я выразил надежду, что наша встреча будет не последней, она лишь молча мне, улыбнулась, перед тем как скрыться в дверях.

Вернувшись, домой я изводил себя мыслями, о том, что Инна была со мной не искренна, но даже если это и так, мне было все равно. Я был влюблен в нее, и готов был принять ее со всеми причудами и недостатками. Есть такая поговорка, хочешь рассмешить Бога, поделись с ним своими планами. Война все разрушила. Перед тем как сесть в поезд, я отправился к Инне, чтобы попрощаться, но ни в гостинице, ни в театре, мне так и не удалось ее найти. Я решил, что ее театральная труппа, отправилась куда-то еще. Не знаю, кем я был для нее, случайным знакомцем, поклонником, ухажером или потенциальным женихом. Она занимала в моем сердце особенное место, и как бы не сложились дальше наши судьбы, я поставил себе цель, вернуться с фронта живым, чтобы хотя бы еще один раз повидаться с ней.

Спрашиваете, влюбился ли я? Не знаю, как ответить вам на этот вопрос, куда больше чем любовная страсть, меня все больше и больше стали занимать размышления о тайной природе страданий, и причиной тому была Инна, а вернее ее сценический образ. Припоминаете ли вы Анна, те уроки, по медицине которые мы с вами посещали, будучи студентами училища? Отлично помню, как на одной из открытых лекций профессор Назаров демонстрировал фотокарточки пациентов из дома Скорби, их природа страданий выражалась в их внутреннем мире, проявляясь посредством поступков и особых лицевых черт. Но сама сущность болезни всегда была и остается непостижимой тайной для современной науки. Я не говорил вам, о том, что видел в своем воображении, в момент, когда разглядывал фотокарточки тех несчастных. Мне вдруг представились образы, таящиеся глубоко внутри тех изображений, они как будто бы олицетворяли саму сущность болезни, ее черты, способности и внешние очертания. Не берусь утверждать, что они достоверны и олицетворяют истину. То что я видел у себя в голове, было надиктовано скорее моим собственным воображением нежели сочетанием мистики и науки. Хотя и то и другое вполне себе могло быть применимо в тех увиденных мною химерах. Запечатлев их на бумаге, я порывался даже поделиться своими соображениями с профессором, но в последний момент побоялся, что он поднимет меня на смех. Ведь мои рисунки подкреплены лишь фантазией, напрочь, лишенной какой-либо научной основы.

Вполне может быть, Анна, что мое неожиданное признание вас шокирует, но, будучи на войне, я обрел, наконец, то чего так долго искал. Образы страха смерти, куда сильнее пассивного безумия. Подстегиваемые адреналином они взывают к эмоциям куда более сильным и страстным. Именно они надиктовывают такие реалистичные сюжеты полотен способные пробудить в любом кто их увидит, дремлющие ощущения чего-то хтонического и чудовищного. В наиболее тяжелые периоды войны, приходящиеся на 16 и 17 год, я шокировал сослуживцев явив им черновик картины, которую назвал «обед под пулями», я работал над рисунком в течение нескольких дней, и не был уверен в том что задуманный мною сюжет способен отразить всю чудовищную сущность войны. В конце-концов, мои сомнения были развеяны, кое-кто даже сказал, что усмотрел в этой картине психологию страха и подлинное изображение смерти. Другой мой сослуживец сказал, что у меня большой талант к живописи, и в случае если нам посчастливится вернуться с войны живыми, он окажет содействие в продвижении моих работ в художественные салоны и галереи. На тот момент никто из нас не знал, какие громы и молнии гремели в России вне театра военных действий, но именно они послужили скорому возвращению домой. Новая реальность, с которой мне довелось столкнуться по прибытии в Петроград, была столь неожиданна и тревожна что я невольно начал задумываться о побеге в Финляндию. Но как оказалось зря.

Мой покровитель, который обещал мне скорую славу в творческих кругах Петрограда, сдержал слово. Революция и разразившаяся гражданская война ничуть этому не помешали. О сюжетах моих картин вскоре заговорили. Бытует мнение, что талантливый художник должен придерживаться принципа золотой середины, я же все больше поддаваясь стремлению глубже исследовать анатомию страха, вскоре потерял чувства меры. Это отразилось не только на сюжетах моих новых полотен, но и на мне тоже. Черпая глубинный ужас и воплощая его в особом сочетании цветовой гаммы и тщательной проработке реалистически адских черт героев картины, я начал медленно сходить с ума…мне все чаще и чаще снились кошмары, где я сам становился героем своих полотен. Я не мог спать. В конце концов, это сказалось и на моей карьере. Несмотря на то, что мои полотна все еще пользовались успехом у ценителей ужасов, новую власть такая тенденция в корне не устраивала. Они подвергали жесткой цензуре все мои работы, свободные деньги заканчивались. Дошло до того, что мне пришлось продать свою квартиру, чтобы найти новое дешевое жилье. Однако эти неприятности я считал куда более меньшими, чем те которые ожидали меня впереди.

В скором времени я начал терять связь с реальностью, сторонился общества и людей. Я практически не выходил на улицу. Об этом моем недуге узнал мой покровитель, тот который в свое время помог мне пристроить мои картины. Я откровенно боялся, что он увидит меня и мой дом в таком ужасном и непотребном виде, последние несколько месяцев что мы не виделись с ним, я перестал следить за собой, обрел глубокие морщины и отталкивающие черты лица. Я стал похож на одного из тех выдающихся безумцев из фотокарточек, которые в свое время видел на лекциях по психиатрии. Мы условились встретиться, с ним, в городском парке, я не хотел чтобы нас с ним кто либо видел и был уверен что в парке нас никто не побеспокоит. Извиняюсь перед вами Анна, за то, что так и не назвал вам имени моего покровителя. Его звали Петр Корф, он был из рода обедневших дворян, получил высшее образование в Москве, оброс полезными связями, чтобы в дальнейшем построить блестящую карьеру в медицине. Он мечтал о работе врача-хирурга, его родители как впрочем, и все его друзья и знакомые пророчили ему на этом поприще огромный успех. Но с началом первой мировой войны все поменялось, в середине 16 года, его родители погибли под обстрелом немецкой артиллерии, когда ехали на поезде чтобы перебраться из России в Финляндию. 17 год, пришелся на куда более тяжкие лишения. Новая власть национализировала все то последнее что имели Корфы в дореволюционное время. Но не смотря на это у Петра все еще оставались связи, и он помогал мне с продвижением моих картин, хотя сам был беден как церковная мышь. И вот мы снова встретились с ним в парке.

Он был все также высок и статен, носил шинель из английского ситца, черную шляпу и выглядел точь-в-точь таким же как и в последний день. Мы радостно поприветствовали друг друга, пожали руки и уселись на скамейку возле трех росших поодаль от нас дубов. Я был искренен настолько, насколько это сейчас было уместно, рассказал ему о причинах моего упадка. За все то время что делился с ним историей своей жизни, он не проронил ни единого слова, его лицо оставалось невозмутимым и лишенным эмоций. Мне все больше становилось не по себе от его молчания. Всего на секунду мне вдруг показалось, что мы были с ним знакомы и раньше, еще до того как вместе попали на фронт. Я ни за что не назвал бы это возникшее во мне чувство приятным или навевающим какие-либо радостные воспоминания. Это было скорее похоже на те тягостные и мрачные ощущения, что я испытывал во время создания своих полотен. Вскоре Петр предложил мне пройтись. За время нашей с ним прогулки, я испытывал своего рода клаустрофобию рядом с ним, я едва переставлял ноги, хотя и умудрялся делать вид, что не испытываю дискомфорт. Пока мы с ним шли, он рассказал, сколько он потерял денег с тех пор, как я бросил заниматься живописью и ушел в отшельники. Кроме этого Петр поведал мне, что за то время что мы не виделись с ним, значительно преуспел в исследовании человеческого мозга. На мой вопрос, в чем это выражается он ответил, что поведет меня в свою лабораторию чтобы продемонстрировать.

Мы добрались до дома на улице N. Мне сразу же вспомнилось, как Инна рассказывала мне о об этом доме, в который увлек ее за собой тот загадочный незнакомец. У меня на губах впервые появился привкус дурного предчувствия, хотя я до последнего старался отрицать это и продолжил не верить в совпадения, даже когда впервые оказался в лаборатории. Довольно скоро Петр, провел меня тесным коридором через высокие нагромождения причудливых конструкций и внушительных размеров агрегатов, работающих, судя по всему от энергии пара или какого-либо другого вида энергии. Мне как человеку не сведущему и далекому от точных наук, тяжело давался принцип работы этих приспособлений. Петр подвел меня к открытой площадке, на стене я увидел огромное белое полотно, а позади от меня на небольшом столике стоял причудливый аппарат с небольшой телескопической трубкой увенчанной круглой матовой линзой.

- Вот здесь и начинается волшебство мой друг! – восторженно произнес Петр, несколько раз прокрутив небольшое дискообразное приспособление. Оно крепилось сбоку от загадочного аппарата и издавало ужасный раздражающий звук. В следующий миг на огромном полотне передо мной, стало появляться изображение. Чувства в моей груди странным образом перемешались, неожиданно для себя я вдруг понял, что не способен двигаться, словно бы все мое тело утратило мышечную память. Я слышал, как Петр молча суетится позади меня, он будто бы торопился поскорее сделать что-то прежде чем я выйду из состояния ступора. Я попытался ему сказать, чтобы он немедленно выключил эту штуку и издал тихий стон. Как оказалось, это было все, на что я был способен.

