Альманах Грициана Андреева

Оглавление:

1. Вместе… Навсегда…
2. Мясорубка тел и душ.
3. Бессмертное шоу.
4. Дембельский поезд.

Вместе… Навсегда…

- Я люблю тебя, - прошептал он. - Разве ты не мне не веришь?

Но она ему ничего не ответила – она уже крепко спала. Он хотел бы разбудить её, но ему нравилось смотреть, как она спит. В этом было что-то завораживающее, и он не хотел нарушать очарование, которое, как он знал, было создано только для него. Он никогда не видел никого красивее. Никогда! Ее черные, как смоль, волосы шелковой волной ниспадали на плечи и грудь. Нежная белая кожа, алые губы, изящные щеки делали ее похожей на ангела. И ее глаза, огромные, зеленые, в обрамлении длинных ресниц, казались бездонными колодцами, в которые можно упасть и никогда уже не выбраться на поверхность. Ее тело было таким же совершенным, как и ее лицо. Его изгибы, изящные линии, нежная кожа, тонкие руки и ноги, точеная фигура - все это вызывало желание обладать ею. Она была прекрасна.

Он осторожно погладил её волосы, провёл рукой по щеке, по шее, наслаждаясь её близостью и прислушиваясь к её ровному дыханию. От неё исходило тепло, и его рука, скользнув по её телу, нашла грудь, ощутив её мягкость и упругость. Но он был осторожен, чтобы не разбудить её. Она была так прекрасна, что он боялся, нарушить этот момент. Он вдохнул ее запах, ее кожу, ее вкус. Запах. Как же он любил ее запах. Он вдыхал его снова и снова, желая запомнить навсегда. В нем была и свежесть, и пряный аромат ее духов. Она пахла так, как пахнет только она. В его ушах стоял звон от ее дыхания. Нежно прикоснувшись своими губами к ее губам, он ощутил вкус ее дыхания. Он вспомнил их сладкий, пьянящий поцелуй. Он мог бы целовать ее вечность. Он мог бы любить ее всю жизнь. И он знал, что она любит его всем сердцем, но он никогда не сможет предложить ей то, чего она хотела. И поэтому она сказала, что это их последняя ночь. Она сказала, что они не могут быть больше вместе. Он ждал этого, зная, что это произойдет. Поэтому он продолжал лежать, любуясь ею. Он был готов.

Ее волосы рассыпались по подушке, и он запустил в них пальцы, глубоко вдохнув ее аромат. Он думал о том, что будет скучать по ней. Будет скучать по ее голосу, ее взгляду, улыбке. Но он должен был сделать это. Ради ее же блага.

– Я люблю тебя, – сказал он снова.

Слова вырвались у него неожиданно, без подготовки, но он уже не мог остановиться. В них была вся его любовь, все его страдания, его вера, его надежда. Все, что он хотел сказать, но не смог. И у нее не осталось выбора, кроме как принять это признание.

Повернув к себе ее лицо, он прошептал, лаская губами ее глаза:

– Я не хочу, чтобы ты уходила. Ты мне нужна.

Встав с кровати, он посмотрел в окно. Свет луны освещал комнату. Он подошел к окну и посмотрел на звёзды. Они были такие яркие, что казалось будто их можно достать рукой. Если бы он мог, он подарил бы одну из них ей. Но увы она была недосягаема.

Он знал, что она любит звезды.

Она всегда мечтала о том, как они вдвоем будут смотреть на звезды, мечтать, а потом он скажет ей, что теперь они будут вместе... Навсегда…

Но она никогда не узнает, что для него она была важнее всех звезд. И даже важнее неба. А если узнает, то он не сможет ей этого сказать. Потому что он был уверен, что это будет для нее слишком больно. А ему этого не хотелось.

И поэтому он молчал.

Он снова посмотрел на нее. Она тихо спала, ее лицо было безмятежным, и он вспомнил, как она выглядела, когда он впервые увидел ее. Она была такая хрупкая, беззащитная, что ему захотелось защитить ее от всего мира. Он вспомнил те недолгие моменты приведённые с ней. Их бесконечные объятия и поцелуи. Её мягкие прикосновения к его шее. Её нежные, полные любви глаза, которые всегда смотрели на него со страстью и любовью. Улыбку, которая всегда была такой нежной и ласковой. И как она шептала ему на ухо, что любит его. Он не знал, кто она, откуда взялась и как ей удалось так легко и непринужденно завоевывать его сердце, но он знал одно: никто и никогда не сможет заменить ее. Даже он сам.

Он задержал дыхание, чтобы сдержать слезы. Мужчины не плачут, всегда говорил он себе. Не важно, что с ним происходит. Он не будет плакать. Но в этот момент он понял, что слезы все-таки текут по его щекам. Он хотел было спрятать лицо в ладони, но вдруг заметил, что это не имеет никакого смысла. Нужно было действовать. В их болезненных отношениях всегда руководила она. Теперь настал его черед взять все в свои руки.

Открыв ящик стола, он достал изогнутую хирургическую иглу с прядью протянутой в ней нити и снова лег рядом с ней. Она еще не скоро проснется. Он накачал ее доброй дозой Лексотана, а это средство и впрямь действует очень долго, и она ничего не почувствует пока спит.

Он взглянул на острие иглы, которое злобно блеснуло в свете луны. Прижавшись к ней еще ближе, он, взмахнул рукой и направил его вниз, прямо ей в живот и аккуратно проколол кожу. Нахмурившись, он потянул нить, которая тут же натянулась. Задержав дыхание, он ввел иглу под кожу своего живота и протянул нить крепче прижимаясь к ее телу. Боль стрельнула так, что на глаза навернулись слёзы, но он терпел. Сжал зубы и терпел. Это хоть как-то заглушало его боль душевную. Тонкие ручейки алой крови гармонично сочились из хирургически-точных отверстий. Ярко-красные капли, словно маленькие драгоценные камни, медленно стекали вниз, окрашивая белоснежное покрывало.

Прикусив губу, он начал свою кропотливую работу, прокладывая иглой путь с живота на грудь, стягивая их тела все туже и туже. Его пальцы двигались быстро и умело, словно он проделывал это уже сотни раз.

Дойдя иглой до груди, он на мгновение остановился, пытаясь не раскричаться от боли. Он смотрел на ее лицо, и в этот момент ему хотелось, чтобы она тоже почувствовала боль, прочувствовала те страдания, чтобы она поняла, что он испытывает сейчас.

В эту минуту он хотел возненавидеть ее.

Но она была такой сильной, такой безжалостной, что даже у него не хватило бы сил ненавидеть ее. И все же он мог бы ненавидеть ее, если бы она не была так красива.

Он увидел, как она побледнела, но не испугался, а лишь еще сильнее сжал ее в своих объятьях и вставил иглу себе в нижнюю губу.

• Это будет наш самый долгий поцелуй, - прошептал он и протянул иглу с нитью к ее губам.

Он не мог остановиться и уже не чувствовал боли. Но он не сдавался и продолжал сшивать их тела там, где только это было возможно. Она была рядом с ним. Казалось, она подбадривала его. Она сжимала ему руку. Она шептала ему в ухо слова поддержки. Но он знал, что этого не может быть. Она все еще спала, а их губы были уже крепко сшиты между собой. Их тела были скроены нитями словно паутиной, и лишь местами оставались белые, как молоко, участки кожи, что небыли еще залиты сочащийся кровью. Проделав свой последний стежок, сшив их гениталии вместе, он положил руку на ее окровавленное лицо. Он уже не мог говорить, их губы были плотно зашиты друг с другом. Усталость и нескончаемая боль затмевали его разум. Но он не мог думать ни о чем, кроме нее. У него было лишь одно желание — быть рядом с ней. Он не знал ничего о ее прошлом. Ему не было известно, кто она и откуда, но сейчас ему было все равно. Все это не имело значения. Лишь бы она была рядом. В его сердце не было ни капли сомнения в том, что он полюбил ее, полюбил с первого взгляда. Она была так прекрасна! В ней было столько нежности и тепла, которое согревало его душу. И он собирался сделать все возможное и невозможное, чтобы быть с ней.

Он закрыл глаза и погрузился во тьму. Там, в этой тьме, он был счастлив. И когда они проснутся, они будут вместе. Вместе… Навсегда…

Мясорубка тел и душ

1.

Солнце только—только поднялось над горизонтом, осветив мягким розоватым светом крыши домов в маленьком пригороде Пайнхерст, где люди занимались своими традиционными утренними делами. Мистер Монтгомери, местный бакалейщик, неспешно шагал к своему магазину, ключи звенели в его кармане, когда он вышел на тротуар.

— Похоже, сегодня нас ожидает гроза, — обратился он к миссис Бейкер, поливавшей сад из шланга, который тянулся от дома.

Миссис Бейкер кивнула в знак согласия, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— По всей вероятности, — ответила она, но голос ее был напряжен жутким предчувствием, от которого она никак не могла избавиться.

Первый порыв ветра ударил по лицу, словно пощечина. Он сорвал шляпу с головы мистера Монтгомери, отправив ее в полет. Его глаза расширились, когда он увидел, как небо над головой стремительно темнеет, а облака превращаются в яростный водоворот. В воздухе появился запах озона, резкий металлический привкус, заставивший его вспомнить, как взорвался аккумулятор его старогоБьюика.

Миссис Бейкер опустила шланг, вода с шипением взвилась в воздух и расплескалась по земле. Она чувствовала, как напряглись ее сухожилия, как первобытный инстинкт велел ей бежать. Но она оставалась на месте, не в силах оторвать взгляд от горизонта, где кипели и клубились облака.

— Что это, ради всего святого? — закричал мистер Монтгомери, перекрывая усиливающийся шум ветра.

Миссис Бейкер прищурилась сквозь пыль и обломки. Вдалеке зарождался торнадо, но он не был похож ни на одно природное явление, которое они когда—либо видели. Он был похож на скрюченное, рычащее чудовище из ржавых гвоздей, ножей и проволоки, края которого сверкали злобой. Казалось, сама земля под ними дрожит от страха.

Горожане в недоумении смотрели, как растет чудовищный торнадо, его металлические усики тянулись, словно руки ожившего кошмара. Ветер усиливался, его вой смешивался с оглушительным скрежетом металла, перекрывая крики испуганных жителей. Они наблюдали, как ураган проносится по полям на окраине пригорода, превращая посевы в бурю щепок и измельченных листьев.

Мистер Монтгомери возился с ключами, дрожащими руками пытаясь отпереть тяжелую металлическую дверь магазина.

