Альманах Кристины Лермонт
Оглавление:
Цветы жизни
16+
За час до полудня особое егерское звено дошло до опушки леса.
— ...а что они сами сюда не ходили? Ну там, вилы-факела, как они обычно это решают.
— Префект сказал «я плачу налоги, из которой егерям начисляют зарплату, и делать за вас вашу работу не собираюсь».
— Умные какие все стали.
— Деревенские рассказывали, что в этом лесу медведи срать боятся… Да чего смеетесь-то: раньше медвежьи кучи находили, следы были. А сейчас нет. Зверь ушел, птиц нет. Ни белки, ни жука — мертвый лес.
— Может искать получше надо было? Или всех перестреляли. Им волю дай, так всё зверьё перебьют.
— Не, говорят лет пять назад ещё лес нормальный был. Раньше люди, бывало, пропадали, ну, кто глубоко в чащу зайдет, а так все тихо. Ну сгинул и сгинул: волки задрали, или медведь. А потом звери исчезли. Только люди пропадать не перестали. В лес уж и не ходят давно, разве что корова или коза по недосмотру пастуха сгинет. Ну намнут ему бока, дело этим и кончится. А вот к жатве начали младенцы пропадать в полях. Возьмет женщина младенца, отвернется — а он пропадет!
— Точно не волки? Не второй ли Жеводанский у нас тут?
— Народ не дураки, стали собак в поля брать. Злые к зверю псины, хорошие. Так ещё трое младенцев пропали, псы даже ухом не повели. А вот у Адели ребенка под землю утянуло прямо на её глазах.
— Адель… Это та, которая в деревне у колодца воет, помешанная?
- Так точно, командир. Аккурат после того случая и тронулась. А сумасшедший что рассказал, так делить на десять надо.
Стоило деревьям сомкнуться поплотнее, как разговоры мгновенно стихли. Все ждали команды егермейстера.
— Последний ребенок пропал недавно, так что может быть ещё жив. Прочесываем лес, ищем всё странное, подозрительное, любые следы, обрывки ткани.
Все, как один, кивнули.
— Что за тварь пока непонятно, так что будьте готовы ко всему. Может оборотень, может змей летучий, может червь подземный. Дикого зверя стреляем на поражение сразу, в случае нападения — свисток и отступление назад до прибытия подмоги. Все свои позиции помнят, инструкции знают?
— Обижаете, командир.
Звено растянулось на половину расстояния видимости и принялось неторопливо прочесывать куст за кустом. Кроме трухлявых пней, прошлогодней гнилой листвы и жёлудей ничего не попадалось. Пахло грязью, змеями и трухой.
Чем глубже в чащу, тем становилось прохладнее. Клочки тумана в низинах не рассеивались, даже когда через них проходили, форма отсырела, под ногами чавкал толстый лоснящийся мох. Ни ветра, ни свиста птиц, ни жужжания мошкары...
— Ребенок! — донеслось до егермейстера справа.
Словно в подтверждение, раздался скрипучий плач и хныканье.
— Стой! Жан, не трожь его!
Егермейстер дунул в свисток, призывая звено, и бросился к Жану. Тот уже склонился над чем-то белеющим в траве.
— Арман, это ж младенец!
— ...Жан, назад!
— Он же замерзнет!
Егерь накинул на ребенка свой шарф и подхватил его на руки; тот внезапно визгливо заблажил на весь лес, да так, что Жан на какой-то миг оглох.
— Брось его!
— Что?
Младенец не прекращая верещал так, что аж посинел от натуги.
— Бросай!
Жан посмотрел на ребенка как раз в тот момент, когда синюшная голова раздулась и лопнула.
Подбежавшее звено с ужасом смотрела на тело малыша со спины которого до земли свисали белёсые нити. Жан вскрикнул, уронил младенца, и принялся стирать с лица лилово-гнойные ошметки и брызги.
— Дрянь какая… — пробормотал Жан. — Как к земле прирос, отрываться не хотел... Дайте умыться.
Липкая слизь с трудом отставала от кожи и волос, оставляя зеленоватые пятна; с защитного костюма же убираться она не хотела категорически.
— Будьте наготове, — предупредил егермейстер. — Эмиль, осмотри.
Один из егерей достал длинные перчатки, надел специальную маску и подошел к телу.
— На вид младенец трех-четырех месяцев отроду, мужского пола, без видимых патологий, — отрапортовал Эмиль, разворачивая кожаный сверток. — Соберу материал...