Черно-белое изображение на полотне двигалось. Мне удалось увидеть подобие сцены, и крохотные фигурки, скачущие по ней. С такого расстояния они напоминали муравьев бесновато снующих по открытой площадке. Через время картина стала видна отчетливей, и мне удалось разглядеть происходящее на сцене. Сразу же узнал Инну, на ней была та же нарядная крестьянская одежда, что и на прошлых постановках до начала войны. Происходящее на экране казалось магией, я не мог поверить в то что люди которые танцевали на сцене, подлинно реалистичны, а их танец не является мистификацией моего воображения. Я смотрел на то, как они танцуют, и глаза мои на тот момент налились той самой черной дымкой что окутывала меня на момент создания картин. Я переживал состояние подобное смерти. Этому способствовали движения. Их отрепетированная цикличность и сверхчувствительная иррациональность, насильно создавали в моем трясущемся теле, желание взяться за кисть, чтобы воссоздать весь гротескный смысл этого танца, его причудливые фигуры и затаенные в отождествляемых пассах эмоциональные образы идущие в разрез со всем миром. Мое сознание еще какое-то время удерживалось за хрупкую соломинку реального мира, что казался мне теперь не более чем туманом, через который я в последствии должен буду рано или поздно пройти. Через время я неожиданно для себя осознал подлинный смысл этого представления. Каждое движение танцоров способствовало одной мистической линии прочерченной невидимым карандашом по траектории известной творческой музе, что создает не поддающиеся разумному описанию гротескные образы сюжетов. Что по движению рисовальной кисти и тщательному подбору красок воссоздает моими руками гротескные сюжеты безумных фантазий, живущих далеко за пределами пространства и времени. Но то подлинное глубинное чувство, способно разбудить в зрителе спящее ощущение древнего страха, воссоздается на моих глазах лишь теперь посредством, стального лезвия клинка, который пронес с собой на сцену один из актеров. Одежда у девушки свалена рядом с ней, со смирением приговоренной к смерти, она опускает голову вниз. Неотвратимость смерти ее не пугает, я вижу и осознаю это глядя в ее красивое лицо. Она готова ее принять, тогда как эмоциональный сюжет последующего полотна, который я нарисую после просмотра спектакля, уже откликается в моей отяжелевшей голове посредством подобранных красок и тщательной организации тонов.

И вот голова Нины срублена, ее красивое обнаженное тело неподвижно лежит посреди окровавленной театральной сцены. Занавес опускается, обозначая трагический конец последнего акта. Я все еще хочу обратится, к Петру, но слова застревают в горле, ощущаю что будто бы заперт внутри своей телесной оболочки, тогда как все мои движения и поступки надиктованы и подчинены чужой воле. Я знаю режиссера, но я более не могу собой управлять, я больше не хозяин своего тела. Все мои воспоминания спрятаны в дымке серого непроглядного тумана, но я все еще могу являться вам во снах моя милая Анна. Я не знаю, сколько времени мне отпущено, но, пожалуйста, оповестите городские власти о моем похищении.

Увидеть Дьявола

Кейси нужна была любая работа, за которую она смогла бы оплачивать свою съёмную квартиру, после того как её уволили из магазина, где она работала кассиром. Да, к ней приставал босс, и она ударила его замороженной курицей, когда он хотел зажать её в своих потных объятиях. И ему совсем не понравилось получить по лицу курицей. Он уволил её, словно приставать к рабочим - это вполне нормально и во всём виновата только она, потому что слишком сексуальная. Кейси не хотела больше думать об этом моральном уроде. Она сосредоточилась только на поиске новой работы. И одна из вакансий вызвала в ней интерес. Особенно оплата за работу. Это были действительно хорошие деньги за то, чтобы посидеть со старушкой. Поухаживать за ней месяц в её доме. Кейси никогда не работала сиделкой, но за такие деньги была готова попробовать. Она набрала номер и позвонила. После третьего гудка ей ответил мужчина.

– Добрый вечер! Я звоню по объявлению сиделкой, эта работа ещё актуальна? Мужчина ответил, что да и что ей надо приехать завтра утром по адресу, который он отправит ей сообщением. Когда Кейси повесила трубку, то почувствовала облегчение, что всё должно быть хорошо. Она открыла бутылку красного вина и налила себе бокал. И когда она сделала первый глоток, на её телефон пришло сообщение.

***

На следующее утро она села в свою машину и отправилась на указанный адрес. Это было место где-то за чертой города. Кейси и сама хотела жить где-то подальше от шумного муравейника. Она включила музыку и отправилась в дорогу. По радио играли The Beatles, и она в приподнятом настроении подпевала этим парням из Ливерпуля.

«Этих денег, которые я заработаю за месяц, хватит мне, чтобы заплатить за квартиру на три месяца вперёд. Лучше и быть не может!» - радовалась Кейси.

И к её огромному удивлению, дом, к которому она ехала, оказался роскошным особняком, когда она подъехала к нему.

«У этой бабули денег, наверное, куры не клюют. Я буду ухаживать за бабкой-миллионершей. Ну ничего себе».

Затем появился дворецкий и открыл ворота. Кейси заехала на машине и припарковалась рядом с фонтаном. Дворецкий с широкой улыбкой пожал ей руку, и Кейси поразилась, какой он высокий, почти два метра ростом, но очень бледный. Можно даже сказать, мертвецки бледный. Его глаза были мутные и заплывшие, а зубы жёлтые.

«Этот парень явно не знает, что такое зубная щётка», – решила Кейси.

– Добрый день, юная леди, мадам Русо уже ждёт вас. Вы, должен сказать, весьма молоды и прекрасны. Это так прекрасно.

Кейси показалось это немного странным комплиментом от дворецкого.

– Э-э-э… спасибо, – сказала она. Дворецкий продолжал улыбаться.

– Ну ладно, пойдём в дом, – сказал дворецкий и зашагал.

Кейси пошла следом за ним, смотря, как он похрамывает. Зайдя в дом, Кейси снова была восхищена, как там всё было дорого и с шиком. Вся мебель и интерьер явно стоили очень дорого. Мадам Русо - худощавая старушка - сидела в кресле и пила чай. Её седые волосы были собраны в пучок на затылке и на ней было слишком много косметики. Ярко-красная помада на губах и чёрная тушь вокруг огромных пронзительных глаз.

– Я рада, что вы приехали, – сказала она Кейси. – Вам нравится мой дом, милочка?

– Да, он потрясающий, – сказала Кейси.

– Прошу, присаживайтесь на кресло, давайте перейдём к делу. Я хочу, чтобы вы были моей сиделкой на месяц. Дело в том, что сейчас моё тело не такое гибкое, как раньше, а кости хрупки. Сейчас я принимаю кое-какие препараты и надеюсь, что они помогут мне. От вас лишь требуется мерить мне давление и иногда следить за мной по ночам. Дело в том, что от этих препаратов я начала страдать лунатизмом. Но мои ночные походы не часто бывают, так что не волнуйтесь. Думаю, вы справитесь с этим. Просто будите меня, если увидите, что я брожу по дому. Часть денег за месяц работы я могу заплатить вам прямо сейчас. И да, в доме есть все удобства для вас. Можете даже не сомневатся в этом. Мой дворецкий мистер Диксон покажет вам вашу комнату со спальней. Ну, что скажете, готовы к этой работе?

Кейси улыбнулась.

– Думаю, я справлюсь.

– Вот и отлично, милочка, а теперь как насчёт чая или кофе?

***

Кейси лежала на мягкой кровати и счатала деньги, которые ей вручила мадам Русо, это были хорошие деньги. Она никогда столько не зарабатывала за месяц. А ведь это была лишь часть. Затем зазвонил её смартфон, звонок был от её подруги Алисы.

– Алло, как дела?

– У меня всё отлично, я сейчас в шикарном особняке на новой работе! - радостно сказала Кейси.

– Да ладно? Я обязана знать, что это за работа! – сказала Алиса, явно заинтригованная.

– Ну, я просто сиделка у бабули, у которой куча денег и она готова их платить за то, что я даю ей вовремя препараты и меряю давление. Ничего особенного.

– Вот видишь, я ведь говорила тебе, что всё наладится и ты найдёшь хорошую работу. Но скажи хоть адрес, где это?

– Это за городом, не волнуйся. Ладно, мне надо идти, я тебе завтра позвоню, ок?

– Хорошо, но смотри, не теряйся, а то я буду волноваться ещё за тебя, ты ведь моя лучшая подруга, как-никак. Пока!

***

Он следил за ней, это было утомительно, но стоило того. После того, как эта надменая сучка отвергла его, ударив его по лицу замороженной курицей, он не мог выбросить её из головы. Да, он уволил её из магазина, но чтобы достать её в другом месте, только уже при других условиях. Он засмеялся в ночи от мысли, что сегодня она будет его и никто ему не помешает. Кто бы ни был в этом особняке, он убьёт всех. А затем грубо трахнет эту наглую девчонку Кейси, перед тем как лишит её жизни.