— Скорее внутрь! — крикнул он миссис Бейкер. Она судорожно охнула, забыв о своем саде, и они вдвоем укрылись в бетонном бункере, который он построил под своим магазином и который предназначался как раз для таких чрезвычайных ситуаций. Они захлопнули дверь как раз в тот момент, когда первые гвозди начали сыпаться, словно неистовый град, пробивая деревяннуюкрышу.

Приближение торнадо было похоже на симфонию хаоса, апогей ветра и металла, которое, казалось, сотрясало самую сердцевину Пайнхерста. Уличные фонари мерцали и гасли, погружая город в непроглядную черноту, которую пронзали лишь редкие вспышки молний. Буря становилась все ближе, ее оглушительный рев превратился в разрушительную какофонию, эхом разносящуюся по улицам.

Мистер Монтгомери и миссис Бейкер затаились в бункере, их дыхание было прерывистым. Они слышали, как разбивается стекло витрины, и этот звук напоминал хор ломающихся костей. Стены застонали, а пол задрожал, когда ярость торнадо усилилась. Металлическая дверь в бункер прогнулась под напором, образовывав крупную щель, гвозди и ножи снаружи заскрипели по металлу, словно орда разъяренных демонов.

Первые крики донеслись до их ушей, далекие, но пронзительные, и становились все громче по мере того, как торнадо проносился над пригородом. Этот звук леденил душусимбиозом боли и ужаса. Они чувствовали, как воздух в бункере становится все более разреженным, поскольку вакуум торнадо пытался высосать жизнь из окружающего пространства. Миссис Бейкер вцепилась в руку мистера Монтгомери, а ее ногти впились в его плоть, и она зашептала отчаянную молитву.

Дверь в бункер застонала, металл заскрипел, как измученное животное. Они с ужасом проследили, как ржавый гвоздь, размером с большой палец человека, впился в бетон в нескольких сантиметрах от лица миссис Бейкер. В воздухе висела пыль, а единственный свет исходил от одинокой качающейся лампочки, которая зловеще мерцала над головой.

Мистер Монтгомери взял фонарик и дрожащими руками посветил им в крошечное окошко в искорёженной двери. Сцена снаружи была апокалиптической. Некогда очаровательный фасад пригорода теперь представлял собой полотно резни. Дома разлетелись на куски, машины валялись как игрушки, а воздух был наполнен смертоносным конфетти из металлических осколков. Вихрь торнадо, словно адский конь, нес в своих объятьях смерть и разрушение. Лезвия ножей и острия гвоздей, словно звезды, падающие во тьме, сверкали в угасающих лучах солнца, прорезая кровавым шрамом самое сердце Пайнхерста.

Он с ужасом наблюдал, как в местного парикмахера мистера Брэдли вонзилась колючая проволока. Она пронзила его тело, оставив после себя багровые брызги. Его глаза оставались открытыми, застыв в беззвучном крике, когда его подбросило в воздух, как тряпичную куклу, и его тело гротескно вращалось, прежде чем исчезнуть в металлическом водовороте. Миссис Бейкер зарылась лицом в руки, не в силах смотреть на разворачивающийся кошмар.

Торнадо становился все ближе, давление воздуха в бункере резко упало. Гвозди и ножи снаружи все настойчивее бились о металлическую дверь, словно кулаки проклятых. Звук был сводящим с ума, симфония лязга и визга, казалось, отдавалась в их костях.

Мистер Монтгомери мельком увидел свою соседку, миссис Кларк, которая выгуливала своего пуделя, мистера Вискерса. Ее словно подняла в воздух какая—то невидимая рука, и ее тело исказилось в танце боли, когда смертоносные объятия торнадо сжались вокруг нее. Глаза несчастной женщины расширились в панике, рот раскрылся в безмолвном крике, но ревущий ветер унес каждый звук. В одно мгновение она была поглощена вихрем, и исчезла среди вращающихся острых лезвий ржавого железа.

Край торнадо становился все ближе, воздух снаружи наполнился брызгами крови и внутренностей. Мистеру Монтгомери пришлось отвести взгляд, когда он услышал тошнотворный звук трескающихся костей и рвущейся плоти, словно гигантский зверь питался самой сутью пригорода. Когда он наконец нашел в себе мужество оглянуться, перед глазами предстала ужасающая картина: вокруг развалин магазина было разбросано иссеченное на куски тело миссис Кларк. Её члены были безжалостно отсечены острыми, как бритва, лезвиями торнадо, словно оно само было жестоким палачом. Мистер Вискерс один раз жалобно проскулил — жалкий звук затерялся в грохоте, — а потом его тоже разорвало на части, и его крошечное тело разбросало в разные стороны.

Дверь в бункер еще больше прогнулась, гвозди и ножи проделали в стали глубокие борозды. Мистер Монтгомери знал, что долго они не продержатся. Он схватил миссис Бейкер и притянул ее ближе, пытаясь укрыть от неизбежного. Металл заскрипел в знак протеста, посылая в помещение шквал искр и осколков.

Мистеру Монтгомери хватило мгновения, чтобы осознать открывшееся перед ним зрелище: владелец соседней парикмахерской, мистер Брэдли, приближался к ним, его тело крутилось как волчок, а лопасти торнадо превращали его в кровавое месиво. Его глаза были широко раскрыты, а на лице застыла гримаса ужаса. С каждым оборотом торнадо отрывал от него все новые и новые части, превращая его в жуткое скопище деталей. Его рука, все еще в рукаве фланелевой рубашки, проплыла над их головами, а кисть все еще сжимала его любимую трубку. Его нога, по—прежнему обутая в резиновый сапог, ударилась о стену, оставив на ней пятно крови.

Миссис Бейкер подавила крик, прикрыв рот рукой. Бункер был уже не убежищем, а могилой, мрачным напоминанием о судьбе, которая ждала их снаружи. Запах свежихвнутренностей и крови наполнял помещение, составляя тошнотворный контраст с сухим, пыльным ароматом бетонных стен. Ярость торнадо становилась все сильнее, его металлическая мощь отдавалась в ушах барабанным боем.

Голова мистера Брэдли, все ещё удерживаемая телом, но едва узнаваемая, вращаясь в воздухе столкнулась с дверью, застряв в образовавшейся щели, от удара брызги крови залили окно. Его глаза смотрели на них, остекленевшие от пустоты смерти, а рот был открыт в безмолвной мольбе о пощаде, которая осталась без ответа. Лезвия торнадо сняли с него скальп, кожа содралась, обнажив белый череп, — мрачная пародия на стрижки, которые он когда—то так тщательно делал в своей парикмахерской.

Миссис Бейкер застонала, ее рука метнулась ко рту, чтобы сдержать рвоту, которая грозила вот—вот вырваться наружу. Мистер Монтгомери крепче прижал ее к себе, его собственный страх холодным узлом завязался в животе.

— Мы должны выбраться отсюда, — крикнул он сквозь шум. — Мы не можем здесь долго оставаться!

Они спотыкались в темноте, нащупывая путь вдоль стены, пока бункер содрогался вокруг них. Рев торнадо был оглушительным, постоянно напоминая о хаосе, царящем за пределами их хлипкого убежища. Рука миссис Бейкер коснулась чего—то мокрого и теплого на полу, и она с криком отпрянула.

— Это кровь! — закричала она.

Мистер Монтгомери тяжело сглотнул, крепко сжав фонарик.

— Нам нужно выбираться, миссис Бейкер, — повторил он, его голос был едва слышен из—за бури. — Как можно быстрее!

Миссис Бейкер кивнула, ее взгляд был полон отчаяния. Спотыкаясь, они прошли через бункер, пол которого был скользким от пролитой крови. Луч фонарика беспорядочно плясал по стенам, являя собой сцену из самого ада. Некогда аккуратные полки были опрокинуты, а их содержимое разбросано, словно извращенное подношение чудовищу снаружи. Воздух становился все холоднее, дыхание торнадо проникало в самую сердцевину убежища.

Подгоняемый невидимой рукой торнадо, в комнату без предупреждения влетело вращающееся с демонической яростью лезвие циркулярной пилы. Оно прорезало воздух, серебряный диск смерти сверкнул в луче фонарика. Миссис Бейкер успела среагировать лишь на мгновение, но было уже слишком поздно. Лезвие ударило ее по шее с точностью хирургического скальпеля, отсекая голову в пунцовых брызгах. Обезглавленное тело упало на землю, голова покатилась к ногам мистера Монтгомери, а ее потухшиеглаза, в шоке и неверии, уставились на него.

Мистер Монтгомери отшатнулся назад, крик застрял у него в горле, а глаза налились кровью. Он смотрел, как лезвие пилы продолжает вращаться по помещению и с глухим стуком вонзается в стену. В комнате стоял медный привкус крови, воздух был густым. Он чувствовал теплые брызги ее жизненной силы на своем лице — мрачная маска из запёкшейся крови, нарисовавшая его ужас в суровой реальности.

Мгновение спустя дверь повалилась и со скоростью пули в помещение бункера влетели сотни гвоздей. Они пронзали воздух, подгоняемые неумолимой силой торнадо. Он вскинул руки в тщетной попытке защититься, но в этом не было никакого смысла. Гвозди вонзились в него, глубоко погрузившись в плоть, пригвоздив его к холодной бетонной стене, как мрачное произведение современного искусства. Боль не была похожа ни на что, что он когда—либо испытывал раньше, — это была жгучая агония, которая прожигала его душу.

Тело мистера Монтгомери билось в конвульсиях, когда гвозди продолжали пронзать его тело, и каждый удар посылал ударную волну пламени по его нервной системе. Его зрение помутилось, крики стихли под напором ветра, который, казалось, смеялся над его бедственным положением. Гвозди образовали вокруг него жуткий кокон, в котором он находился в плену, а его тело стало холстом для художественных работ торнадо.

Безголовый труп миссис Бейкер лежал у его ног, вокруг него растекалась ее кровь — мрачная лужа, которая с каждой секундой становилась все больше. Вид ее был последним, что он когда—либо увидит, — мрачная картина, которая запечатлелась в его сознании, даже когда мир потемнел. Он чувствовал, как холод распространяется по его телу, как тепло жизни отступает перед неумолимым металлическим натиском.

Последние минуты жизни мистера Монтгомери были наполнены болью и ужасом. Сотни гвоздей глубоко вонзились в его тело, ржавый металл горел, словно в огне, острия скрежетали по его костям, удерживая его на месте, точно человеческий шашлык на пиру у демона. Он чувствовал, как его органы разрывает, как рвется и трескается кожа вокруг заостренных концов.