Егерь едва приподнял тело младенца, как тот лопнул пополам, выбросив черное пылевое облако.
— Газы! — отрывисто бросил егермейстер и через пару мгновений отряд был экипирован.
Кроме Эмиля.
Он надрывно кашлял, выронив инструменты, зацарапал горло, лицо. Один из егерей кинул ему свою флягу воды, но после влаги Эмилю стало хуже. Его лицо покраснело и опухло, дыхание стало сиплым, а изо рта пошла желтая пена.
А затем Эмиль поднял с земли скальпель и вонзил его себе в глаз. Раздался хруст, но не пролилось ни капли крови.
Вторым взмахом он перерезал себе горло и рухнул прямо на труп младенца.
— Что бы ни случилось, защиту не снимаем, пока не выберемся из леса. Всем ясно?
В ответ Жан упал.
Противогаз с него стянули; пятна на лице Жана затягивали белесые нити.
Отряд, лишившийся двоих меньше чем за пять минут, оцепенел. Первым пришел в себя егермейстер.
— Мишель — тела сжечь. Звено — вторая позиция.
Масло вспыхнуло мгновенно и по лесу разлился запах горелого мяса. Огонь с удивительной скоростью пожирал трупы; те съёживались, пузырились и чадили. Несколько минут звено, стоявшее в круг спина к спине молча смотрело на огонь, пока он не превратился в голубые язычки, пляшущие над черными комками.
- Далеко не заходим. Младенцев не трог...
Из огня донеслось хныканье и тонкий плач.
Один из егерей отшатнулся назад; раздался сухой хруст.
— Командир… тут кости.
При помощи штыков егеря быстро освободили от листвы человеческий скелет: словно начисто кем-то обглоданный и иссушенный. Кое-где между рёбер лежали комки корешков, похожие на белых червей.
— Скелет целый, следов зубов нет: значит, не волки и не большое чудовище. Следы плоти и одежды отсутствуют… Их раздели перед смертью?
— Не, вон пуговица валяется, тут кольцо в кисти… Это их пожрало так ювелирно.
Костер взвизгнул и затих окончательно.
— На месте медведей я бы тоже боялся сюда ходить, — один из егерей указал на дерево. Складки коры были похожи на сморщенное сдвоенное личико безглазого ребенка.
— Тьфу, дрянь, — согласился с ним напарник и ткнул в дерево штыком.
Деревянный младенец завопил. Из укола во лбу потекла красная смола и запузырилась в трещине, перерезавшей голову младенца символическим ртом.
— Огня! — скомандовал егермейстер.
Смола полыхнула.
— Ничего не трогаем! — предупредил Арман. — Пройдем до середины и возвращаемся.
Теперь звено двигалось почти на расстоянии вытянутой руки и напряженно вглядывалась в темнеющий лес. Дышать в противогазах было всё труднее, запотевали глазницы.
В какой-то момент Арман наступил на что-то мягкое и, не удержавшись, опрокинулся навзничь.
— Вы в порядке, командир?
— Подходите осторожно! — предупредил Арман, чувствуя, как что-то не дает ему подняться. — Приготовьте штыки.
Егермейстер попытался рывком встать, но ему удалось приподняться лишь на ладонь. Звено сработало слажено: несколько взмахов штыка — и Арман был освобожден.
Плачущие звуки ещё долго не затихали в ушах егерей.
— Это что за зверь такой? — с одного из штык-ножей упала младенческая кисть, и распалась на слизь и комки от удара о землю.
— Это не зверь…
Листва вокруг шевелилась, и из-под неё выглядывали белые шляпки, похожие на шампиньоны.
— Это грибница!
Весь лес словно всколыхнулся. Шляпки грибов взметнулись детскими ручками, и на деревьях начали прорезаться такие же младенческие личики с трещинами-ртами.
— На выход! — скомандовал егермейстер. — Головы и тело не трогайте, там споры!
Лес наполнился криками и хныканьем.
Грибница приподнялась под листьями; один из егерей запутался и упал на одно колено; маленькие ручки тут же сорвали с него противогаз и притянули к земле. Кинувшегося ему на помощь ждала та же участь — стоило только наклониться, замешкаться — ноги опутывало, перчатки и противогаз срывались.
Егеря прорывались прочь, разрубая мицельные сети. Личики на деревьях истошно кричали, из земли начали показываться молчаливые личики херувимов с зубастыми ртами. Ручки хватали за штанины и сапоги, тянули к головам; те лишь бешено вращали подслеповатыми мутными глазками и клацали зубами.