«Не стоило тебе отказывать мне, грёбаная шлюха! Ну ничего, папочка уже рядом, и твоя сладкая «киска» скоро познает мой член».

От этих мыслей у него встал колом. Он принялся поглаживать свой член через брюки от этих порочных мыслей. Как вдруг он увидел силуэт, идущий прямо на него.

«Эй, это что, грёбаный дворецкий, и у него в руке электрическая дрель?» - проскользнула в его мозгу мысль.

– Стой, урод, иначе я убью тебя! - сказал он, достав нож.

Лезвие сверкнуло в ночи. Но дворецкий не остановился, его лицо было мертвецки бледным и не выражало никаких эмоций. Он замахнулся и вонзил нож в грудь дворецкому по самую рукоятку. Но дворецкий даже не издал писка. Затем дворецкий схватил его руку, которая всё ещё держала нож, и сломал её, словно ветку. Он упал и закричал от боли, кость на руке вылезла и торчала из-под мяса.

– Вам не следовало сюда приходить, – сказал дворецкий и, включив дрель, принялся сверлить, подставив вращающееся сверло к голове незваного гостя, которое пробило череп и вошло прямиком в мозг, разбрызгивая ошмётки серого вещества и куски костей.

***

Кейси заснула после двенадцати часов ночи, и ей снился сон, в котором она блуждала в тумане, и чьи-то глаза следили за ней. Она сказала, чтобы, кто бы это ни был, он должен показаться, и тогда из тумана вышел чёрный силуэт. Он приближался к ней всё ближе, и Кейси увидела рога на его голове. Это был дьявол, он взял её нежно за руку и принялся танцевать с ней вальс. Кейси смотрела в его жёлтые глаза, в которых видела так много. Затем дьявол остановил танец и одним движением руки разорвал на ней платье, оголив её бледную плоть, и принялся покрывать страстными поцелуями всё её тело. Кейси хотела лишь одного, чтобы он не останавливался. Она ещё никогда не чувствовала такого возбуждения и желания. Это было за гранью всего.

– Твоя душа будет моей, – прошептал дьявол, а затем сон оборвался, Кейси проснулась от звонка будильника, который она поставила на три часа ночи.

Именно в это время, по словам мадам Русо, та страдает от лунатизма. Кейси выключила будильник и хотела встать, но её тело словно парализовало. Она не могла даже пошевелить пальцами. А затем дверь в её спальню распахнулась, и мадам Русо зашла внутрь, она была в чёрном роскошном платье, а следом за ней зашёл её верный дворецкий. Он держал свечу, которая освещала мрак, и книгу в кожаной обложке. Он передал книгу своей хозяйке. Кейси хотела кричать и спрашивать, что происходит, но могла лишь наблюдать.

– Ты, наверное, хочешь знать, что происходит? Ну, всё просто. Ты муха, которая попалась в мою паутину. И сейчас я заберу твоё молодое, красивое тело, а твоя душа отправится к моему хозяину Сатане. Такая у меня с ним сделка. Слава ему!

И после этих слов, мадам Русо принялась читать из книги дьявольские слова.

***

Мадам Русо смотрела на своё новое отражение в зеркале, она стояла обнажённой и трогала себя между ног. Она давно хотела вновь стать молодой. Её дворецкий молча стоял рядом. Мадам Русо взяла телефон Кейси и смотрела её контакты. Она увидела привлекательную девушку на фотографии. Её подругу.

– М-м-м, кажется, скоро у нас будут гости, милый, – сказала мадам Русо дворецкому, который начал подванивать, а мухи жужжали, сидя на его мёртвом лице, откладывая свои яйца под его глазницами.

– Ступай, похорони эту ненужную оболочку, – сказала мадам Русо, обращаясь к нему, чтобы он закопал за домом её предыдущую плоть, которая стала уже не нужна ей.

Дворецкий тут же взял за руки труп и потащил его из дома. Он вырыл яму и, перед тем как скинуть тело и засыпать его землёй, решил сперва расколоть череп и съесть такие вкусные и сочные для него мозги. Дворецкий уже и забыл то время, когда умер и вновь ожил благодаря силе мадам Русо. Но жить или существовать живым мертвецом ему вполне нравилось. И чтобы поддерживать себя в тонусе, ему нужно было употреблять человеческую плоть, что он сейчас и делал, вгрызаясь и отрывая мясо с костей.

АКТ 2

Алиса была в восторге от этого большого готического особняка. Она стояла за его воротами, но через решётки могла видеть насколько этот особняк был величественным. Её подруга Кейси сейчас находилась в нём и должна была встретить её, как они и договаривались. Мадам Русо, за которой присматривала Кейси, позволила ей пригласить сегодня гостей. И Кейси сказала ей приезжать в 13:16. Алиса посмотрела на свои часы на руке и увидела, что уже 13:30. Но затем она увидела дворецкого, который шёл к ней со связкой ключей в руке. Он был высоким и немного сгорбившимся мужчиной лет шестидесяти, с бледным лицом, словно он никогда не бывал на солнце. А его улыбка была слишком натянутой, словно какой-то безумный хирург поработал над ним скальпелем. Алиса поприветствовала дворецкого, который принялся открывать ворота одним из ключей.

– Ваша подруга ждёт вас в доме, прошу, заходите! – сказал он, и Алиса обратила внимание на его глаза, они явно были покрыты коркой гноя и слезились.

– Я конечно не эксперт в этих делах, но я вам настоятельно рекомендую показаться окулисту, как впрочем…кхм…в общем…извините…неважно…это не мое дело – сказала Алиса когда дворецкий сопроводил ее в прихожую этого дома.

– Как сказал ранее, ваша подруга вас ждет! – сообщил дворецкий и почтительно откланявшись удалился вглубь многочисленных комнат.

Алиса еще какое-то время стояла в нерешительности. Ей было чужда эта напускная роскошь, она никогда не была богата, и не бывала в богатых домах, разве что только в комнате Дэнни Перкинса, и то все это впечатление получилось каким-то скомканным и аутентинтичным, совсем как скоротечное приглашение в дорогостоящее бунгало, срок аренды которого истекает уже через половину часа. Дерьмо случается, а в случае Дэнни так это считай – закономерность.

«Боже…сколько мне еще здесь ждать…» - подумала про себя Алиса

– Эээй! Ауууу! – подала голос Кейси, она нарачито пародировала голос любимой певицы, чтобы сбить столку любимую подругу. – я иду…

– Иду…– шутливо откликнулась Алиса, она знала эту их шутливую церемонию приветствия, и ничуть не изменила своим устоявшимся за время дружбы с Кейси привычкой.

Кейси появилась наверху перед спускающейся вниз лестницей. На ней был надет облегающий комбинезон, черная ткань идеально подчеркивала все достоинства ее сексуальной фигуры. Алиса была тихо поражена от тех перемен что произошли с ее лучшей подругой за такой незначительный отрезок времени. Вполне может быть, что та старушенция за которой она ухаживала за то время что проработала здесь, научила ее таки паре-тройке трюков, в частности манере держаться на публике, и строить из себя особу голубых кровей. Когда легкое ошеломление прошло, Алиса молча про себя усмехнулась от этих своих мыслей, даже если Кейси и вправду чему-то там научилась, чистокровной аристократкой как бы она не старалась ей ни за что не стать. Однако комбинезон таки произвел впечатление, к тому же он ей подходил почти идеально, очень странно что она не носила подобного рода одежду раньше. Как бы не вышло так, что Кейси охмурила старушенцию и теперь тащит из нее деньги. Ну нет. Кейси не лесбиянка, да и к тому же ей и Алисе нравились мужчины, высокие, красивые и накачанные. Хотя…если так призадуматься, некоторые особо раскрепощенные девчонки вполне себе могли бы стать подспорьем для разного рода сексуальных экспериментов.

– Отлично выглядишь! – похвалила ее Алиса, наблюдая за тем с каким легким изяществом Кейси держась за дубовые перила, спускалась по лестнице.

– Нашла у себя в закромах, чего там только нет! – когда Кейси спустилась они обе крепко обнялись. Кейси опустила вниз руки, позволив себе крепко сжать упругие ягодицы подруги. Алиса впервые за все время их знакомства испытала неловкость. Вслух она это не сказала, молча про себя решив, что это будет лишним с ее стороны, к тому же скорее всего Кейси просто пошутила.

– Ну что пойдем? Я проведу для тебя небольшую экскурсию, если конечно мистер Диксон мне это позволит – они вместе посмотрели на дворецкого, который все это время стоял поодаль от них.

– Ну так что? – обратилась к нему Кейси – я могу провести подругу по особняку или нет?

– Можете мисс Ру….да…конечно можете…идите. – мистер Диксон учтиво ей кивнул удаляясь прочь по своим делам

– Странный он какой-то – прошептала Алиса – знаешь я…его даже…побаиваюсь

– Все в порядке, беспокоится не о чем. Несмотря на свою отталкивающую внешность, он бывает довольно мил. – улыбнулась Кейси

– Ты называешь его милым?! Серьезно?! Этого парня?! Похожего на зомби-привратника из фильма про семейку Адамс? Не кажется ли тебе что однажды он просто возьмет нож и подкравшись ночью занесет его над твоей головой?