Он закашлялся, горло наполнилось металлическим привкусом крови. Легкие горели при каждом отчаянном порыве к воздуху, багровые капли забрызгивали пол. Его глаза, расширенные от муки, обшаривали комнату, но все, что он мог видеть, — это хаос вокруг него. Бункер, некогда бывший символом безопасности, превратился в его могилу, разрисованную жуткой фреской гибели миссис Бейкер. Воздух становился все холоднее, смех ветра отдавался в ушах, когда на улице становилось все тише.

Гвозди в его теле застыли, ярость торнадо отступила, оставив после себя лишь оглушительную тишину опустошенного ураганом. Тело мистера Монтгомери обмякло, его дух покинул истерзанную плоть, а душа унеслась в прилив боли. Он был мертв — печальное дополнение к списку погибших в пригороде Пайнхерст.

2.

— Знаешь Майки, в последнее время погода чудит, — задумчиво заметил Том, глядя на своего брата, Майка. Они сидели на крыльце дома, потягивая холодное пиво, и наслаждались тихим вечером.

Майк кивнул, прищурив глаза, чтобы разглядеть горизонт, где заходящее солнце оставляло огненные блики на облаках.

— Чувствую, надвигается буря, — сказал он, проводя рукой по лысеющей макушке. — Перед грозой у меня всегда зудит лысина.

Том усмехнулся.

— Да брось, Майки. Это просто весенние штормы, не больше.

Но даже произнеся это, он почувствовал, как по его спине пробежала легкая дрожь. Ветер подул с новой силой, заставив старый дуб у бензоколонки зловеще заскрипеть. Листва шептала тревожное предупреждение, но друзья лишь пожали плечами, допили свои напитки и скрылись в тепле дома.

На следующее утро ветер усилился. Сирены торнадо разразились механическим воем, разносящимся эхом по пустынным улицам. Закрывшись в магазине, Майк запер двери на засов и завел семью в подвал. Они уже сотни раз проделывали это, но в воздухе витала какая—то иная тревога. Казалось, что сама земля затаила дыхание, ожидая, что вот—вот что—то произойдет.

Ветер усилился, разбушевавшись до бешенства, и пыльные дьяволы закружились по заброшенной парковке. Том, который помогал жене Майка, Эбигейл, собирать припасы, остановился у подножия лестницы, положив руку на холодные металлические перила. Его сердце гулко стучало в груди, как барабанный бой под натиском ветра. Что—то было не так.

Сирены торнадо становились все громче, а их вопли, казалось, доносились со всех сторон одновременно. Маленькая дочь Майка, Лили, вцепилась в руку матери, ее глаза расширились от страха. Эбигейл попыталась успокоить ее, но даже ее голос дрожал.

— Все в порядке, милая, — прошептала она, — это всего лишь гроза.

Но ее ложь повисла в воздухе, как будто стены дома могли услышать ее и отвергнуть.

Том почувствовал, как у него свело живот, когда ветер снаружи завыл, и звук стал почти... угрожающим. Он оглянулся на Майка, который дрожащими руками закреплял последнюю фанеру на окнах.

— Ты уверен, что она выдержит? — спросил Том, не пытаясь скрыть своего беспокойства.

Майк глубоко вздохнул и кивнул, хотя его глаза говорили об обратном.

— В прошлом все держалось, — сказал он, стараясь говорить увереннее, чем чувствовал. Но буря снаружи не была похожа ни на что, с чем они когда—либо сталкивались. Словно вся сущность хаоса была собрана в одном ужасном порыве ветра.

Внезапно мир за пределами дома приобрел тошнотворный коричневый оттенок. Торнадо обрушился на пригород, вихрь пыли и обломков с каждой секундой становился все ближе. Старый дуб за окном согнулся и застонал, а затем переломился пополам, подняв в воздух щепки. Вслед за этим раздался звук бьющегося стекла, и окна дома взорвались внутрь, осыпав пол осколками.

Том и Эбигейл прикрыли глаза Лили, пока Майк тащил тяжелую фанеру, закрывая их в импровизированном убежище. Ветер вопил сквозь щели —мелодия разрушения, которая, казалось, искала путь внутрь. У Эбигейл побелели костяшки пальцев, когда она прижалась к дочери, плотно зажмурив глаза.

Затем звук изменился. Он стал более резким, сфокусированным, как скрип тысячи металлических когтей по меловой доске. Фанера затрещала, ударяясь об оконную раму, и Майк выругался, забивая последний гвоздь. Стены дома задрожали, половицы застонали под напором невидимого монстра снаружи.

Том почувствовал внезапный приступ паники, его сердце бешено заколотилось. Он знал, что торнадо могут быть опасны, но это... это было нечто совсем другое. Эбигейл встретилась с ним взглядом, и он увидел, что в ее глазах отразился страх.

— Что это? — еле слышно проговорила она, слова едва пробивались сквозь шум.

Том лишь покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Торнадо изменился, стал более... плотным. Словно он проглотил саму структуру города и теперь извергал ее в виде вихря с зазубренными краями. Стены неистово дрожали, полки шатко раскачивались, грозя обрушиться под напором урагана.

Внезапно наступила тишина, и в комнате стало жутко спокойно. Молоток Майка завис в воздухе, словно застыв во времени. Затем с ревом, который, казалось, исходил из самых глубин ада, торнадо обрушился на дом. Фанера на мгновение устояла, прогнувшись внутрь под давлением, а затем ее разорвало, словно бумагу. Налетевший ветер принес с собой бурю ржавых ножей и скрученных гвоздей, которые рассекали воздух, словно орда разъяренных пчел.

Том навалился всем телом на Эбигейл и Лили, защищая их от смертоносного дождя металла. Острые края ножей вонзились в его плоть, и он почувствовал, как по спине потекла теплая кровь. Он стиснул зубы, не позволяя себе закричать, пока ярость торнадо нарастала. Воздух наполнился запахом железа.

В Майка, все еще стоявшего на ногах, попал пролетевший гвоздь, который впился ему в щеку. Он вскрикнул от боли, но его голос затерялся в общей звуковой гамме. У Эбигейл широко раскрылись глаза, когда она наблюдала за разворачивающейся сценой, а в голове метались мысли о том, как защитить свою семью. Лили зарылась лицом в грудь матери, ее маленькое тело сотрясали рыдания.

Торнадо становился все более неистовым, ветер набирал скорость, ножи и гвозди вращались все быстрее. Стены магазина начали прогибаться, крыша зловеще застонала. Давление нарастало, и казалось, что они зажаты в металлическом барабане, по которому бьют кулаки великана. Том чувствовал, как его кровь смешивается с пылью на полу, а кожу жжет от сотни крошечных ранок.

Майк, пошатываясь, направился к лестнице, на его лице было написано отчаяние. Его рука потянулась к перилам, но было уже слишком поздно. Пасть торнадо расширилась, и мир снаружи превратился в сплошное месиво из металла и проволоки. Зубы торнадо обхватили Майка за талию и оторвали от земли. Глаза Майка выпучились от шока, а изо рта вырвался беззвучный крик: его неумолимо влекло в разинутую пасть чудовища.

Воздух огласила демоническая мелодия ужаса: звук рвущейся плоти и костей, запах крови и ржавчины. Тело Майка рассекли ржавые ножи, его кишки развевались на ветру, как багровое знамя. Его вопли растворились в грохоте окружающего хаоса, утонув под металлическим воем торнадо. Эбигейл в ужасе смотрела, как жизнь ее мужа отрывается от него кусок за куском.

Пасть торнадо разверзалась все шире, обнажая острые, как бритва, зубы, и, словно неутомимый хищник, поглощала Майка, утягивая его всё глубже в свою ненасытную бездну. Его глаза лопнули от давления, изо рта хлынула кровь. Его руки и ноги дико дрыгались, отчаянно пытаясь зацепиться за что—нибудь твердое, что могло бы спасти его от неумолимой пасти урагана. Торнадо, казалось, наслаждался моментом, играя с ним, как кошка с мышью, прежде чем наконец полностью затянуть его в себя.

Сотни гвоздей пронзили тело Майка, превратив его в человеческую подушку для игл, а его плоть — в жуткий холст для безумного искусства бури. Каждый гвоздь пробивал его насквозь с жутким хрустом, оставляя за собой кровавый след. Его кожа растягивалась и рвалась, исполняя капризный танец разрушения. Крики Эбигейл пронеслись по подвалу, наглядно выражая ужас, который разворачивался на ее глазах.

Том, онемев от шока и боли, смотрел, как на его глазах разрывают на части его старшего брата. Торнадо, неутолимое в своей жажде разрушения с каждый оборотом своей зазубренной пасти приближал Майка к ужасному концу. Пол вокруг них покрылся пятнами крови, а воздух наполнился ее медвяным ароматом. На лице Эбигейл застыла маска отчаяния, ее глаза не отрывались от искаженного лица мужа, даже когда когти впивались в него все сильнее.

Торнадо неистовствовало, ветер завывал, как хор банши. Ножи и гвозди в облаке воронки вращались все быстрее, превращаясь в смертоносное пятно. Они с высочайшей точностью рассекали магазин, пронзая все на своем пути. Стены прогнулись, крыша провалилась, похоронив их под каскадом деревянных щепок и металлических обломков. Крики Эбигейл, зовущей Майка, оборвались, когда нож пронзил ее шею, заставив замолчать навсегда. Лили смотрела на нее с маской ужаса на лице, ее маленькое тело дрожало над умирающей матерью.

Том ощущал холодные объятия вихря торнадо, а острые, словно когти, порывы ветра болезненно впивались в его кожу. Каждый из них был раскаленной иглой, пронзающей мышцы и кости. Его тело стало полотном для гнева урагана, гобеленом агонии, окрашенным в багровый цвет. Зубы торнадо сомкнулись над ним, и он понял, что конец близок. В голове пронеслись воспоминания о забавных моментах, дружбе и любви, но все они теперь были омрачены ужасом, разворачивающимся перед ним.

Вопли Лили становились все глуше, а пасть торнадо все шире. Том обхватил руками безжизненное тело Эбигейл, отчаянно пытаясь укрыть ее и Лили от неумолимого натиска. Сила была невообразимой, его мышцы напряглись от давления, стремящегося разорвать их на части. Комната закружилась в красно—коричневой пелене: аппетит торнадо становился все сильнее, все требовательнее.

