Альманах Марины Фокиной

Invisiblefan·20 Nov 2024

Оглавление:

Сладенькая моя

Катя любила ужастики и фильмы про инопланетян. Но всегда возмущалась, когда по сюжету в человека вселялся дух или инопланетный разум, а окружающие довольно долго этого не замечали. Она растолковывала подруге Вике:

– Ну как сценаристы этого не понимают! И режиссеры! Вот я живу со своей бабушкой 12 лет. Неужели, если в бабулю кто-то вселится, я не замечу? Ведь есть куча, куча мелочей, про которые ни сущности, ни инопланетяне не знают. Ну скопируют они голос, походку, даже память себе приберут. Но мелочи-то!

Вика, в общем, не возражала. Но сама таких фильмов боялась, поэтому могла обсуждать вопрос лишь теоретически. Да и не хотелось спорить с Катей. Они дружили с первого класса, и Вика все эти пять лет знала, что Катя умнее. Зато она – красивее. Поэтому Вика соглашалась, а сама смотрела исключительно комедии, мультики и кино про красивую любовь.

Катя пришла из школы и села за уроки. Почему-то ей было не по себе, хотя вроде всё совершенно как обычно. Бабушка ушла по каким-то своим делам, поэтому дома было тихо: не играл старенький музыкальный центр, по которому бабушка слушала радио, не бубнил телевизор. Внезапно раздался знакомый звук, но настолько короткий, что Катя не успела его распознать. И буквально тут же – голос за спиной:

– Катюша, я дома, скоро обедать будем!

Катя подпрыгнула от неожиданности. Точнее, сразу от трех неожиданностей. Во-первых, бабушка никогда не называла её уменьшительно-ласкательными именами. Только Катей. Когда сердилась – Катериной. Во-вторых, она совершенно не слышала, как пришла бабушка. А в-третьих, – причина, по которой она этого не услышала, была очень уж странной.

Вика всё время шутила, что Кате очень повезло с бабушкиной привычкой к дверному ритуалу – так это называли в семье. Когда-то, когда бабушка была маленькой девочкой, в их квартиру забрались воры и вынесли всё подчистую. С тех пор у бабушки была фобия. Или мания. Или и фобия, и мания вместе, Катя никак не могла определиться. В общем, на входной двери у них было пять разных замков. И еще огромная тяжелая щеколда. И когда бабушка откуда-то возвращалась, не услышать ее было просто невозможно. Потому что сначала она отпирала все замки снаружи, а потом запирала – изнутри. Напоследок с грохотом задвигая щеколду. Поэтому любые Катины шалости сходили той с рук: к моменту, когда дверной ритуал заканчивался, внучка становилась примерной девочкой. Успевая не только прекратить все шалости, но и ликвидировать их последствия.

Всё это молниеносно пронеслось у Кати в голове. Она поняла, от чего ей было не по себе: когда она пришла из школы, дверь была заперта всего на один замок. И Катя автоматически закрыла дверь на него же. Хотя обычно тоже старалась соблюдать бабушкин ритуал. Но бабушка! Мало того, что использовала всего один запор, когда ушла. Так и сейчас ничего не закрыла. И задвижку не задвинула. Вот Катя её и не услышала. А короткий звук, который она не успела распознать, – щелчок того единственного запора, на который и бабушка, и она сегодня закрыли дверь.

Катя поняла, что ей страшно оборачиваться. Впрочем, девочкой она была не только умной, но и храброй. Поэтому решила, что бояться совершенно нечего, ведь инопланетяне и другие всякие сущности – это выдумка. А её бабушка просто почему-то забыла про замки. Может, склероз? Или… Катя лихорадочно вспоминала слово… А, деменция!

Когда она, наконец, обернулась, бабушки в комнате уже не было. А из кухни плыли ароматы борща и жареной курицы. Катя сглотнула слюну. Ладно, сначала обед, потом уроки. И, кстати, заодно она сейчас аккуратно попробует выведать у бабушки, почему та перестала соблюдать свой дверной ритуал.

Заходя на кухню, Катя уже открыла было рот, чтобы спросить про дверь. И не спросила. И рот закрыла. Рукой. Потому что чуть было не закричала. Уже, пожалуй, не от неожиданности. А от самого настоящего страха.

До пенсии бабушка много лет проработала поваром в ведомственном санатории. Поэтому к гигиене относилась очень строго, пытаясь привить эти привычки и своей дочери – Катиной маме, и внучке. Те старались, но с переменным успехом. У бабушки же процесс был отлажен, как часы. При входе на кухню, справа от двери, на специальной вешалке висели белая косынка и фартук. Над вешалкой – небольшое зеркало. Отработанным за годы движением бабушка повязывала косынку – так, чтобы ни один волосок не торчал. Смотрела на себя в зеркало. Надевала фартук. Мыла руки с мылом. И только после этого приступала к готовке.

Сейчас же она стояла у плиты в уличном платье. Без косынки и фартука. И задним числом Катя вспомнила, что не слышала звука льющейся воды. В их старом доме трубы тоже были старые, поэтому о гигиенических процедурах кого-то одного была осведомлена вся семья. Значит, сразу три немыслимости. Бабушка не переоделась из уличного в домашнее. Не надела фартук с косынкой. И не помыла руки!

Катя так и застыла в дверях кухни, лихорадочно соображая, как поступить. В этот момент бабушка обернулась, улыбнулась внучке… Облизнула ложку, которой помешивала борщ. Сказала: «Нет, ещё не согрелся». И продолжила помешивать.