– Успокойся, Алиса, ты все довольно сильно преувеличиваешь, мистер Диксон он…вовсе не такой. Если мисс Русо ему доверяет, значит все в полном порядке!

– Ты как-то очень легкомысленно ко всему этому относишься – сказала Алиса, осуждающе посмотрев на подругу.

– Вовсе нет. Ты просто не знаешь его. Довольно об этом, пойдем лучше я покажу тебе гостиную, можем немного расслабиться, выпить вина или чего покрепче и сыграть партию карты, как ты на это смотришь?

– Звучит неплохо, – согласилась Алиса. – Эта твоя ну…хозяйка или как правильно ее называть? Не будет против этого? Она вообще сейчас где?

– Она не станет помехой для нашего с тобой веселья – улыбнулась Кейси

Кейси провела подругу в гостиную. Алиса тихо про себя удивлялась от роскоши которая сейчас ее окружала в данный момент. О таком доме можно было только мечтать!

– Присаживайся в кресло, – Кейси подвела подругу к креслам возле камина. – А я немного за тобой поухаживаю. Выбирай, есть вино, коньяк, бурбон, виски, ром, текила, абсент, что из этого тебе налить?

– Никогда не пробовала ром, – улыбнулась Алиса. – А точно можно? Вдруг нельзя?

– Успокойся, – Кейси мягко положила свои ладони ей на плечи, так что Алисе стало немного неловко от этого ее прикосновения. Уж очень это касание каким бы ни было оно безобидным, напоминает любовное ухаживание. К тому же Алиса не могла припомнить ни единого случая за все время дружбы когда Кейси позволяла себе так вести с ней. Однако Алиса не могла не уловить этот чудесный аромат духов и не менее чудный запах исходящий от ткани ее комбинезона. Легкие нотки корицы и сандала кружились в соцветии других пленящих ароматов.

– Сегодня ты моя гостья, никто нам не помешает провести этот чудесный вечер вдвоем!

– Ну если ты так уверена…

– Более чем!

Кейси отправилась к буфету, достала оттуда темную бутылку в которой плескался ром и захватила с собой пару бокалов. Один наполнила себе, другой отдала Алисе. Устроившись в кресле напротив подруги, с жизнерадостной улыбкой на лице подняла бокал вверх

– За нас и за этот вечер! И пусть он никогда не кончается!

– За нас! – поддержала ее Алиса и выпила половину своего бокала, она еще не привыкла к вкусу, и чем-то нужно было запить эту устоявшуюся во рту горечь от рома.

– Какая же я дура! Подожди, я сейчас! – Кейси убежала из гостиной, и вернулась через пару-тройку секунд с бутылкой минеральной воды. – это тебе. Держи!

Алиса сделала пару глотков из бутылки.

Кейси обошла кресло в котором сидела Алиса, и приобняла ее за плечи сказала

– Совсем забыла что ты не можешь пить алкоголь в чистом виде

– Ничего страшного! – Алиса подалась немного вперед чтобы вырваться из «обнимашек» Кейси. Она чувствовала себя очень странно в ее присутствии, к тому же этот дом несмотря на все содержащееся в нем изобилие стал её тяготить. В своих мыслях она уже придумала что скажет Кейси в оправдание своего скорого ухода.

– Знаешь…я наверное лучше пойду… – сообщила Алиса, поднимаясь с кресла.

Кейси встала прямо перед ней.

– Так скоро? Но почему? Ты обиделась на что-то?

– Нет. Я не обиделась, просто кое о чем вспомнила. Для этого мне нужно вернутся домой

– Но подожди, ты же только пришла, не уходи так скоро! До вечера у нас еще много времени, успеешь пойти домой! – возразила Кейси

– Не могу Кейси, извини…мне правда надо идти – опустив голову Алиса отправилась в выходу, Кейси подбежала и взяв ее за руку поднесла к своему лицу, приложилась к мягкой ее ладони теплыми губами

– Ну останься. Пожалуйста, я тут совсем одна, и не с кем поговорить. К тому же я очень по тебе скучала, а ты вот так быстро от меня уходишь, разве так можно?

Алиса почувствовала как у нее внезапно закружилась голова, горло вдруг стало саднить как при начинающейся простуде. Неужели так ром подействовал на нее? Или все дело в этих стенах. Если по прибытии сюда ей страшно хотелось здесь погостить, то теперь Алиса всем сердцем желала как можно скорее уйти отсюда.

– Кейси…мне правда надо идти, мы можем увидится с тобой завтра, я обещаю приехать и мы посидим с тобой подольше.

– Ты сейчас понимаешь что ведешь себя не подобающим образом? Я так старалась, выбивалась из сил, чтобы выбить для нас это время, а ты ведешь себя как самая настоящая свинья! Если я тебя чем то обидела, ты скажи, не держи в себе! Но не надо вести со мной так как будто делаешь мне великое одолжение!

– Я вовсе не хотела чтобы ты так обо мне думала

– Но я думаю об этом! Думаю об этом прямо сейчас! – воскликнула Кейси. – Я не прошу от тебя слишком многого, я не прошу от тебя того что ты не сможешь и не в силах будешь сделать, я прошу чтобы ты провела со мной этот вечер! Разве это так трудно?

– Вовсе нет, – согласилась Алиса. Ей стало очень неловко от того что она повела себя так с ней. Этот внезапный порыв уйти, он все еще был, и все ее внутреннее естество рвалось домой, но с другой стороны, Кейси была ее лучшей подругой, другой такой у нее уже никогда не будет. Они дружат со школы, и ссорится из-за такого пустяка было бы глупо с ее стороны. К тому же, Кейси всегда побеждала ее в любых спорах. Каким бы он ни был, она всегда выходила победительницей и Алису это дико бесило по началу, но сейчас по прошествии такого количества времени, эта черта ее характера стала ей нравится, даже немного возбуждала. Иногда в голове проскакивала мысль что если бы Кейси была бы мужчиной, Алиса отдалась бы себя ей всю без остатка. И сейчас она испытывала внутри некое смешение вины и легкого возбуждения, от того что Кейси опять пытается давить на нее и склонить к решению которого она не очень то хотела принимать.

– Иди если ты так этого хочешь, но если уйдешь, я очень сильно на тебя обижусь! – предупредила Кейси

– Прости Кейси…просто на меня так много всего навалилась, да и какая я после этого подруга что не способна порадоваться за тебя и поддержать после того стресса который ты испытала на прошлой своей работе

– Стресса? – удивилась Кейси

– Этот тип у которого ты работала, он же приставал к тебе!

– Тот тип? – Кейси на мгновение призадумалась как будто вспоминая тот момент из своего недавнего прошлого, Алисе показалось это странным, ведь Кейси чуть ли ни каждый день жаловалась ей на того извращенца, а теперь делает вид как будто ничего этого не было - а ну да…да…ты права! – спохватилась Кейси – пойдем! Выпьем еще по бокальчику!

Алиса молча согласилась. Вместе они вернулись обратно в гостиную. Алиса уселась в то же кресло, Кейси наполнила бокалы, и устроилась на высоком подлокотнике кресла в котором сидела ее подруга, желая быть поближе к ней.

– Мне бы очень хотелось Алиса, чтобы ты осталась у меня на ночь - она сказала ей эти слова когда Алиса пригубила бокал с ромом

– Ч…? – Алиса не успела договорить, Кейси наклонила ее бокал так чтобы остатки рома заполнили ее рот, и она вообще не смогла бы ей ничего возразить.

– Хорошая девочка…умница… - тихим еле слышным голосом проговорила Кейси. – сейчас ты сладко уснешь…

После того глотка, Алиса почувствовала как быстро теряет сознание, через пару-тройку секунд ее вырубило окончательно.

Беглые

Глухая ночь над тайгой разлилась бездонной тьмой, вязкой, словно речной ил. Ветер, затерявшись в нагромождении деревьев, дышал сыро и тоскливо, сгоняя с ветвей мокрую листву. В этой темени, меж стволов иссиня-чёрных кедров, двигались тени -- пятеро беглецов, ушедших от цепей и караульных винтовок.

Уже три недели, как они бродили по лесам Западной Сибири. Страшен был не путь, страшен голод. Сухари закончились на пятый день, грибы вымокли, дичь уходила в глубины чащи, не подставляя под выстрел ни головы, ни крыльев. Одни только снегири вились среди кустарников, словно насмехаясь. Но разве можно человеку, изведавшему каторгу, опуститься до того, чтоб ловить малую птаху? Павлушка глядел на птиц, и на миг в памяти всплыл запах бабкиных пирожков – теплый, манящий, такой далекий теперь. Он сглотнул ком в горле.

-- Завтра к Лозьве выйдем, -- прохрипел Степан, высокий, костистый, с глубокими шрамами на щеках. Шрамы казались глубже в сумерках, напоминая о других шрамах – не на лице.

Никто не ответил. По правде сказать, никто не верил. Вчера он говорил то же самое.

В отряде их осталось пятеро: Степан, да двое бывших солдат -- Фёдор и Ларион, да молчаливый Данила, и Павлушка, паренёк, которому и двадцати не было. Были и другие -- шестеро, но они либо сгинули, либо остались лежать под снегом с прорубленными рёбрами. Кто от ножа, кто от пулевого свиста. Такова уж судьба беглого. Данила молча перебирал пальцами что-то в кармане – старый, стертый нательный крестик? Его взгляд был устремлен не на тропу, а вглубь леса, будто ловил незримые сигналы.