Ножи и гвозди становились все ближе, стена смерти приближалась со свирепостью, не поддающейся описанию. Крики Лили становились все слабее, и Том понял, что должен действовать. Он оттолкнул тело Эбигейл в сторону, защищаясь от надвигающейся бури. Гвозди пронзали его кожу, ножи вонзались в мышцы и кости. Каждый удар приносил новую волну боли, новый крик вырывался из его горла.

Сделав над собой последнее, неимоверное усилие, Том перекинул себя и тело Эбигейл через Лили, свернувшись вокруг нее, как в человеческом коконе. Зубы торнадо заскрежетали по ним, оставляя за собой кровавый след и клочья ткани. Зажмурив глаза, Том приготовился к концу, ощущая безжизненную руку Эбигейл в своей собственной, как мрачное напоминание о том, что у него отнимают. Рев бури стал оглушительным, давление — невыносимым, а мир вокруг превратился в хаос.

Но затем, столь же внезапно, как появился, торнадо ослабил хватку. Ветер отступил, гвозди и ножи скрылись в вихре. У Тома заложило уши: наступившая тишина резко контрастировала с какофонией, царившей несколько мгновений назад. Он разлепил веки, отгоняя пыль и кровь. Торнадо унесся дальше, оставив за собой след разрушений.

3.

Раннее утреннее солнце отбрасывало длинные тени на сонный пригород, где жители только начали просыпаться. Гул отдаленного транспорта становился все громче, смешиваясь с щебетанием птиц. На углу Главной улицы выстроилась очередь из людей. Они сгрудились вместе, одни потягивали кофе, другие с тревогой сверяли часы. Все они были здесь по одной и той же причине: последняя новинка iPhone.

Неоновая вывеска магазина электроники ожила, став маяком в мягком сиянии рассвета. Очередь становилась все более беспокойной, по толпе прокатывался ропот возбуждения. Дети корчились в руках у родителей, жаждущих возможности поиграть с новыми сверкающими гаджетами, выставленными в витрине. Над ними трепетал на ветру флаг пригорода Пайнхерст.

Когда часы пробили 8 часов утра, двери магазина распахнулись, и очередь выстроилась в ряд — поток нетерпеливых покупателей, жаждущих получить свой долгожданный товар. Внутри магазина воздух был наполнен запахом свежего пластика и предвкушения. Сотрудники, одетые в одинаковые синие футболки, хлопали и радостно приветствовали покупателей, их лица были разрисованы логотипом компании. На полках стояли аккуратные ряды смартфонов, сверкающих под яркими флуоресцентными лампами, словно сокровища.

Внезапный порыв ветра пронесся по улице, и листья и мусор закружились вокруг лодыжек покупателей. Первые капли дождя застучали по окнам, и вдалеке послышался низкий гул. Горожане подняли головы, их глаза забегали в глазницах, когда тучи стали темнеть, приобретая цвет кровоподтеков. Грохот становился все громче, все более зловещим. Это был не гром, а что—то другое. Что—то неестественное.

Очередь у магазина электроники затихла, когда на горизонте появился первый вихрь из ржавых гвоздей, закрученный циклон металла, сверкающий в грозовом свете. Он становился все больше и быстрее, несясь к ним, — смерч, который, казалось, обладал собственным разумом. Крики наполнили воздух, когда гвозди пронзили толпу, впиваясь в плоть и дробя кости с жутким хрустом. Детский смех сменился воплями ужаса. Гвозди не делали различий: они с одинаковым ожесточением разрывали пластиковые транспаранты и людей под ними.

Первой была молодая женщина, стоявшая в начале очереди, ее глаза были прикованы к экрану ее нового iPhone. Гвоздь размером с большой палец впился ей в глаз, пустив фонтан крови на тротуар. Она упала на колени, телефон выскользнул из ее безжизненной хватки. Экран треснул, являя собой разительный контраст с хаосом, царящим вокруг. Позади нее отец прикрывал сына, но гвозди пронзили его спину. Сын с ужасом наблюдал, как тело мужчины бьется в конвульсиях, а гвозди разрывают его внутренние органы. Крики мальчика оборвались, когда зазубренный нож прорезал его горло, забрызгав витрину магазина багровым цветом.

Торнадо увеличилось в размерах, воздух наполнился симфонией металлического визга и агонизирующих криков. Гвозди и ножи впивались в плоть горожан с леденящей душу эффективностью, оставляя за собой след из искореженных тел. Подросток в толстовке попытался убежать от стального шторма, но проволока обвилась вокруг его ног, как металлическая змея, поставив подножку. Его тело превратилось в кровавый туман, окрасивший тротуар в красный цвет. Звуки рвущейся плоти и ломающихся костей наполнили воздух: торнадо ужаса становилось все сильнее, питаясь страхом и болью, которые оно порождало.

Витрины магазина электроники разлетелись вдребезги, осыпав выживших осколками стекла. Вихрь из гвоздей и ножей становился все плотнее и быстрее, превращаясь в смертоносное пятно. Мать прижала ребенка к груди, ее глаза были полны ужаса при приближении торнадо. Ее крики затерялись в грохоте, когда ребенка вырвали из ее рук, и металлический смерч разорвал мягкую плоть. Безжизненное тело ребенка кружилось в воздухе, точно мягкая игрушка, в стиральной машине.

Люди пытались спастись бегством, но проволока вытягивалась, опутывая их, как рыбу в сети. Она перерезала конечности и шеи, медный запах крови смешивался с холодным металлическим ароматом бури. Торнадо набирал силу, втягивая в свои смертоносные объятия все больше и больше людей.

Работник в синей рубашке был поднят в воздух, его тело гротескно искривилось вокруг гвоздей, пронзивших его торс. Его глаза выпучились в беззвучном крике, а рот превратился в застывшую букву «О» от боли и шока, когда его закружило в водовороте, и жизнь уходила с каждым оборотом.

Молодая пара пыталась укрыться в ближайшем переулке, их руки были мокрыми от дождя и крови друг друга. Глаз торнадо расширился, вихрящаяся масса гвоздей и ножей на мгновение остановилась, прежде чем сделать выпад в их сторону. Женщина была пронзена металлическим ломом в живот, и сила удара пригвоздила ее к кирпичной стене. Ее кишки вывалились наружу, паря в прохладном утреннем воздухе, представляя собой жуткий букет розовых и красных цветов. Ее спутник, не в силах отвести взгляд от ее безжизненного лица, был пронзен шквалом гвоздей.Под их могучей силой его тело неудержимо потянулось к даме сердца, насаживая на его на тот же стальной лом.Последние минуты жизни представляли собой мрачную картину любви и ужаса.

Горожан, успевших укрыться в своих машинах, не избежали беды. Неумолимый торнадо продолжал наступать, проволока с жутким воем пронзала металл и стекло. Машины сминались, как бумага, крики их обитателей заглушались звуками гвоздями и ножами, кромсавшими внутренности. Детский плюшевый мишка, попавший в шторм, был очищен от набивки, и от него осталась лишь рваная оболочка, трепещущая под порывами ветра.

Сотни людей кружились в смертоносном вихре, части их тел и внутренности смешивались в жутком танце разрушения. Руки, ноги, внутренности свисали с уличных фонарей и навесов магазинов, словно макабрические украшения, подергиваясь от редких толчков жизни, которая все еще пульсировала в них. Дождь усилился, отмывая улицы от крови, но затем вновь окрашивая их в цвета рек, извергающихся из разорванных сосудов жертв. Ядро торнадо представляло собой корчащуюся массу изтрупов людей и металла, калейдоскоп боли и страха.

4.

Пригород Пайнхерст лежал в руинах, представляя собой жуткое зрелище из искореженного металла и раздробленного дерева. По улицам текли реки крови, унося с собой осколки разорванных на части жизней. На земле валялись тела, пронзенные ржавыми зубами бури, скрюченные в неестественных позах, говоривших о невыразимой агонии, которую они пережили.

Торнадо пронесся по пригороду с точностью хищника, выискивающего добычу, прокладывая путь разрушения, который был столь же методичным, сколь и хаотичным. Дома, простоявшие несколько поколений, превратились в груду обломков, их фундаменты были обнажены, как кишки препарированного существа. С деревьев была содрана кора, оставив после себя скелетные часовые, устремившие обвиняющие пальцы в небеса. В воздухе витал едкий запах рваного металла и приторная сладость разлитого бензина — тошнотворный букет, от которого закладывало нос и горло.

Торнадо был вихрем ржавых ножей, каждое лезвие — зуб в зияющей пасти урагана. Последствия торнадо напоминали мясной двор: во все стороны разбросаны искореженный металл и измельченное дерево. Главная улица пригорода представляла собой полосу препятствий из изуродованных автомобилей и расчлененных вывесок, их заостренные края тускло поблескивали в лучах угасающего солнца. Некогда милые витрины магазинов превратились в беспорядочное месиво из битого стекла и щепок, полки которых опустошил прожорливый ветер. Разноцветные навесы были разорваны в клочья и трепетали на ветру, как внутренности гигантского зверя.

Хуже всего было с телами. Они лежали, разбросанные по земле, и каждое из них служило безмолвным свидетельством свирепости торнадо. Некоторые были разрублены на две части, их внутренности вываливались наружу, как переполненные мешки с рогожей. Других перекосило воздушными снарядами: гвозди и ножи торчали из них под гротескными углами, а кожа натянулась, придав их телам новые, неестественные формы. Конечности, как тряпичные куклы, швырялись в деревья и на крыши, оставляя кровавые следы, которые раскрашивали мир в нездоровые цвета Джексона Поллока. Этого зрелища было достаточно, чтобы заставить плакать самых сильных мужчин и дрогнуть самые храбрые сердца.

На фоне кровавой бойни мысли Тома стали путаться, зрение поплыло от боли, вызванной собственными ранениями и ужасом того, чему он только что стал свидетелем. Рука Эбигейл выскользнула из его рук, и ее безжизненная фигура стала еще одной частью кровавой картины. Дрожащая Лили была единственным, что удерживало его в реальности, — ее тепло резко контрастировало с холодными объятиями стали, окружавшими их. Он должен был вытащить ее отсюда, в безопасное место.

Заставив себя подняться на ноги, Том обнял Лили, и вес ее маленького тела стал мрачным напоминанием о мире снаружи. Он, спотыкаясь, поднялся по лестнице, с каждым шагом его ноги грозили подкоситься. Торнадо удалялся, уходя за горизонт, оставляя за собой разрушенный пригород. Выйдя на улицу, Том увидел вдали, как торнадо набирает мощь, поглощая всё на своём пути и неотвратимо приближаясь к огромному городу с высокими небоскребами и острыми шпилями.