— Кэп, сзади!
Егермейстер ловко орудуя коротким клинком, очистил пространство вокруг себя.
— Первая позиция! Огня!
Пять человек встали в круг, спина к спине. Мишель ринулся вперед, дорожками разливая масло. Вспыхнул запал.
— Масла на долго не хватит, командир!
— Уходим!
Огненные стены взметнулись, поджигая маленькие ручки. От пляшущего пламени казалось, что лица на деревьях гримасничают.
Остатки звена тяжело дыша брели к выходу, тревожно вслушиваясь в каждый шорох спереди. Погони не было, но что-то не давало командиру покоя.
Арман по наитию оглянулся. На обратной стороне оставленного позади бревна обнаружились наросты-младенцы, которые уже раздулись...
— Рассыпаться! — скомандовал егермейстер, и ошметки слизи залепили глазницы его противогаза. Серое облако спор взметнулось вверх и начало расползаться. Что-то звонко лопнуло и даже сквозь защитный костюм Арман почувствовал жар и крики.
Звено распалось и рассыпалось прочь от этого смертоносного облака, и вскоре их голоса растворились в давящей тишине.
Арман выбежал из леса, и только тогда сорвал с себя противогаз, жадно хватая воздух. Низкое вечернее солнце приятно нагрело кожу.
Егермейстер закашлялся, стащил ненавистный защитный костюм со следами человеческих зубов, бросил в кучу к нему сапоги и перчатки. Обычно настолько загрязненную форму уничтожал Мишель, но судьба огненосца была туманна.
Мужчина сориентировался по солнцу, и неспешно побежал к городу. По его расчетам он должен был добраться до захода. Голова кружилась, от пережитого мутило.
— Да что за звери! У частокола выбросили, как мусор, чуть ли не в сугроб... Девочки, идите сюда! Тут ребенок!
Младенец в руках женщины заплакал.
— Боженьки, да ты весь посинел от холода…
Первый улей
Сезон дождей заканчивается, и огромные куколки на стволах деревьев наконец-то трескаются.
Первым вылез К-кч, торопливо расправляя прозрачные крылья. Времени мало — пара десятков солнц на размножение, и чуть больше на поиски новых морф. Самки вылезли раньше, и их феромоновый след уже висит в воздухе.
Может, в этот раз К-кч повезет?
Он обсыхал, и хитиновая оболочка наливалась — увы, снова — бурым. Затвердевшие хелицеры выглядели грознее предыдущих, но недостаточно. Выиграй он последнюю борьбу за останки павшего — его морфа приобрела массивную голову, или спинные выросты. Но соперник оказался неожиданно сильнее.
К-кч повернул глаз в сторону кокона брата — Ке-це всё ещё был внутри.
Вдруг он не вылупится, и его можно будет съесть? Все его морфы за три сезона были успешными, в отличие от К-кч.
Пока он размышлял, нимфа под полупрозрачной оболочкой заворочалась, расширяя трещину на коконе и выпуская Ке-це.
Этот сезон размножения снова за ним. Четвертая пара лап, ветвистые антенны, зазубренный ротовой аппарат не останутся без внимания.
К-кч с завистью щелкает тонкими хелицерами, наблюдая, как хитин Ке-це переливается цветами неба, листвы и ягод.
— Откуда? — щелкает он, не надеясь на ответ. Удачливые жуки не раскрывают своих секретов, и брат молчит.
***
Десять солнц проходят быстро, и, как всегда для К-кч — в одиночестве. Конечно, самка может выбрать для потомства цветной панцирь, новые крылья, длинные конечности… О, дайте ему хоть что-то из этого!
От вернувшегося Ке-це пахнет погашенными феромонами. Его спаривание явно удалось, и К-кч бессильно скрежещет.
— Плохой сезон? — спрашивает Ке-це.
К-кч не отвечает.
Они долго смотрят в небо, где резвятся последние пары.
-— В следующем повезет, — скрипит Ке-це.
-— Я — “крайнее яйцо”, — шипит К-кч, яростно распахивая надкрылки.
В ответ Ке-це успокаивающе жужжит:
— Мы одной кладки, К-кч. Я помогу тебе. Покажу путь к Первому Улью.
От удивления К-кч замолкает.