Фёдор, старший из них, ещё в первый день сказал: «Нам теперь и волку брат, и медведю сват». Никто не смеялся. Ларион лишь глубже натянул воротник, словно от внезапного сквозняка в безветрие.

К утру снег пошёл. Сперва тихо, неохотно, кружась над землёй, а после повалил густой, тяжёлый, как мокрое сукно. Одежда тут же отсырела, ноги стали ватными, дыхание сбилось. Ларион, шедший впереди, споткнулся, рухнул на колени.

-- Вставай! -- рявкнул Степан. -- Не на постое! Голос его был резок, но в нем слышалось нечто большее, чем злость – какое-то отчаянное нетерпение.

Ларион вытер губы, попробовал подняться, но снова рухнул. Встал уже сам, молча, угрюмо. Павлушка крякнул, сунул руку за пазуху, достал последнюю корку.

-- На, коли помирать, так хоть не с пустым брюхом.

Ларион взял, не глядя, разжевал жёсткую мякоть. Его пальцы дрожали, когда он брал корку, и он избегал смотреть на теснящие со всех сторон стволы.

Вперёд, только вперёд. Там, за лесами, тянулась Лозьва. А по ней, по ледяной воде, можно было уходить дальше, к людям, к жизни.

Или к смерти.

Ветер заунывно тянулся по вершинам деревьев, выстукивая сквозь кроны свой однообразный, монотонный напев. Беглецы брели молча, каждый след в глубоком снегу давался с трудом. Дряхлая тайга не скрывала, а будто нарочно выдавала их -- каждому шагу вторило эхо, каждый хруст ветки разносился далеко, напоминая выстрел. Данила вздрагивал при каждом звуке, словно ожидая не пули, а чего-то иного, невидимого.

К вечеру добрались до бурелома. Кедры, сваленные бурей, переплелись в хаотичной мешанине сучьев и полусгнивших стволов. Ларион остановился, втянул ноздрями воздух. Он почувствовал не только дым, но и запах сырости, затхлости, от которого сжалось горло – как в том погребе, где его... Он резко покачал головой, отгоняя воспоминание.

-- Дым, -- коротко бросил он.

Фёдор насторожился. Дым значил людей, а люди -- либо спасение, либо петля на шею. Павлушка ёрзал на месте, хватаясь за нож за поясом.

-- Может, крестьяне? -- шепнул он. В голосе пробивалась надежда на горячую похлебку, на человеческое слово.

-- А может, и урядник с дружками, -- буркнул Данила. Его глаза сузились, будто он видел нечто большее, чем просто дым.

Тропа вела вниз, к низине, где застыли чёрные остовы елей. Запах дыма усилился. Фёдор подал знак -- дальше идти осторожно. Каждый подобрался, держась ближе к земле, перешагивая через корни.

За кромкой леса открылась поляна. Посреди неё чернела изба, полуразрушенная, с запавшей крышей, да рядом костёр тлел, укрытый от снега рогожей. Вокруг не было ни души.

-- Кто здесь был, вернётся, -- тихо сказал Фёдор. Он ощущал, как холодный ком тревоги растет в груди.

Степан подошёл к костру, ковырнул угли сапогом. Под золой теплились оранжевые искры.

-- Час, не больше, как ушли, -- решил он. Но почему же тогда воздух здесь такой... старый? Как в склепе.

-- Значит, догонять нас будут, -- вымолвил Ларион. Он оглядывал избу с растущим ужасом – низкие потолки, тесные стены. Ловушка.

-- Или мы их, -- ответил Данила и сжал рукоять ружья. "Не надо бы сюда заходить..." – прошептал он так тихо, что услышал только Фёдор.

Фёдор не спешил принимать решение. Они втянулись в игру, в которой ставка -- жизнь. Оплошаешь, и снег примет в себя без следа. Или что-то похуже снега.

Павлушка огляделся, заёрзал.

-- Долго мы тут стоять будем? Если кто был, он уже на подходе. Он ловил носом запах костра, надеясь учуять запах хлеба, но чуял только тлен.

Фёдор кивнул. Подавшись вперёд, он крадучись двинулся к избе. Доски стен почернели от времени и дождей, местами щели были забиты мхом, местами зияли пустотой. Под крышу вросли тонкие берёзки, словно обнимали покосившееся строение. На почерневших бревнах у входа Фёдор мельком заметил выцветшие, почти стертые зарубки – не буквы, а какие-то угловатые, чужие знаки. Словно когтями. Он поспешно отвел взгляд.

Ларион приложил ухо к стене. Ему показалось, что внутри – не тишина, а тяжелое, мертвое дыхание. Он отдернул голову.

-- Пусто, -- сказал шёпотом. Но голос его дрожал.

Данила, шагнув первым, толкнул дверь. Она заскрипела, и внутри запахло затхлостью. Глинобитный пол покрыт пылью, в углу рухнувший стол, на полках -- пусто. Следов пребывания почти не было, но в очаге еще тлел уголёк. Символы на стенах внутри были виднее – странные петли и спирали, проступавшие сквозь копоть и грязь, словно вросшие в дерево.

Степан огляделся:

-- Не ночлежка, а западня. Он говорил громко, будто бросая вызов тишине.

Фёдор только кивнул. Если хозяева этой избы шли по их следу, то теперь могли вернуться. Оставаться здесь было бы глупо, но ночь близилась, снегопад усилился. Что-то подсказывало ему, что "хозяева" – не люди. И следов их не будет.

-- Костёр потушить, -- приказал он. -- Отсиживаемся. Кто бы ни был, пусть сам войдёт.

Они спрятались в тени, затаились. За деревьями тянулось белое полотно тайги, глухое, непроглядное.

Там кто-то был.

Тишина давила, как снежный покров на ветви елей. Время тянулось вязко, липко, словно смола, застывающая на морозе. Беглецы сидели, приглушённо дыша, вслушиваясь в глухую, неподвижную ночь. Ларион съежился, стараясь занять как можно меньше места, его плечи подрагивали – не только от холода.

Первым почуял неладное Данила. Он резко выпрямился, будто услышал зов, которого другие не различили. Глаза его стали стеклянными, зрачки расширились, и он зашептал:

-- Не одни мы тут... кто-то рядом... Он не смотрел на дверь, а в пустой угол, где тьма казалась гуще.

Фёдор сжал плечо товарища, хотел окликнуть, но вдруг сам замер. Ветер, ещё недавно гудевший в верхушках деревьев, стих. Лес стоял мёртвый, неподвижный. И в этой гробовой тишине, как треск поленьев в печи, послышался звук -- негромкий, осторожный... будто кто-то босыми ногами ступал по насту. Звук шел не снаружи, а словно из-под половиц.

Павлушка сдавленно выругался, хватаясь за нож. В темноте, за стенами избы, скользила тень -- длинная, неестественная, дрожащая, как пламя свечи. Она словно искала их. Павлушке показалось, что в шепоте ветра мелькнуло знакомое: "Сыночек..." Он вжал голову в плечи.

Ларион медленно перекрестился. Голос его дрогнул:

-- Это не человек... Он чувствовал, как стены сдвигаются, душат.

Фёдор шагнул к двери, стиснув ружьё, но дверь... вдруг начала открываться сама. Скрип был долгий, пронзительный, как если бы старое дерево стонало от боли.

За порогом никого не было.

Но снег был пуст. Ни следа.

Фёдор сглотнул, с трудом отводя взгляд от пустого снега. Что-то в этом белом безмолвии было не так. Будто сам лес задержал дыхание, будто он ждал. Ждал их.

-- Надо уходить, -- хрипло сказал Ларион, но не двинулся с места. Он словно прирос к полу, парализованный страхом.

Павлушка же сделал шаг вперёд, заглянул за порог, и тут же отшатнулся, глаза его расширились.

-- Господи... Он зажмурился, словно пытаясь стереть увиденное.

Фёдор шагнул к нему, посмотрел и похолодел. Там, где мгновение назад был гладкий наст, теперь зияли следы -- глубокие, вытянутые, слишком длинные для человека. Они начинались прямо от порога, как будто кто-то стоял там с самого начала, а потом сделал шаг назад... в никуда. И земля в следах была черной, как перегной из могилы.

-- Закрой дверь, -- тихо велел Фёдор. Голос его был чужим.

Степан захлопнул створку, запер засов, но было поздно -- страх уже проник внутрь. Он поселился в глазах беглецов, стыл в их дыхании. Тишина вокруг становилась всё гуще, будто ночь сгущалась, сжимая их со всех сторон. Данила сидел, прижавшись спиной к стене с символами, его пальцы судорожно сжимали крестик в кармане. "Оно знает мы здесь..." – прошелестели его губы.

И тогда за окном раздался голос. Тихий, тягучий, словно пение ветра в завалах леса:

-- Фёдор...

Он не был чужим. Он был знакомым. До боли. До ломоты в костях.

Фёдор закрыл глаза. Он знал этот голос. Но так быть не могло.

Тихон.

Тихон, которого они закопали две недели назад. Степан замер, услышав имя. Его лицо исказилось гримасой вины и безумной надежды. "Тихон... браток... мы ж думали..." – сорвалось с его губ шепотом.