Бессмертное шоу

— Итак, друзья, пора начинать шоу, — объявил режиссер, и его голос эхом разнесся по шумной студии. Съемочная группа засуетилась, готовясь к грандиозному финалу самого противоречивого сезона. Глаза режиссера блестели от волнения. Его карьера шла по нисходящей спирали, и он знал, что это его шанс оставить свой след.

В центре сцены стояла молодая женщина по имени Лайла, ее запястья были привязаны к металлической конструкции, напоминающей крест. Она записалась на шоу в поисках славы и богатства, но не представляла, что ее ждет. Режиссер обещал безопасный и безболезненный опыт, но сверкающие ножи и пузырящийся чан с кислотой говорили об обратном. Сердце колотилось в груди, ритм совпадал с нарастающим темпом фоновой музыки.

Свет померк, и прожектор осветил режиссера, взошедшего на подиум со зловещей улыбкой на губах. Он обратился к зрителям и миллионам телезрителей, прильнувших к своим экранам:

— Добро пожаловать на самый захватывающий эпизод «Бессмертных игр»!

Толпа взревела, ее возгласы стали какофонией возбуждения и нездорового любопытства. Грудь режиссера надулась, уверенность в себе вернулась благодаря их реакции.

Лайла тяжело задышала, когда приспособление, к которому она была привязана, начало двигаться, подтаскивая ее к краю сцены. Она чувствовала жар от чана с кислотой внизу. Слова режиссера, казалось, повисли в воздухе:

— Сегодня вечером мы расширим границы того, что значит быть бессмертным. Приготовьтесь узреть неизведанное!

Предвкушение толпы становилось все более ощутимым, их глаза блестели от возбуждения.

Начался обратный отсчет, из динамиков зазвучала барабанная дробь.

— Три... Два... Один... Режь!

Лезвие опустилось с невероятной скоростью, и перерезало веревку, удерживавшую Лайлу на месте. Она вскрикнула, и звук затерялся в оглушительном ликовании зрителей. На мгновение она почувствовала себя невесомой, подвешенной над бурлящей кислотой. Затем гравитация взяла верх, и она рухнула в чан с кислотой. Жидкость жгла ее как тысяча солнц, сжигая до тех пор, пока от нее не осталась лишь скелетированная фигура, корчащаяся в агонии.

Режиссер наблюдал за происходящим с садистской ухмылкой, его глаза светились от восторга. Запах горящей плоти наполнял студию, свидетельствуя об ужасе, который он устроил. Он знал, что это его шедевр, кульминация, которая заставит зрителей затаить дыхание и умолять о продолжении. И все же среди этого хаоса он не мог игнорировать сомнения, закравшиеся в его сознание. Не зашел ли он слишком далеко?

Тело Лайлы билось в конвульсиях под воздействием кислоты, кости хрустели и трещали. Ее глаза выпучились от боли, но она не теряла сознания. По жестокому стечению обстоятельств она чувствовала каждый момент своего распада. Режиссеру всегда нравилось наблюдать за реакцией участников, но что—то в непреклонных криках Лайлы вызвало у него чувство... сожаления? Или это был сладкий вкус успеха? Он не мог сказать.

Камера увеличила изображение, запечатлев каждый пузырек и шипение ее плоти. Одни зрители наблюдали за происходящим в восторженной тишине, на их лицах был написан ужас. Другие аплодировали, их жажда крови разгоралась от вида ее страданий. Третьи отворачивались, их желудки сводило от отвращения. Но представление должно продолжаться. Режиссер дал знак, и механизм медленно извлек Лайлу из кислоты. Ее скелет, обнаженный и обугленный, предстал перед зрителями как жуткий и завораживающий образ. В студии разнесся резкий запах обгоревшей плоти, наполняя помещение густым, тяжелым ароматом, который резко контрастировал с привычной стерильной свежестью воздуха.

Ее тело представляло собой обугленное месиво, кости были поразительно белыми на фоне почерневших остатков кожи. Ее глаза, хотя и затуманенные мукой, искали конца ее мучениям. Режиссер подошел ближе, его тень нависла над ней. Он прошептал ей на ухо:

— Спасибо за твою жертву, Лайла. Ты сделала этот сезон незабываемым.

Его слова словно нож вонзились в ее душу, окончательно оскорбив ее достоинство.

Когда устройство уложило ее обратно на сцену, к ней бросилась команда медиков, на их лицах была маска профессионального спокойствия. Они знали, что делать; этот танец они исполняли уже бесчисленное количество раз. Режиссер отступил назад, наблюдая за тем, как они приступают к работе, их руки в перчатках двигались с отработанной эффективностью. Тело Лайлы начало регенерировать, изъеденная кислотой плоть пузырилась и перестраивалась, запах гари уступал место тошнотворно—сладкому аромату. Это зрелище не переставало его удивлять — макабрический балет жизни и смерти.

Толпа, все еще не оправившаяся от напряжения момента, наблюдала за происходящим в молчаливом восхищении. Режиссер знал, что они у него на ладони. Он поднял руку, давая сигнал к началу следующего акта. Из тени появилась фигура в капюшоне, скрывающем лицо. В руках у него был большой сверкающий меч. Зрители прильнули друг к другу, затаив дыхание в предвкушении того, что должно произойти.

Фигура приблизилась к Лайле, которая теперь дрожала на сцене, ее тело представляло собой гротескное лоскутное одеяние из новой и старой плоти. Режиссер почувствовал странное напряжение в груди. Может, это жалость? Он отмахнулся от этого чувства, сосредоточившись на предстоящем кульминационном моменте. Фигура приостановилась, высоко подняв меч, лезвие которого ловило свет и бросало зловещий отблеск на сцену.

Стремительным движением фигура в капюшоне опустила меч, рассекая тело Лайлы надвое. Зрители дружно ахнули — это была симфония шока и благоговения. Сердце режиссера бешено заколотилось, когда он увидел, как две половинки тела Лайлы рухнули на пол, а ее глаза расширились от недоверия. Он никогда не делал этого раньше — никто не делал. Процесс регенерации должен был быть мгновенным, но что, если он не сработает? Что, если она не вернется?

Тишина становилась все тяжелее по мере того, как текли секунды. Команда медиков застыла на краю сцены, их лица выражали профессиональное спокойствие и затаенный ужас. В голове режиссера проносились мысли о самом худшем сценарии. Он пошел на риск, который мог вознести его карьеру на небывалую высоту или разбить её вдребезги. Камера по—прежнему была сосредоточена на безжизненной фигуре Лайлы, лезвие меча все еще вибрировало от удара.

И тут произошло чудо. Две половины ее тела начали дрожать, почти незаметно двигаясь. Дрожь переросла в трепет, а затем с влажным, всасывающим звуком они начали срастаться. Зрители завороженно следили за тем, как плоть зарастает, кости формируются заново, а кровеносные сосуды соединяются. Сердце режиссера забилось от облегчения и восторга. Он сделал это. Он раздвинул границы и вышел победителем.

Фигура в капюшоне отступила назад, ее личность так и осталась загадкой. Он безупречно исполнил свою роль. Режиссер кивнул в его сторону в знак благодарности. Тело Лайлы вновь обрело целостность, глаза были закрыты, грудь вздымалась и опускалась при глубоких, затрудненных вдохах. Зрители разразились аплодисментами, забыв о страхе перед этим новым, беспрецедентным зрелищем.

Режиссер на мгновение погрузился в атмосферу триумфа, он ликовал. Он сделал это. Он создал настолько жуткую, настолько шокирующую сцену, что о ней будут говорить еще несколько сезонов. Его карьера была спасена, возможно, даже поднята на новую высоту. Но когда аплодисменты стихли, режиссер не мог не почувствовать тревогу. Он перешел границы человеческой выносливости и тем самым создал монстра — как в себе, так и в шоу.

Бригада медиков работала быстро, их руки в перчатках накладывали мази и бинты на только что восстановленную форму Лайлы. Она лежала, не шевелясь, безмолвно свидетельствуя о пережитом ужасе. Режиссер наблюдал за происходящим, и в его животе бурлил странный коктейль из восхищения и чувства вины. Эти люди были не просто артистами, они были гладиаторами на извращенной арене его собственного производства.

История о том, как появилось бессмертие — это история научного чуда и экзистенциального ужаса. Сыворотка, предназначенная для исцеления смертельно больных, была открыта случайно. Но когда первый испытуемый умер, а затем необъяснимым образом ожил, истинная природа открытия была осознана. Мир навсегда изменился, а вместе с ним и сама структура человеческого общества.

Поначалу новости распространялись как лесной пожар, вызывая эйфорию и ужас. Люди стекались в исследовательские центры, отчаянно желая получить лечение, меняющее жизнь. Правительства пытались контролировать хаос, вводя строгие правила и жесткий процесс отбора тех, кто считался «достойным» вечной жизни. Сыворотка стала товаром, инструментом власти и контроля.

Но по мере того, как все больше и больше людей получали бессмертие, начали проявляться последствия их нового состояния. Первоначальная эйфория спала, сменившись отрезвляющей реальностью. Перенаселение становилось все больше, ресурсы истощались, а представление о смерти как о естественном цикле утрачивалось. Бессмертное население искало новые способы найти смысл в бесконечном существовании, и некоторые обратились к самому первобытному из человеческих инстинктов: азарту охоты.

Развлечения развивались, чтобы удовлетворить эти темные желания, и родились «Бессмертные игры» — серия телевизионных соревнований, где бессмертные могли испытать острые ощущения смерти без ее окончательного завершения. Игры набирали популярность, и вскоре появилась новая форма развлечений — шоу, где бессмертные могли «умереть» самыми ужасными способами, только чтобы воскреснуть, свидетельствуя о своей бесконечной жизни.

Режиссер с самого начала был частью этого извращенного мира, охотно поднимаясь по карьерной лестнице, чтобы стать вдохновителем самых популярных эпизодов. Однако с течением сезонов зрительский аппетит к гротескному становился все неутолимее. Режиссер знал, что каждый раз должен превзойти самого себя, раздвигая границы того, что считается «развлекательным». Это был танец с дьяволом, но он был слишком захвачен соблазном власти и обожания, чтобы заботиться об этом.