Первый Улей, из которого вышли все морфы, откуда начался великий миграционный цикл — да, это может объяснить невиданные преображения Ке-це.
***
Почти десяток солнц ушло с начала пути. Признаков Улья не было, и К-кч нервничает.
На новой территории он успешно поймал пару крупных жучков — на случай, если Ке-це ошибся с Ульем или дорогой. Брат не претендовал на добычу, что радовало К-кч — если ему повезет отрастить такой же красивый вырост на голове, как у съеденных, в следующем сезоне размножения у него будет меньше конкурентов.
— Вот он! — неожиданно стрекочет Ке-це, указывая в овраг.
Антенны К-кч ничего не улавливают, и он разочарованно шипит:
— Нет феромонов Улья!
— Чтобы не нашли.
— Тогда как это сделал ты?
— Дрался. Свалился.
— А если это не Первый Улей?
Ке-це тщательно трет антенны новыми конечностями, замирает на несколько мгновений и переливисто стрекочет.
— Окажешься внутри — поймешь. Это может быть только Он.
К-кч сомневается, но ступает на край оврага и съезжает вниз.
— Оставь немного на потом, — предупреждает Ке-це. — Впереди много сезонов размножения.
— Веди.
— Ищи сам. Я съел двух побежденных. Мне хватит новых морф.
На дне ущелья лежит покрытое мхом огромное треснувшее… яйцо? Камень?
К-кч скользит в трещину мимо несъедобных лиан, свисающих с потолка, мимо ложного светляка (К-кч сковыривает его, но тот с хрустом гаснет в его лапе), по длинному узкому ходу к манящему свету...
Под лапами хрустят прозрачные оболочки — яиц? Может, это верный путь?
На стенах ещё видны остатки коконов, и К-кч наугад бьет рядом. Пластинка сминается, и он поддевает её и отбрасывает в сторону.
Да, Ке-це был прав — это не могло быть ничем иным, кроме Первого Улья.
Перед К-кч сокровище. Целые ряды крошечных морф: ярких, многокрылых — таких он не видел ни у кого!
Ещё несколько десятков ударов и К-кч впадает в экстаз: диковинных жуков тут больше, чем он ел за все свои циклы. О, следующий сезон размножения станет его!
Педипальпы едва успевают заталкивать их в его ротовое отверстие, но К-кч этого мало. Он хочет стать лучше всех! Он хочет большего!
И следующие отсеки Улья приносят ему подарок: ряды огромных куколок. Они твердые, и слабые лапки скользят по ним, но упорство дает свои плоды: одну К-кч всё-таки вскрывает. Внутри нимфа с мягкой бледной оболочкой, нежной, ещё не до конца созревшей, чуть твердой внутри, но К-кч вгрызается в неё.
Теплая, плотная, сытная, сочная.
К-кч поедает её, и засыпает, поедает и засыпает, пока воздух вокруг не меняется.
Время делать новый кокон. Время становиться лучше.
***
Едва выпав из куколки, К-кч не ждет, пока новая оболочка обсохнет, затвердеет и наберет цвет. В этот сезон размножения он не потеряет ни мига!
Но самки разочарованы новой морфой К-кч.
— Всего четыре лапки?
— Мягкий и бледный.
— Безусый! Безглазый!
Хитин всё не твердеет и болит от солнца. Приходится прятаться, чтобы не привлекать внимания соперников. Найденная падаль не прокусывается, зато новые лапки с выростами на концах, казавшимися бесполезными, могут проникать в раны и вынимать вкусные внутренности.
Ничего. К-кч привык к неудачам. Он справится.
Осталось лишь дождаться нового сезона дождей.
Господне чудо
Он спрятался в ванной, включил душ и от обиды разревелся.
Болели руки, болели натертые плечи, но ещё сильнее болело в груди; перекрывая воздух, заставляя задыхаться горела огнем обида. В голове ещё звучал мерзкий голос:
«Заплатить? Да от твоей работы больше вреда, чем пользы! Пшел вон, пока я собак не спустил, попрошайка!»
Заизвесткованная лейка шипела и булькала — горячую воду им перекрыли ещё вчера. Пришлось выкрутить до упора синий кран. Грязную спину и руки обожгло холодом.
«Уж лучше бы воровал. Хоть за дело бы гоняли».
Он плакал и злобно, до ссадин оттирался разлезшейся мочалкой, вымещая на себе бессильную ярость.
Когда он продрогший до судорог, вышел из душа, его сумку уже распотрошили.