Фёдор медленно выдохнул, стараясь не смотреть на других -- боялся увидеть в их лицах отражение собственного ужаса. Павлушка сжал в руках нож, побелевшими пальцами вцепился в рукоять. Ларион стоял, склонив голову, словно старался не слушать. А Степан, тот смотрел в окно, в самую темноту, и губы его шевелились без звука. "Прости... прости..."; – читалось по ним.

-- Не открывайте, -- прошептал Данила, впервые за всю ночь подавая голос. -- Что бы ни было... не открывайте. В его глазах светилось знание, граничащее с безумием. "Это не он. Это Оно."

Но голос снаружи продолжал звать. Он не стучал, не ломился в дверь -- просто звал, ласково, чуть насмешливо, как зовут друга, опоздавшего к ужину.

-- Фёдор... ты чего?.. Впусти... холодно ведь... Голос звучал так естественно, так по-товарищески, что Павлушка невольно шагнул к двери, прежде чем Фёдор остановил его взглядом.

Фёдор зажмурился, стиснул зубы. Всё внутри ныло от напряжения. Он знал этот голос. Знал его слишком хорошо. Но Тихон был мёртв. Они сами зарыли его в мерзлую землю, они читали над ним молитву. "Ты первым кинулся на того урядника, Тихон... за нас..." – пронеслось в голове Фёдора.

Внезапно Степан пошатнулся, сделал шаг вперёд.

-- Пущу, -- бормотал он. -- Это Тихон, ребята... Сами слышите. Его нельзя так... он ведь свой... В его словах была не только жалость, но и отчаянная потребность искупить вину за то, что оставили его умирать.

Фёдор рванулся, схватил его за плечо.

-- Не смей!

Но поздно. Дверь скрипнула. В распахнувшийся проём хлынул ледяной воздух, пахнущий землёй и тлением.

И там, в снежной темноте, стоял Тихон.

Холодный воздух ворвался в избу, пахнущий гнилью, снегом и чем-то ещё, едва уловимым, но чужеродным. Фёдор сжал кулаки, не сразу решаясь поднять взгляд. Павлушка попятился, глухо шепча молитву. "Не он... не он..."

Тихон стоял на пороге. Лицо его было темным, как старая береста, глаза -- глубоки, провалами чернее ночи. Он не дрожал от холода, не делал шага вперёд -- просто смотрел. На Степана. Словно ждал.

-- Ну что ж вы, братцы, -- голос его был ровным, привычным, как будто не прошло тех двух недель, как его закопали. -- Неужто не рады? Степан, ты ведь сам пустил... В голосе скользнула едва уловимая насмешка.

Степан застыл, как загипнотизированный, губы его дрожали, но он не мог произнести ни слова. Фёдор сжал плечо товарища, оттаскивая его назад.

-- Ты... что ты такое? -- голос Фёдора был сиплым. Он смотрел на одежду Тихона – она была цела, но пропитана черной землей, как саван.

Тихон чуть склонил голову набок, словно раздумывая над ответом. Снег за его спиной мерцал в лунном свете, но ни один кристалл не ложился ему на плечи, не таял в волосах. Он был сухим, как старая кость.

-- Друг, -- вымолвил он наконец. -- Брат. Разве ты забыл, Фёдор? Мы ведь всегда вместе были. Всегда... Он протянул руку – жест был знакомый, товарищеский, но пальцы казались слишком длинными, ногти – темными, как земля под ногтями могильщика.

И шагнул внутрь.

Половицы не заскрипели, воздух в избе стал вязким, липким. Павлушка ахнул, сжал рукоять ножа. Ларион отшатнулся, наткнувшись спиной на стену. Он съехал по ней вниз, закрывая лицо руками. "Не могу... тесно... душит..." – его бормотание стало бессвязным.

Фёдор поднял ружьё.

Фёдор прицелился, но палец не слушался -- страх сковал его сильнее мороза. Тихон сделал ещё шаг, и в этот миг огонь в очаге дрогнул, треснул, будто отброшенный невидимой силой. Тени закружились по стенам, вытягиваясь в длинные скрюченные фигуры. Они повторяли очертания странных символов, оживая.

-- Фёдор, опусти, -- голос Тихона был ровным, почти ласковым. -- Мы же вместе шли... и ты меня оставил... В этих словах прозвучал укор, от которого Фёдор невольно сжался.

Он улыбнулся, и эта улыбка была неправильной, чужой. В темноте блеснули влажные зубы, слишком белые, слишком ровные. Как у покойника, которого обмыли.

Павлушка всхлипнул, сжал нож, но Тихон даже не взглянул на него. Его пустые глаза не отрывались от Фёдора.

-- Ты умер, -- наконец выдавил Фёдор. -- Я сам закопал тебя. Он вспомнил тяжесть мерзлой земли на лопате, глухой стук комьев о дощатый ящик.

Тихон склонил голову, словно размышляя, а потом медленно поднял руки. Из рукавов высыпалась земля -- сырая, липкая, пахнущая тленом. Она падала на пол бесшумно, как пепел.

-- Земля не держит меня, брат, -- прошептал он. -- Я всё ещё здесь. "Здесь" прозвучало так, словно он говорил не об избе, а о чем-то гораздо большем и древнем.

Ларион рухнул на колени, трясясь, закрывая лицо ладонями. Павлушка вдавился в стену, шепча одно и то же, снова и снова:

-- Не тронь... не тронь... не тронь... Он смотрел не на Тихона, а в пустоту перед собой, словно видел там что-то свое, страшное.

Но Тихон не двигался. Он стоял, рассыпая землю на половицы, и улыбался своей страшной, неестественной улыбкой.

Фёдор сделал единственное, что оставалось.

Он нажал на спусковой крючок.

Выстрел расколол ночь, ударил в стены, сорвал с потолка сухую пыль. Но там, где только что стоял Тихон, теперь не было ничего -- лишь чернота, глубже и гуще ночного мрака. Снег за порогом остался нетронутым. Но запах тления усилился, смешавшись с гарью.

Тишина повисла в воздухе, как тяжёлое покрывало. И вдруг... тихий смех. Он не доносился откуда-то извне, он был повсюду -- в стенах, в полу, в самой темноте, проникая под кожу, цепляясь за сердце ледяными пальцами. Смех был старческим, женским, и в нем слышалась бесконечная, ненасытная злоба.

Павлушка задрожал, отбросил нож. Ларион прижался к стене, глаза его бегали по углам. Степан, тяжело дыша, развернулся, будто собирался бежать, но куда? Лес снаружи казался теперь не убежищем, а пастью. Данила вдруг вскочил, его лицо было искажено ужасом. "Она! Она проснулась! Бегите!" – закричал он, но его голос потонул в смехе.

Фёдор медленно опустил ружьё, не сводя взгляда с порога. Смех продолжался -- протяжный, старческий, словно кто-то издевался над ними. И тогда он понял.

-- Мы здесь не одни, -- прошептал он. Это не Тихон. Это что-то древнее, что носило его личину.

Степан повернулся к нему, но не успел ничего сказать. Сквозняк вдруг пронёсся по избе, скрипнули потолочные балки. В очаге вспыхнуло пламя, неестественно зелёное, осветившее стены, покрытые старыми, выцветшими символами. Они горели изнутри, словно раскаленные угли.

-- Это место... -- Данила облизнул пересохшие губы. -- Колдовское. Он смотрел на символы с каким-то болезненным узнаванием. "Бают... оно ненасытное... души тянет..."

Фёдор смотрел на трескающийся пол, на бегущие по стенам тени.

Эта изба... не была пустой. Она была живой. И голодной.

Огонь в очаге плясал, отбрасывая по стенам длинные, дергающиеся тени. Вонь старой золы и гари смешалась с чем-то ещё --- прелым, гнилостным запахом. Казалось, изба дышала, наблюдала за ними.

Фёдор перевёл взгляд на углы, где извивались незнакомые символы, проступившие на почерневших брёвнах. Ларион застонал, медленно оседая на пол, его губы беззвучно шевелились, глаза остекленели. Он сидел в луже собственной мочи, не замечая этого, раскачиваясь и бормоча обрывки молитв.

--- Она видит... --- едва слышно выдавил он. Он смотрел не на стену, а сквозь нее, в какую-то свою бездну.

--- Кто? --- Павлушка сжал плечо товарища, но тот только закачал головой, закрывая лицо дрожащими руками. "Глаза... везде глаза..." – простонал Ларион.

И тогда, сквозь гул дыхания, скрип пола и потрескивание огня, раздался новый звук. Далёкий, но отчётливый. Сухой шорох. Как шуршание сухой кожи по дереву.

Фёдор резко обернулся. Дверь в заднюю горницу, что они даже не заметили прежде, медленно распахивалась, открывая зев черноты. Воздух в избе стал вязким, густым, наполнился чем-то невидимым, но зловещим. Запах тления стал невыносимым.

Степан шагнул назад, сжимая кинжал. Его лицо побелело.

--- Бабка... --- выдохнул он. В его глазах читался не только ужас, но и странное облегчение – словно он ожидал этого.

И в этот миг из тени выступила старая, сутулая фигура. Скрученные суставы, измождённое, пергаментное лицо, глазницы, в которых не было ни глаз, ни света. Она двинулась вперёд, медленно, словно давно ждала этого момента. Ее платье, истлевшее и черное, сливалось с тенями.