По мере того, как регенерация Лайлы приближалась к завершению, режиссер начал ощущать тяжесть своего творения. Он всегда говорил себе, что участники готовы, что они знают о риске, но грубый, явственный страх в ее глазах, когда она падала в кислоту, потряс его до глубины души. Аплодисменты стали тише, одобрительные возгласы — менее пылкими, и он понял, что даже у самых пресыщенных зрителей есть свои пределы.

Медицинская команда удалилась за кулисы, а свет прожекторов переключился на нового участника, которого вывели на сцену. Мужчина по имени Маркус имел стоическое выражение лица, его глаза были устремлены в пол. Ему обещали шанс списать долги его семьи, шанс обеспечить им пожизненный комфорт в обмен на одну ночь боли. Режиссер кивнул в знак одобрения, и пытка в стиле сплаттерпанк началась.

Маркуса прикрепили к новому устройству — сложной паутине цепей и шкивов, которые опутывали его, как марионетку. Его тело напряглось, дыхание стало поверхностным. Зрители прильнули друг к другу, предвкушая следующую порцию резни. Режиссер глубоко вздохнул, его глаза блестели от предвкушения нового испытания. Он должен был превзойти последний акт, чтобы зрители жаждали продолжения.

Цепи начали натягиваться, поднимая Маркуса с земли. Его мышцы вздулись на коже, сопротивляясь неумолимому притяжению. Голос режиссера прозвучал из динамиков:

— Дамы и господа, добро пожаловать на второй акт нашего грандиозного шоу!

Толпа одобрительно загудела, глаза заблестели от предвкушения.

Цепи дергали Маркуса за конечности, суставы хрустели с болезненным треском. Он стиснул зубы, не желая доставлять зрителям удовольствие своими криками, но крики боли все же вырывались из его горла. Режиссер наблюдал за происходящим с отстраненным интересом, в его голове роились мысли о возможности новых, еще более шокирующих сцен. Звук ломающихся костей эхом разнесся по студии, и тонкий туман крови расплылся в воздухе, окрасив первые несколько рядов зрителей.

Тело Маркуса растягивалось, мышцы разрывались, а затем снова сцеплялись, но уже для того, чтобы снова быть разорванными. Процесс повторялся, каждый раунд был более жестоким, чем предыдущий. Режиссер видел, как боль впечатывается в черты лица Маркуса, как пот и кровь смешиваются, превращаясь в жуткую маску. Однако на фоне всего этого ужаса глаза мужчины оставались непоколебимыми, он ни разу не отвел взгляд от режиссера. Казалось, он пытается что—то передать, какое—то безмолвное послание, которое режиссер не может расшифровать.

Цепи снова натянулись, и кости Маркуса затрещали, звук разнесся по студии, как серия выстрелов. Зрители с восторженными лицами смотрели на жуткое зрелище. Режиссер почувствовал извращенное чувство гордости, смешанное с легкой тошнотой. Он создал этот момент, организовал этот танец боли и возрождения. И все же вид страданий Маркуса пробудил в нем нечто такое, чего он не ожидал. Это было нечто большее, чем просто волнение от раздвигания границ; это была сила от наблюдения за тем, как кто—то терпит невыносимое.

Цепи растягивали Маркуса до тех пор, пока его конечности не оказались под прямым углом к телу. Режиссер, казалось, видел, как под кожей сдвигаются кости, подстраиваясь под новую конфигурацию. Крики Маркуса превратились в низкое, гортанное рычание. Режиссер почувствовал, как меняется энергетика зала: возбуждение уступило место нездоровому упоению, граничащему с ужасом.

Цепи становились все туже, и с болезненным хрустом руки и ноги Маркуса вывихнулись, кости выскочили из гнезд. Его тело повисло, точно марионетка из плоти и сухожилий. Режиссер чувствовал, что это его минута славы. Это была кульминация его замысла, вершина его карьеры. Однако выражение лица Маркуса, мучительная агония, прописанная в каждой строчке, стали ярким напоминанием о реальности его «развлечений».

Зрители наблюдали за происходящим в восторженной тишине. Некоторые закрывали рот руками, другие отворачивались, не в силах вынести этого зрелища. Режиссер почувствовал приступ сомнения, шепот совести, который так долго был похоронен глубоко внутри него. Но его быстро заглушили гром аплодисментов, когда конечности Маркуса вернулись на место, а кости затрещали и заскрипели, вправляя их. Публика видела и не такое, и требовала большего.

Режиссер кивнул помощникам, и на место вкатили новое приспособление. Это был массивный металлический пресс, его сверкающие поверхности отражали резкий свет студийного освещения. Маркус был помещен на платформу, его тело уже превратилось в полотно агонии. В голове режиссера проносились мысли о возможных вариантах, и трепет неизвестности толкал его к новым вершинам творчества. Он должен был дать им что—то, чего они еще не видели, что—то, что заставит рейтинги взлететь до небес.

Пресс начал опускаться, зрители затаили дыхание в предвкушении. Глаза Маркуса встретились с глазами режиссера — безмолвная мольба о пощаде. Но режиссер был погружен в азарт момента, его совесть была погребена под слоями амбиций и ревом толпы. Пресс опустился, и зрители вздрогнули, когда тело Маркуса расплющилось, а его кости хрустнули под огромным весом. Сердце режиссера заколотилось от волнения, когда он увидел, как жизнь уходит с лица мужчины, а затем возвращается, когда пресс поднимается и его тело начинает восстанавливать свою форму.

Процесс повторился, каждый раз с большей силой, превращая Маркуса в кровавую массу. Режиссер чувствовал, как в нем разгорается извращенная гордость, а зрители смотрят на это, одновременно испытывая отвращение и восторг. Однако среди ужаса во взгляде Маркуса сохранялась искра неповиновения. Он согласился на это, но глубины его выдержки режиссер не ожидал. Каждый раз, когда пресс спускался вниз, глаза Маркуса горели огненной решимостью, которая, казалось, бросала вызов самому устройству шоу.

В голове режиссера роились мысли о следующем эпизоде. Он должен был держать зрителей на крючке, должен был сделать финал, о котором будут говорить еще несколько сезонов. Его глаза загорелись, когда он заметил в углу сцены огнемет — реликвию из прошлого эпизода. Он подал сигнал помощнику режиссера, и устройство было перенесено на сцену. Сердце режиссера заколотилось от волнения — это было оно — основное блюдо.

Тело Маркуса лежало на холодном металле, дыхание было неровным и неглубоким. Он столько вытерпел, но режиссер знал, что он сможет вынести еще больше. Огнемет взревел, сине—зеленое пламя с голодным предвкушением лизнуло воздух. Зрители откинулись на своих местах. Режиссер чувствовал их предвкушение, питаясь им, как вампир кровью своей жертвы.

С драматическим размахом режиссер подал сигнал, чтобы огнемет поднесли ближе к Маркусу. Жар охватил мужчину, и студию заполнил запах горящих волос. Сузив глаза, режиссер наблюдал, как пламя пляшет по телу Маркуса, как чернеет и отслаивается кожа, обнажая грубые мышцы. Крики мужчины стали постоянным, мучительным звуком, который, казалось, только подстегивал творческий потенциал режиссера. Он должен был признать, что это было искусство в его самой чистой и жестокой форме.

Оператор огнемета придвинулся ближе, и от жара металл устройства засветился тусклым красным светом. Тело Маркуса дергалось и билось в судорогах, когда пламя лизало его плоть, а звук шипящего мяса эхом разносился по комнате. Однако его глаза оставались прикованными к режиссеру, в них читался немой вызов, который, казалось, становился все громче с каждой мучительной секундой. В этот момент режиссер почувствовал странное родство с Маркусом, общее понимание того, что они оба оказались в ловушке круговорота боли и возрождения, из которого никто не может выбраться.

Пламя разгоралось все сильнее, жар был настолько сильным, что заставлял воздух мерцать. Крики Маркуса не прекращались, звук его боли превратился в мелодию, которая, казалось, резонировала в самих стенах студии. Режиссер наблюдал за происходящим, его пульс бился в висках, а трепет момента опьянял и пугал в равной степени. Он никогда не видел, чтобы кто—то столько вытерпел, никогда не видел, как человеческое тело перестраивается в таком жутком танце огня и боли.

Оператор огнемета сделал шаг назад. Тело Маркуса превратилось в почерневшее, скрюченное месиво, огонь пожирал его, пока он корчился в мучительной боли. Но даже когда пламя плясало по его обугленной коже, режиссер мог видеть зачатки регенерации. Плоть пузырилась и таяла, обнажая новую розовую ткань под ней. Это было свидетельством стойкости бессмертного состояния — напоминанием о том, что, сколько бы ты ни разрушил, жизнь всегда найдет выход.

Режиссер испытывал странную смесь благоговения и отвращения. Он испытал предел человеческой выносливости, и Маркус выдержал все. Но представление еще не закончилось. Публика стояла на краю своих мест, в их глазах отражался мерцающий свет костра, предвкушая грандиозный финал. Режиссер глубоко вздохнул, в его голове проносились мысли о следующем акте жестокости.

Устройство снова сдвинулось, огнемет сменился серией вращающихся лезвий. Обугленное тело Маркуса было поднято, и его искаженная фигура болталась в недосягаемости от сверкающей стали. Сердце режиссера заколотилось от предвкушения. Он еще никогда не пытался совершить что—то настолько... грандиозное? Клинки становились все ближе, их отточенные края шептали обещания скорого избавления от мучений.

Глаза Маркуса оставались открытыми, хотя жизнь в них потускнела. Режиссер практически ощущал, как мерцает его дух, готовый вот—вот угаснуть в безжалостном вихре металла. Лезвия начали вращаться, воздух наполнился высокочастотным воем. Режиссер сделал шаг назад, его ладони покрылись испариной, когда он подал сигнал. Платформа под Маркусом опустилась, и лезвия пронзили его насквозь с тошнотворной легкостью.

Зрители восхищенно вскрикнули, когда тело Маркуса было разорвано на сотни кусков, а вращающиеся лезвия окрасили сцену в абстрактный шедевр из кровавых пятен. Режиссер с замиранием сердца наблюдал за разворачивающейся перед ним сценой. Это был момент чистого, безудержного ужаса, кульминация его самых темных желаний, воплощенных в жизнь.

Торс Маркуса болтался в подвешенном состоянии, его конечности были разбросаны по полу, как ненужные вещи. Лезвия продолжали вращаться, багровый туман сгущался. Медики с пепельными лицами бросились собирать фрагменты, их движения были механическими и отстраненными. Глаза режиссера не отрывались от мрачного зрелища, а в голове бушевало осознание того, что он только что перешел границы шоу и, возможно, своей собственной человечности до предела.