— Бватик, а ты пвинёс кушать?
Он взглянул на маленького потрошителя сумок, вытирающего засаленным рукавом «заячью» губу, и сел на пол рядом.
— Сегодня нет. Я сейчас ещё схожу.
«И вчера нет. И завтра нет. Нет больше той свалки за магазином. Вот как тебе это объяснить? И сил пахать задарма у меня тоже не осталось».
— Ты не забовел? Не надо как мама, бватик.
— Не заболел, мелкий. Иди сюда. Всё хорошо будет. И мама выздоровеет, и я принесу вкусненького, и игрушки куплю тебе.
«Не будет», — думал он, обнимая младшего, — «мама не выздоровеет без молитв, молитв не будет без денег, денег не будет без работы… даже если бы мне честно платили, я бы всю жизнь работал только на одну молитву, и остался бы должен после смерти.
Хорошо было бабушке в детстве, до того, как Колодец пересох, и всем можно было просить Бога».
— Пойду за едой. Не докучай сильно маме. И с плитой не играйся.
Братик серьезно кивнул и направился к двухколёсному грузовику на веревочке. Сегодня вместо привычного драного зайца в кабине сидел булыжник.
«И зачем Богу деньги?»
Он спускался по отполированным мраморным ступенькам, с пылающими от стыда и гнева щеками.
Жрецы в расшитых золотом мантиях только рассмеялись на его предложение хоть как-то отработать молитву для матери, высокомерно отчитали его, словно последнего попрошайку, и брезгливо выставили за дверь.
«Жрецы всегда подносят Ему золото, благовония и ритуальный хлеб. Может, потому Бог обессилел, и не может теперь ответить на все молитвы?»
В последний десяток лет бог изрядно ослабел, и стоимость чуда возросла — слишком много было желающих и слишком мало чудес жрецы могли дать страждущим.
Бог всеблаг и всемилостив, но он теперь уже не в силах спасти всех. Но кто спасёт своих чад, если не Господь?
«Некому нас спасти...»
Домой мальчишка вернулся глубоко за полночь, специально растягивая время, чтобы не застать бодрствующего голодного братика. Тот мирно спал в изножье постели матери, посасывая палец, за что его часто ругала мать.
В тусклом свете на кухне блеснула лужа. Убираться сил уже не было.
«Само высохнет.»
Пустая сумка упала рядом со стулом.
«Ещё в пяти местах отказали. Сколько я ещё так продержусь? А мелкий? Я не потяну его… один. Умру я — умрёт и он. Умрет мать — умрем мы оба».
Над одинокой лампочкой забился мотылёк, пуская по пустым стенам рваные тени.
«Мне нужно чудо...»
Он кинул взгляд на темную комнату, прислушался к хриплому дыханию матери и вышел.
— Господи, я дам тебе силу… Я прошу лишь чудо. Пожалуйста, Господи!
Шепотом, на коленях он молился в ванной, сжимая нож в соленых от слеза и пота ладонях, молился так истово, как только может ребёнок, у которого не осталось никакой надежды.
«Я не знаю правильных слов, но если Бог всеведущ, он должен слышать каждого из нас.»
— Боже, я дарую тебе самое ценное, что у меня есть, всё, что дает мне силы жить. Возьми эту силу, помоги моей матери выздороветь, Господи!
Руки дрожали, и за пеленой слёз он ничего не видел.
— Простите меня… Простите меня все.
Неточеный кухонный нож на миг перестал дрожать, и с размаху опустился на горло.
Рукоять звякнула о ванну.
— Я спасу нас. Я всех нас спасу! — шептал он, слепо ударяя раз за разом. Хрящи горла и грудины страшно хрустели. Запах железа смешался с запахом крови.
— Так надо. Прости… прости меня, — шептал он, зажмурившись, не в силах смотреть в широко распахнутые в агонии глаза брата.
На ватных ногах, качаясь, словно пьяный, размазывая по щекам кровь и слёзы, он зашел в комнату, и впервые, за последний год, не услышал неровных хрипов с кровати. Мать дышала тихо и спокойно.
«Боже милостивый… Спасибо! Спасибо тебе!»
Вода в ванной уходила неохотно, убаюкивающе покачивая почти отпиленную голову.
«Только бы успеть отмыть ванну. Маме не нужно видеть это».
Руки всё ещё дрожали, но уже от счастья.
«Боже, а с тобой приятно иметь дело...»
Автор: Кристина Лермонт.