--- Гости... --- проскрипел её голос, и от него похолодело внутри. Он звучал так, будто скрипели несмазанные петли гроба.

Фёдор вскинул ружьё, но пальцы сжались в холостую --- ствол был пуст. Бабка шагнула ещё ближе, её губы растянулись в беззубой ухмылке. Из черноты рта потянулись тонкие, как паутина, струйки черного дыма.

И тогда огонь в очаге погас.

В мглу, окутавшую избу, вползла тишина. Только тяжелое дыхание беглецов да скрип снега под ногами старухи нарушали мертвую неподвижность. Фёдор почувствовал, как что-то холодное сжало его грудь -- страх, липкий, цепкий, словно сама тьма впилась в его ребра. Он понял: это не просто страх. Это прикосновение.

Ларион всё так же сидел на полу, раскачиваясь, бормоча что-то невнятное. Павлушка сжал нож до белых костяшек, но не двигался, словно боялся даже вздохнуть. Слезы текли по его грязным щекам. "Мама... прости..."

Старуха шагнула вперёд, и с каждым её движением воздух в избе становился тяжелее. Тени на стенах извивались, как живые, будто невидимые руки тянулись к беглецам. Они повторяли движения старухи.

--- Вы... остались... --- её голос звучал, как потрескивание горящих поленьев, сухой и ломкий. --- Давненько ко мне гости не захаживали... "Ко мне" прозвучало так, словно изба и она были одним целым.

Степан стиснул зубы, пятясь к двери, но вдруг что-то невидимое ударило его в грудь -- он вскрикнул, отлетел назад, рухнул на лавку. Его глаза закатились, рот раскрылся в беззвучном крике. Он лежал, выгнувшись дугой, будто скелет, скованный невидимыми нитями.

Фёдор бросился к нему, но едва коснулся его плеча, как ледяной холод пронзил его пальцы. Он резко отдернул руку. Прикосновение было как прикосновение к трупу, пролежавшему в мерзлоте.

--- Чего тебе надо?! --- выдохнул он, стараясь не смотреть в пустые глазницы старухи. Он чувствовал ее взгляд на себе, хотя глаз не было – тяжелый, оценивающий.

--- Вы сами пришли... --- ответила она, приближаясь. --- А раз пришли, то и останетесь... со мной... "Со мной" прозвучало как приговор.

За её спиной что-то шевельнулось. Из черноты задней горницы выползали фигуры --- худые, искривлённые, с провалившимися лицами. Они не издавали ни звука, но шагали уверенно, медленно, приближаясь к беглецам. Они были как тени, отлитые из земли и пепла, с пустыми глазницами, повторявшими глазницы старухи.

Павлушка заскулил, прижимаясь к стене. Один из теней протянул руку – не к нему, а к Лариону.

Фёдор сжал кулаки. В голове пульсировала только одна мысль -- выбраться. Любыми средствами. Инстинкт кричал: "Бей! Режь!". Но разум шептал: "Не оружием..." Он вспомнил древние суеверия, слышанные в детстве от стариков. Живая кровь...

Фёдор окинул взглядом избу --- выхода не было, кроме двери, через которую вползала сама смерть. Павлушка задыхался, Степан лежал неподвижно, а Ларион продолжал раскачиваться, будто завороженный. Одна из теней коснулась плеча Лариона, и он затих, замер, лишь губы его продолжали беззвучно шевелиться.

Фигуры приближались. Их шаги были глухими, словно ноги утопали в невидимой трясине. Старуха ухмыльнулась, её безгубый рот расползся, обнажив чёрную пустоту. Из пустоты потянулся холод, сковывающий волю.

--- Никто не уйдёт... --- прошептала она, и воздух стал ещё плотнее, как болотный туман, проникая в лёгкие. Фёдор почувствовал, как тьма обволакивает его сознание, тянет вниз.

Фёдор понял --- это место не хотело их отпускать. Оно хотело их целиком. Но в нем заговорил древний инстинкт, глубже страха. Он рванул нож из-за пояса.

Он сделал шаг вперёд и с силой полоснул лезвием по своей ладони. Боль пронзила руку, алая кровь капнула на деревянный пол. Капли были яркими, живыми, как рубины на грязном полу. Они шипели, едва касаясь дерева.

Старуха замерла. Фигуры в тени остановились. Пустые глазницы старухи, казалось, уставились на кровь. В них мелькнуло что-то – не свет, а отражение алого.

--- Живая кровь... --- её голос вдруг стал хриплым, как сухая зола. --- Ты... другой... В нем прозвучало нечто похожее на... удивление? Или жадность?

Фёдор не знал, почему сделал это, но нутром чувствовал -- в этом был выход. Он шагнул ещё ближе, поднимая окровавленную руку. Кровь стекала по пальцам, капала на пол. Тени отпрянули.

--- Пусти нас! --- процедил он. --- Забери, что хочешь, но не нас. Он не знал, с кем говорит – со старухой, с избой или с самой Тайгой.

Воздух дрогнул. Старуха издала долгий, протяжный вздох. В следующий миг она отступила, и тени, что стояли за её спиной, начали растворяться. Они таяли, как дым, втягиваясь обратно в черноту горницы. Старуха не исчезла, она застыла, наблюдая.

Фёдор схватил Павлушку за шиворот, рывком поднял Лариона. Ларион был как тряпичная кукла, его глаза смотрели в никуда.

--- Бежим! --- рявкнул он.

Дверь, что секунду назад была глухо заперта, внезапно распахнулась сама собой. За ней не было леса, не было снега --- только чёрный, бесконечный мрак. Но это не была тьма ночи. Это была пустота.

Но это был выход. Единственный.

Фёдор не дал себе времени на раздумья. Он шагнул в черноту, влекомый одной лишь мыслью -- выбраться. Павлушка, спотыкаясь, рванул следом, а за ним, едва переставляя ноги, Ларион. Степана они оставили лежать на лавке, скованного невидимыми узами.

Мрак сомкнулся вокруг них, липкий, будто смола. В нём не было ни холода, ни тепла -- только гулкая пустота. Шаги не отдавались эхом, дыхание вязло в горле. Фёдор крепче сжал окровавленную ладонь, боль удерживала его в реальности. Он чувствовал, как "Место" неохотно отпускает их, как щупальца тьмы скользят по краю его сознания.

Позади донёсся последний вздох старухи -- или то был ветер? Что-то прошипело, ускользнуло в глубину темноты. "Кровь... запомню..."

Потом вдруг -- свет.

Они вывалились вперёд, на снег. Фёдор упал на колени, втянул в себя морозный воздух, как глоток воды после долгой жажды. Павлушка повалился рядом, дрожа. Ларион рухнул лицом в сугроб, не двигаясь. Он лежал, как мешок, лишь слабый стон вырывался из его груди.

Тьма за спиной исчезла, оставив после себя лишь тихий шелест. Изба? Её не было. Только лес, укутанный предрассветной дымкой, и следы, что вели сюда, но не вели обратно. Их собственные следы, прерванные у черты мрака.

Фёдор перевёл дух, оглядел спутников. Живы. Но в их взглядах застыла бездна. Павлушка смотрел на свои руки, словно не узнавая их. Ларион не двигался.

--- Это... это конец? --- Павлушка сдавленно выдохнул. В его голосе не было надежды, только пустота.

Фёдор медленно поднялся. Нет. Конец ещё впереди. Он посмотрел на свою окровавленную ладонь. Боль была реальна. Это означало, что они снаружи. Или нет?

--- Надо идти, --- сказал он. Куда? К Лозьве? Или просто вперед, от этого места?

И первым ступил в рассветный снег.

Фёдор шагал вперед, оставляя за собой глубокие следы в свежем снегу. Павлушка и Ларион молча плелись за ним, глухие к завываниям ветра, к хрусту замёрзших ветвей. Тайга смотрела на них тысячью невидимых глаз. Теперь они знали, что в этих глазах есть разум. И голод.

Никто не говорил о том, что случилось в избе. Никто не спрашивал, почему не осталось ни её сгнивших брёвен, ни даже пепла от очага. Слова застряли где-то глубоко внутри, отравленные ужасом.

--- Лозьва должна быть близко, --- пробормотал Фёдор, больше для себя, чем для других. Он старался не смотреть на застывшее лицо Лариона и пустой взгляд Павлушки.

Словно в ответ, далеко впереди раздался звук. Глухой, мерный. Раз-два. Раз-два. Будто кто-то бил по дереву колотушкой. Звук был слишком четким, слишком... назойливым в этой тишине.

Павлушка вздрогнул.

--- Топор... рубят что-то, --- шепнул он. Но в его голосе не было радости, только новая волна страха.

Фёдор нахмурился. Здесь, в этих местах, не должно быть жилья. Разве что охотничий зимовьё... или что-то иное. "Иное"; звучало в его голове громче.

Шаги замедлились. Каждый ловил в воздухе запах дыма, слушал, как далеко в чаще кричит сова. Крик совы был похож на тот смех...

--- Если люди, --- Ларион закашлялся, прикрывая рот рукой, --- надо к ним. Он говорил монотонно, не поднимая глаз. Его разум был далеко.