Когда лезвия остановились, на сцену вышло новое приспособление: колоссальная мясорубка, зубья которой сверкали зловещим обещанием. Зрители с нездоровым восхищением наблюдали за тем, как останки Маркуса попадают в зияющую пасть машины. У режиссера сводило живот от влажных, раздирающих звуков, а механический гул мясорубки звучал как мрачная колыбельная. И все же среди этого ужаса мысль о повышении рейтингов была подобна зову сирены, который невозможно игнорировать.

Мясорубка зашипела, превращая Маркуса в пунцовую массу, которая вылилась в поддон. Режиссер испытывал странное чувство отрешенности, а его разум метался в такт повествованию. Он еще никогда не заходил так далеко — превращая бессмертного в буквальное блюдо для зрителей. Команда медиков, теперь уже в фартуках, начала превращать измельченную плоть в жуткий деликатес. Запах железа и меди наполнил студию, резко контрастируя со сладкими ароматами специй и приправ.

Поднос поднесли к краю сцены, и режиссер торжественно объявил:

— Дамы и господа, полюбуйтесь на особое блюдо нашего монументального шоу!

Зрители наблюдали за происходящим, на их лицах играла смесь отвращения и возбуждения.

Режиссер всегда знал, что ключ к успеху «Бессмертных игр» лежит в интерактивности, в том, чтобы дать зрителям почувствовать вкус власти, которую они жаждут. И теперь, в буквальном смысле, они ее получат.

Команда медиков, облаченная в поварские колпаки, приступила к приготовлению макабрического блюда. Они искусно разложили измельченную плоть — жуткое воплощение их самых темных желаний. Глаза режиссера не отрывались от подноса, сердце бешено колотилось, когда реальность его творения обретала форму. Это было уже не просто развлечение — это было своего рода причастие, ритуал, выходящий за рамки того, что считалось «нормальным».

К зрителям вынесли тарелки с деликатесами, и голос режиссера зазвучал на заднем плане, призывая их к угощению.

— Вкусите силу бессмертия! — воскликнул он.

Зрители потянулись к тарелкам, желая стать частью шоу, ощутить прилив сил, связанный с высшим табу.

Сознание Маркуса мерцало в остатках мясорубки. Он чувствовал, как его плоть разрывается на части, но боль стала далеким воспоминанием, когда его разум сосредоточился на ужасе, разворачивающемся перед ним. Видеть, как пожирают его собственное тело, — участь, худшая, чем любая смерть, которую он мог себе представить. И все же среди этой бойни началась регенерация.

Команда медиков работала с новой силой, их движения были точными и методичными, когда они собирали раздробленную плоть и кровь. Маркус чувствовал холодную сталь на своих оголенных нервах, острое жало тысячи порезов бумаги, когда они формировали «блюдо» для зрителей. Режиссер с азартом в глазах наблюдал за тем, как его творение выходит из—под контроля.

Подали первую тарелку: малиновая кашица была аккуратно разложена на фарфоровом блюде. Член аудитории, мужчина средних лет с блеском в глазах, неуверенно откусил кусочек. В зале воцарилась тишина, все взгляды были устремлены на него, пока он жевал и глотал. Сердце режиссера колотилось в груди, словно отбойный молоток, ожидая реакции, любой реакции, которая подтвердила бы его извращенное видение.

Глаза мужчины закатились от удовольствия, и он издал стон, от которого по позвоночнику режиссера пробежала дрожь. Толпа разразилась аплодисментами, энергия в зале сменилась от ужаса до развратного ликования. Режиссер почувствовал странную смесь триумфа и омерзения: его творение кормило тех самых чудовищ, которых он стремился развлечь.

Тарелки передавались по кругу, и каждый кусочек принимался с волнением и трепетом. Режиссер не мог отделаться от чувства отстраненности, наблюдая за тем, как его шедевр страдания поглощается с такой жадностью. Зрители стали частью шоу, участниками организованного им цикла смерти и возрождения. Однако макабрическая симфония, разыгрывающаяся перед ним, уже не была тем захватывающим зрелищем, которое он себе представлял.

Внезапно женщина в первом ряду схватилась за горло, ее глаза выпучились, когда она начала задыхаться и биться в конвульсиях. По толпе прокатилась паника, и сердце режиссера пропустило удар. Ему и в голову не приходило, что бессмертная плоть может быть испорчена, может навредить тем, кто ею полакомится. Он с ужасом наблюдал, как все больше людей падают, их тела корчатся в агонии. Сладкий аромат специй сменился горьким запахом дерьма и желчи.

Медики бросились в зал, пытаясь справиться с хаосом, но было уже слишком поздно. Яд распространился, заражая тех, кто его поглотил. Их кожа начала пузыриться и покрываться волдырями, глаза наливаться кровью. Видение режиссера о власти и контроле превратилось в кошмар, который он сам себе придумал. Он стал кукловодом шоу ужасов, которое обернулось против него.

Крики заполнили студию, когда внутренности людей обратились против них. Животы вздувались и лопались, орошая окружающие сиденья дождем из кишок, крови и экскрементов. Лица зрителей искажались в муках, их рты зияли в беззвучных криках, когда их плоть разрывалась, а тела корчились от боли. Режиссер смотрел на эту сцену, а в голове у него крутились последствия его действий.

Он крикнул, чтобы медики приняли меры, но было ясно, что их опыт в регенерации не сравнится с этим новым ужасом. Зараженные зрители начали подниматься, их глаза стали черными пустотами голода. Они устремились к живым, щелкая челюстями и впиваясь когтями в плоть. Некогда упорядоченная сцена превратилась в бойню отчаяния и ужаса.

Лайла, все еще слабая после пережитого испытания, сумела освободиться от своих оков. Вид преображенных людей вызвал в ней новую волну страха. Она видела худшее из того, на что способно шоу, но это... это было чудовище, превосходящее самые смелые кошмары. Она повернулась к режиссеру, ее глаза излучали гнев.

— Что вы наделали? — закричала она.

Режиссер был парализован, его разум метался, пытаясь понять катастрофический поворот событий. Бессмертная плоть, некогда бывшая символом стойкости жизни, превратилась в оружие безудержного разрушения. Он с ужасом наблюдал, как зрители, наслаждавшиеся силой бессмертия, теперь страдают от последствий его извращенной игры.

Зараженные, чьи тела гротескно распухли и деформировались, повернулись к живым, их движения стали дергаными и нечеловеческими. Медики, вооруженные транквилизаторами и ограничителями, изо всех сил пытались сдержать вспышку, но яд в плоти изменил ход событий. Бессмертные стали чудовищами, а творение режиссера превратилось в хищную орду.

Лайла, забыв о своей агонии перед лицом разворачивающейся катастрофы, искала останки Маркуса. Она должна была спасти его, должна была остановить это безумие. Глаза режиссера следили за ней, в его взгляде отчетливо читался ужас.

Команда медиков сражалась с прожорливой толпой. Их транквилизаторы были неэффективны, регенеративные способности бессмертных боролись с седативными средствами. Некогда упорядоченная сцена превратилась в поле битвы с машущими конечностями и скрежещущими зубами. Режиссер наблюдал, как стирается грань между зрелищем и реальностью, а его творение превращается в хаос.

Пандемия распространялась как лесной пожар, зараженные зрители бежали в город, их крики голода эхом разносились по улицам. Правительство, застигнутое врасплох, пыталось сдержать вспышку. Были введены карантины, но бессмертная плоть жила своей собственной жизнью, собираясь и восстанавливаясь быстрее, чем пули могли разорвать ее на части. Город погрузился в панику: некогда почитаемых бессмертных теперь боялись, как предвестников новой, неудержимой чумы.

Режиссер с ужасом следил за новостями, его руки дрожали, когда изображения хаоса заполняли экраны. Мир еще никогда не видел ничего подобного — бессмертные существа, обезумевшие от боли, пируют на живых. Волнение, вызванное его жутким творением, превратилось в пепел во рту, сменившись горьким привкусом сожаления и вины. Он играл в Бога, а теперь наблюдал, как его творение пожирает мир.

Город был на замке, но это был лишь вопрос времени, когда паника распространится на сельскую местность, затем на всю страну и, в конце концов, на весь мир.

Режиссер думал, что дает людям то, чего они хотят, — вкус власти и бессмертия. Но вместо этого он выпустил проклятие, которое невозможно было сдержать.

И всё же, это было моё лучшее шоу, — подумал режиссёр, поглаживая хрустальный бокал с виски, золотистый свет которого играл бликами на стенах его квартиры. Он медленно сделал глоток, чувствуя, как тёплая горечь разливается по горлу, наполняя тело приятным теплом.

С экрана напротив, встроенного в темно—полированную панель стены, доносились крики, пронзённые сиренами. Город горел. Люди метались в панике, улицы захлёбывались хаосом и страхом. Ещё немного — и этот мир распадётся на осколки, но режиссёр смотрел на это с каким—то болезненным восхищением.

Мягкий свет торшера в углу комнаты делал обстановку уютной, почти интимной, а за занавеской окна виднелись огоньки мегаполиса. Где—то там, за стеклом, его творение разрывалось на части, ломая привычный порядок вещей. Но здесь, в его доме, в этом уютном убежище, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом льда в стакане.

Он откинулся в кресле, ещё раз взглянув на экран.

Шоу должно продолжаться, — мелькнуло в голове, и режиссёр усмехнулся, ощущая вкус триумфа на языке.

Дембельский поезд

НОЯБРЬ 1996 ГОДА

ОКРАИНА ГРОЗНОГО. СЕКТОР «ПРОМЗОНА».

Мы гнили заживо.

Это не метафора. Это запах, который въелся в кожу, в бушлаты, в саму душу. Запах прелых портянок, немытых тел, оружейного масла и сладковатого, тошнотворного духа, который тянуло с «нейтралки». Там, среди битого кирпича и ржавой арматуры, лежали те, кого никто не забрал. И мы дышали ими. Ели с этим запахом. Спали с ним.

Нас забыли.

Взвод охраны мотострелкового полка. Двенадцать человек, брошенных в бетонной кишке полуразрушенного цеха. Двенадцать теней с запавшими глазами и черными от копоти лицами.

Мы перестали быть людьми где-то месяц назад. Мы стали мясом, которое умеет нажимать на спуск. У нас не было имен — только позывные. У нас не было будущего — только следующая затяжка «Примы», от которой легкие сворачивались в узел.

Война здесь не гремела. Она давила.