--- А если не люди? --- тихо спросил Павлушка. Он сжал кулаки, ногти впились в ладонь.

Ответа не последовало. Фёдор сжал зубы и направился к звуку. Что еще оставалось?

И шаги за его спиной, тяжелые и осторожные, следовали за ним. Шаги Павлушки и Лариона, и еще что-то... незримое?

Фёдор не сводил взгляда с просвета между деревьями. Там, впереди, сквозь серую мглу виднелись очертания изб, тонкий дымок вился над крышами. Жилище. Люди. Слишком похоже на спасение. Слишком вовремя.

--- Видишь? --- с хрипом выдохнул Ларион, хватаясь за плечо Фёдора. --- Мы выбрались. В его глазах мелькнул проблеск чего-то похожего на надежду, но тут же погас, утонув в пустоте.

Павлушка слабо кивнул. Ему хотелось верить. Слишком хотелось. "Хлеба... тепла... люди..." – крутилось в голове.

Они ускорили шаг, снег под ногами уже не был таким глубоким, деревья редели, и вот --- старая тропа, утоптанная, ведущая вниз, к речке, к деревне. Из-за домов доносился собачий лай, где-то за стенами глухо стучал топор. Тот самый мерный стук: раз-два. Раз-два.

--- Люди... --- пробормотал Павлушка. --- Люди! Слышите?! Он сделал рывок вперед, к виднеющейся околице.

Фёдор не ответил. Что-то было не так. Дым из труб вился, но не рассеивался, застывал в воздухе, будто вязкий туман. Ветер, который дул им в спины весь путь, внезапно сменил направление и теперь гнал в лицо удушливый запах гари. Той самой гари, что была в избе.

Он остановился.

--- Не нравится мне это, --- тихо сказал он. Холодный пот выступил у него на спине.

Ларион тяжело дышал, прижимая руку к боку. Павлушка уже шагнул вперёд, но вдруг застыл на месте.

--- Чёрт... --- выдохнул он. --- Следы. Он тыкал пальцем в снег перед собой.

Фёдор посмотрел вниз. Их следы... шли не вперёд. Они закольцовывались, возвращаясь обратно, туда, в лес. Их собственные следы, сделанные минуту назад, вели не к деревне, а обратно в чащу.

Туда, откуда они, как им казалось, ушли.

Фёдор сжал кулаки, стараясь не поддаваться дрожи, что пробежала по спине. Он медленно развернулся, глядя в сторону деревни, но теперь, чем дольше он смотрел, тем менее реальной она казалась. Тени от домов вытягивались неестественно длинными, крыши как будто плавали в тумане, а топор, что они слышали раньше, вдруг замер, и в воздухе повисла мёртвая тишина. Собачий лай оборвался на полуслове.

--- Мы не ушли, --- хрипло выдавил Ларион. Он упал на колени, его тело снова начало раскачиваться.

Павлушка судорожно осенил себя крестом, бормоча молитву. Но молитва звучала бессвязно, как у Лариона в избе.

Фёдор шагнул вперёд, намереваясь проверить хоть что-то, но как только он приблизился к первому дому, стены дрогнули, словно были не из брёвен, а из дыма. Пахнуло гарью, тленом. Деревня начала расплываться, как мираж.

--- Назад! --- рявкнул он. Он понял. Это была новая ловушка. ";Место" дразнило их.

Но поздно. Из дверного проёма ближайшей избы выскользнула тёмная фигура. Не человек --- что-то вытянутое, словно сделанное из самой тьмы. Оно не шло, а скользило по снегу, не оставляя следов. Его очертания напоминали тех теней из избы.

Павлушка вскрикнул и бросился в сторону, Ларион попятился, едва не падая. Фёдор рванул ружьё, но не успел --- фигура уже была рядом.

--- Вы не должны были уходить... --- раздался шёпот, и снег под ногами начал проваливаться, словно тянул их обратно в лес, к тому, от чего они бежали. Шепот был знакомым – голосом старухи, голосом Тихона, голосом самого леса.

Фёдор понял --- это место не хотело их отпускать. Оно играло с ними. И проигрыш означал гибель не только тела.

Снег под ногами разъезжался, засасывал, будто сама земля пыталась их поглотить. Фёдор рванулся вперёд, схватил Павлушку за шиворот и дёрнул на себя, вытаскивая из оседающей каши. Ларион рухнул на колени, его руки утопали в чёрной жиже, пробивавшейся сквозь снег. Жижа пахла гнилью и тлением, как земля на Тихоне.

--- Не стой! Вставай! --- Фёдор схватил его за руку, но в этот момент фигура, бесформенная и жуткая, вытянула к ним что-то, напоминающее руку. То, что было рукой, было лишь сгустком двигающейся тьмы.

Леденящий холод пробежал по спине. Фёдор не видел лица этой твари, но чувствовал взгляд --- пустой, мёртвый, прожигающий насквозь. Взгляд "Места".

--- Вы... останетесь... --- раздался тот же шёпот, но теперь он заполнял всё вокруг, звучал в головах, сдавливал виски. Он заглушал собственные мысли.

Ларион застонал, его глаза закатились. Павлушка вырвался, рухнул в снег, вцепившись в землю пальцами. Он рыл снег, как зверек, пытаясь зарыться, спрятаться.

--- Нет! --- выдохнул Фёдор и, сжав кулаки, рванулся вперёд. Он не знал, что делать. Бежать? Драться? Кричать? Кровь на его ладони запеклась. Она не помогла здесь.

Но вдруг воздух прорезал резкий звук --- не вой, не шёпот, а что-то живое. Знакомое.

Треск. Резкий, сухой – выстрел?

Из темноты, из самого сердца бури, донёсся новый стук топора. Глухой, мощный. Раз-два. Раз-два. Но теперь это звучало не как работа, а как мерный шаг. Или счет.

Тьма дрогнула. Фигура остановилась. Она замерла, словно прислушиваясь.

И тогда снег под ними перестал оседать. Черная жижа ушла вглубь, оставив лишь мокрый снег.

Фёдор стоял, не ощущая собственного тела. В ушах гудело, будто он ещё был там, в кошмаре, но мир вокруг становился всё более чётким, осязаемым. Снег хрустел под тяжёлыми сапогами, серое небо нависало над ними низким куполом. Деревня-мираж растаяла, как дым. Вокруг был только знакомый, ненавистный лес.

Треск топора оборвался. Впереди, на пригорке, выстроились люди. В серых шинелях, с винтовками. Конвойная стража. Они стояли неподвижно, как истуканы, их лица были каменными в предрассветных сумерках. Появились они слишком внезапно, слишком... к месту.

--- Ну и заварили вы кашу, ребятки, --- хрипло проговорил старший, сдвигая папаху. Его лицо было тёмным, обветренным, но в глазах читалась скука. --- Мы думали, медведи вас уж доели. Его голос был плоским, лишенным настоящих эмоций, как заученная фраза.

Фёдор облизнул потрескавшиеся губы. Мир раскачивался, но вдруг стал нестерпимо ясным. Он посмотрел на Павлушку -- тот бился в судорогах, глаза его закатывались, рот раскрывался в беззвучном крике. Ларион сидел в снегу, раскачиваясь, не мигая. Он смотрел прямо перед собой, его губы растянулись в жуткой, беззвучной улыбке.

--- Они здесь... --- прохрипел Ларион. --- Они не отпускают... Он засмеялся. Тихий, сдавленный смех перешел в надрывный, истерический хохот. Он смеялся, глядя не на конвой, а на землю под своими ногами.

Фёдор замер. В сугробах вокруг темнели чёрные пятна. Земля, на которую они ступили, не была просто снегом -- она дышала, тянулась за ними, искажённые лица проступали в белизне, раскрывая беззубые рты. Лица теней из избы. Лицо старухи. На мгновение – лицо Тихона. "Место" провожало их.

--- Вот вам, братцы, и побег, --- усмехнулся один из стражников. --- Думали, ушли? А вы всё это время тут крутились. Он ткнул прикладом в снег рядом с кольцом их следов. Следы были глубокими, многочисленными, спутанными – следы долгого, бесцельного блуждания на крошечном пятачке.

Фёдор закрыл глаза. Всё, что они видели -- старуха, тени, изба, бесконечный круг кошмара...это место держало их, заманивало всё глубже, пока само не выдало их тем, кто охотился. Оно насытилось их страхом и отчаянием. А теперь отдавало "хозяевам".

Ледяные пальцы вцепились в плечо Фёдора, рывком поставили на ноги. Он не сопротивлялся. Мир больше не был зыбким, он стал каменно-реальным и в этом была его главная жестокость. Раненая ладонь ныла, напоминая о цене временной свободы.

Они так и не выбрались. Они даже не сбегали. Весь этот путь -- лишь круги по снегу, которые топчут те, кого лес решил оставить. "Лес" – "Место" – Система. Было ли различие?

--- На этап, --- бросил старший. Его голос слился со скрипом снега под сапогами конвоиров.

В воздухе щёлкнули наручники. Холодный металл сомкнулся на запястьях Фёдора. Он посмотрел вниз. На снегу, рядом с его сапогом, на миг проступил черный, угловатый знак – точь-в-точь как на стене проклятой избы. Потом его замело снегом.

Подводные

Автор: Джей Арс.