Тишина была страшнее минометов. В тишине ты слышишь, как шуршат крысы в углу, и тебе кажется, что это ползут «духи» с ножами, готовые перерезать всем глотки. В тишине ты слышишь, как у твоего соседа стучат зубы, не от холода, а от того, что нервы натянуты, как струна, готовая лопнуть.

Каждую ночь мы ждали смерти. Не героической, с криком «За Родину», а подлой, бытовой. Растяжка, которую свои же забыли снять в темном коридоре. Снайпер, который терпеливо ждет, пока ты чиркнешь зажигалкой, выйдя покурить. Или просто нож в печень, пока ты спишь и видишь дом.

Посттравматическое стрессовое расстройство? Это выражение придумали гражданские. У нас это называлось «фляга свистит».

Витёк по ночам разговаривал с мертвой матерью. Татарин Ринат часами чистил автомат, бормоча проклятия на смеси русского и татарского, пока пальцы не начинали кровоточить. Серёга просто сидел и смотрел в стену, качаясь из стороны в сторону, как аутист.

И тут пришел приказ.

Рация, молчавшая неделю, вдруг захрипела, выплюнув сквозь белый шум голос штабного связиста:

— ...борт в четверг... квадрат 40... готовность к эвакуации... дембель, мужики.

Слово «Дембель» упало в сырую тишину цеха, как мина с часовым механизмом. Оно лежало и тикало, отсчитывая секунды до взрыва.

Никто не заорал «Ура». Никто не подбросил шапку. Мы просто переглянулись. В глазах парней я увидел не радость. Я увидел страх.

Мы разучились жить там. Мы умели только выживать здесь.

До четверга оставалось три дня.

Три бесконечных круга ада.

***

В первую ночь исчез Витёк.

Мы спали вповалку на грязных матрасах, прижавшись друг к другу, как щенки, чтобы не сдохнуть от холода. Буржуйка давно остыла.

Утром Витька не было.

Его койка была пуста.

Это было невозможно. Витёк боялся темноты до судорог. Он в сортир ходил с двумя гранатами. А тут...

Его одеяло было сложено по уставу. Ровный кантик, ни одной морщинки. Подушка взбита. Вещмешок исчез.

На тумбочке — чистота. Ни крошки, ни окурка.

— Витя? — позвал кто-то. Голос дрогнул и сорвался.

Мы обыскали цех. Каждый угол. Каждый подвал.

Снаружи, на грязи, припорошенной инеем, не было следов. Минное поле за воротами было нетронутым.

Витёк просто испарился. Словно его стерли ластиком из реальности.

Вторая ночь.

Тишина в цеху звенела. Никто не спал до рассвета. Мы слушали тьму. Мы держали пальцы на спусковых крючках до побеления костяшек.

Но сон — коварная сука. Он навалился под утро, тяжелый, липкий, как обморок.

Я открыл глаза через час.

Лёха-пулеметчик и Ринат. Их не было.

Койки заправлены. Идеально. Страшно аккуратно. Так заправляют в гробу.

Их вещей не было. Их оружия не было.

Остальные молчали. Капитан Зубов, наш ротный, заперся в каптёрке. Оттуда несло спиртом и животным ужасом. Он выл. Тихо, в подушку, но мы слышали.

На третью ночь нас осталось трое.

Я, Серёга и Леший — угрюмый контрактник с пустыми глазами, который прошел, кажется, все войны на свете.

Мы решили не спать.

Заварили чифир — черный мазут, от которого сердце билось о ребра, пытаясь сломать грудную клетку. Сели у выхода, треугольником, спина к спине.

За окнами висел туман. Не чеченский туман. Другой.

Он был белым, плотным, как молоко. Он пах не гарью, а сырой землей, угольной пылью и гнилыми цветами. Он прижимался к стеклам, словно живое существо, пытаясь заглянуть внутрь.

Три часа ночи. «Час волка».

Леший сидел напротив меня. Вдруг его лицо изменилось.

Вечная гримаса боли и напряжения разгладилась. Морщины исчезли. Глаза, обычно мутные, вдруг засияли ясным, спокойным светом. Светом человека, который всё понял.

— Пора, — сказал он тихо.

Он встал.

— Сядь! — рявкнул я, пытаясь поднять автомат.

Мои руки не слушались. Тело налилось свинцом. Я мог только смотреть.

Леший подошел к своему углу. Достал из грязного мешка форму.

Парадную.

Откуда? Откуда здесь, в грязи, парадный китель с золотыми погонами? Белая рубашка? Аксельбант?

Он одевался медленно, торжественно. Застегнул каждую пуговицу. Поправил ремень. Надел фуражку.

Взял в руки чемодан. Старый, фанерный чемоданчик с железными уголками.

Он посмотрел на нас.

— Вы чего сидите? — спросил он. — Опоздаем.

Он толкнул тяжелую железную дверь и шагнул в туман.

— Не пускай его! Там мины! — прохрипел Серёга, преодолевая паралич.

Мы вывалились наружу.

Туман глушил всё. Мы бежали, но не слышали собственных шагов.

Леший бежал впереди. Шлагбаум КПП был поднят. За ним, там, где раньше была разбитая дорога в город, лежали рельсы.

Ржавые, старые рельсы, уходящие в никуда.

И тут земля дрогнула.

Гудок.

Низкий, утробный рев, от которого завибрировали зубы. Так кричит металл, когда он устал.

Из молока тумана выплыл черный нос паровоза. Красная звезда на котле. Пар, пахнущий кровью и махоркой.

Поезд шел бесшумно. Только тук-тук... тук-тук...

Это был не пассажирский. Эшелон.

Теплушки. Деревянные вагоны сорок пятого года, доски посерели от времени и дождей.

Двери вагонов были распахнуты.

Внутри стояли солдаты.

Они стояли плотно, плечом к плечу. Целая армия.

Кто в гимнастерках времен Великой Отечественной. Кто в «афганках». Кто в нашем выцветшем камуфляже.

Бинты. Костыли. Автоматы.

Лица у всех были одинаковые. Спокойные. Бледные. Отрешенные. Они смотрели на нас, но не видели. Они смотрели сквозь нас — туда, где был Дом.

Леший подошел к насыпи. Из вагона к нему потянулись руки. Десятки рук.

Они подхватили его легко, как пушинку. Втянули внутрь.

Он встал в строй. И тут же стал таким же серым и спокойным, как остальные.

Поезд начал набирать ход.

Колеса выбивали ритм: До-мой... До-мой... До-мой...

Мы стояли у насыпи, оглушенные, раздавленные реальностью, которая трещала по швам.

Вагоны плыли мимо.

— Смотри... — прошептал Серёга. Он вцепился мне в плечо так, что я чуть не упал. — Смотри, блядь!

В проеме третьего вагона стоял Витёк.

Он курил, лениво выпуская дым в туман. Его бушлат был расстегнут. На груди, там, где сердце, чернела огромная, рваная дыра. Края раны не кровили — они были сухими.

Витёк заметил нас. Он улыбнулся, мягко, по-доброму, и помахал рукой.

В следующем вагоне был Ринат.

У него не было нижней челюсти. Вместо нее — кровавое месиво. Но глаза улыбались.
А рядом с ним стоял наш ротный, капитан Зубов. Тот самый, который сейчас должен был выть в каптёрке.

Зубов был в парадном кителе. Трезвый. Выбритый. На груди сиял орден Мужества.

Он отдал нам честь.

— Дембель... — выдохнул Серёга. По его щекам, грязным, небритым щекам, текли слезы. — Это наш дембельский поезд, брат.

Он повернулся ко мне. В его глазах больше не было страха. В них плескалось безумное, святое счастье.

— Они не пропали, — сказал он. — Приказ пришел. Для всех нас.

— Серый... они же мертвые! — заорал я, хватая его за грудки. — Это Груз 200, Серый! Это поезд мертвецов! Мы живые! Нам нельзя!

— Живые? — он горько усмехнулся. — Ты на себя посмотри. Ты когда последний раз чувствовал вкус хлеба? Когда тебе было тепло? Когда ты маму вспоминал, а не то, как кишки наматываются на траки?

Он оттолкнул меня.

— Мы умерли, когда сюда приехали. Мы просто забыли лечь в землю. Мы — призраки, брат. А они... они едут домой. По-настоящему.

Поезд ускорялся. Последний вагон уже уходил в туман.

— Я не останусь! — закричал Серёга. — Я не хочу здесь гнить! Я хочу домой!

Он посмотрел на уходящий эшелон.

Бежать бесполезно. Не догнать. У нас нет парадки. У нас нет чемоданов.

Но проездной у нас был. У каждого.

Серёга одним привычным, отточенным движением передернул затвор автомата.

Дослал патрон в патронник.

— Мама, встречай! — крикнул он в туман. Радостно. Как ребенок.

Он приставил черный, холодный дульный срез к виску.

— Поехали!

Выстрел.Хлесткий, как удар хлыста.

Тело Серёги дернулось и мешком рухнуло в мокрую, холодную грязь. Кровь брызнула на мои сапоги — горячая, живая.

Но я не смотрел вниз.

Я смотрел туда, где исчезал поезд.

Из тумана, словно материализовавшись из воздуха, выбежала фигура.

В парадной форме. В фуражке. С чемоданом в руке.

Серёга.

Он бежал легко, не касаясь земли. Он смеялся.

Последняя дверь последнего вагона была еще открыта. На подножке стоял парень в тельняшке — брат Серёги, погибший год назад при штурме вокзала в Грозном.

Брат протянул руку.

Рывок.

Серёга впрыгнул на подножку. Он обернулся, нашел меня взглядом и весело, по-хулигански подмигнул.

Туман сомкнулся. Стук колес затих.

До-мой... До-мой... До-мой...

И тишина.

Я остался один.

Один посреди разрушенного завода, на окраине мертвого города.

Серый туман начал рассеиваться, открывая реальность: грязь, воронки, ржавую арматуру.

Никаких рельсов не было.

Я посмотрел на тело у моих ног. Серёга лежал лицом в луже, раскинув руки. Он улыбался. Даже с дырой в голове он выглядел счастливее, чем я за всю свою жизнь.

Он успел.

Я сел на холодный бетонный блок. Достал сигарету. Руки не дрожали.

Я посмотрел на свой автомат.

В магазине тринадцать патронов.

Тринадцать шансов купить билет.

Следующий поезд будет завтра ночью. Я знаю.

Главное — не проспать.

Я передернул затвор.

Ведь домой хочется всем.

Автор: Грициан Андреев.