Это переполнило чашу странностей. Катина бабушка так не поступила бы никогда. Для супов – только половник. Пробовать – только чистой ложкой, которую потом сразу мыть. Да и не пробовала бабушка еду. Зачем? Приготовление всех блюд, любимых домочадцами, давно было доведено до полного автоматизма.

Катя что-то пискнула, развернулась и бегом кинулась в прихожую. Не расшнуровывая надела кроссовки, мимолётно порадовалась, что дверь закрыта только на один замок… Пулей выскочила в общий коридор, проскакала по лестнице и понеслась к Вике, которая жила в соседнем доме.

– Вот. То есть, Вичка, это не моя бабушка. Не моя. Это кто-то другой. И что мне теперь делать – я не знаю.

Катя закончила рассказ о бабушкиных пугающих странностях и разрыдалась. Вика утешала подругу, гладила по голове, бормотала что-то успокаивающее. А сама пыталась найти причину всему, рассказанному подругой. Самым реальным объяснением была болезнь.

– Альцгеймер!

Вика торжествующе улыбнулась.

– Я смотрела кино про старика, у которого была эта болезнь. Ревела весь фильм. Он там всё забыл, и как слова писать, и как читать. И пописать пытался не в унитаз, а в холодильник.

Катя вспомнила, что тоже первым делом подумала про деменцию. Стали искать в интернете, что это за болезни и как проявляются. Увы, статьи подруг разочаровали. Точнее, с одной стороны, бабушкины странности вполне вписывались в картину этих заболеваний. Но с другой – они не появлялись ураганно, разом. И характер, и привычки менялись постепенно. А не за полдня. Ведь утром, когда Катя уходила в школу, бабушка была совершенно привычной.

– Боюсь идти домой… Может ты со мной пойдешь, а?.. И ночевать останешься?

Вика растерялась. Конечно, они с Катей периодически ночевали друг у друга. И её родители точно бы не стали возражать, равно как и Катина бабушка. Вот только… Вика даже самой себе боялась признаться, как испугал её Катин рассказ. И как пугала перспектива оказаться ночью рядом… Да непонятно, с кем рядом. И ей пришел в голову другой вариант.

– А давай лучше ты у меня останешься, а?

Катя вздохнула.

– Не получится. Во-первых, у меня нет ни тетрадей, ни учебников на завтра. А во-вторых… Если это всё же бабушка… Она же волноваться будет, куда я пропала.

Вика легкомысленно отмахнулась:

– Так давай позвоним! Звонить же не так страшно?

И тут же осеклась. Позвонить было некуда. Потому что мобильным Катина бабушка не пользовалась по принципиальным соображениям. Домашнего не было. По всем своим делам она по старинке ходила ногами. А если уж звонок был необходим, брала телефон дочери, зятя или внучки. Катины родители в командировке, Катя у неё, значит…

– Некуда звонить.

Тяжкий Катин вздох подтвердил Викины догадки. И ей пришлось делать нелёгкий выбор. Было очень стыдно перед подругой. Но и страшно – тоже очень. Одно дело – в уюте родной квартиры пытаться докопаться до причин странного поведения Катиной бабушки. И совсем другое – оказаться с ней на одной территории. А значит, со всеми этими странностями тоже.

Вика была хорошей подругой. Поэтому единственное, что она выторговала, – посидеть у неё до вечера, пока родители не вернутся. И уже после этого двинуться выяснять, что там происходит с Катиной родственницей. Катя согласилась – даже с некоторым облегчением. И до «часа икс» они прекрасно проводили время. Пообедали, сделали уроки, посмотрели очень смешную комедию.

Викины родители без вопросов отпустили дочь к подруге. И пришлось идти. Хотя у обеих было ощущение, что к каждой ноге гирю привязали. Долго стояли перед Катиной дверью, собираясь с мыслями и силами. И вдруг дверь распахнулась.

– Катенька! Викуся! Сладенькие вы мои! Наконец-то!

И Катина бабушка, переступив через порог, обняла обеих девочек и буквально втащила их в квартиру. Вика заледенела. Кате больше не нужно было объяснять ей, что с бабушкой что-то не то. Потому что та бабушка, которую Вика знала, ни слов таких не употребляла, ни обниматься не лезла. Да. Что-то сильно не то. И пока она соображала, не рвануть ли обратно домой, бабушка-небабушка уже закрыла дверь. На все замки и на щеколду. И улыбнулась девочкам:

– Ну что, сладенькие? Кушать пора?

Обе синхронно замотали головами. Катя с трудом выдавила:

– Спасибо, бабушка, мы поели у Вики. Пойдём готовиться, у нас завтра две контрольных.

Пожилая женщина, которую язык не поворачивался называть теплым и родным словом «бабушка» усмехнулась:

– Ну идите-идите… Кушать-то я сама собралась… А вы идите… Пока…

И, развернувшись, отправилась в сторону кухни. А Катя с Викой бросились в Катину комнату и закрылись на задвижку. Благо, она с каких-то давних времен осталась. Катя про неё и не вспоминала, от кого запираться-то? И вот – пригодилась.

Девочки уселись на диван в обнимку. Никаких контрольных у них не планировалось, да и не полезла бы сейчас учёба в голову. Надо было решать, что делать. Но ситуация выглядела настолько дикой, что ни одного разумного решения в голову не приходило. Так и сидели молча. Самая разумная идея – позвонить Катиным родителям – ещё днем показала свою полную бесперспективность. Абоненты оказались вне зоны действия сети. Что и неудивительно – оба были археологами и мотались по таким местам, где связи, в принципе, быть не могло.

Вдруг с кухни раздались какие-то звуки. Гортанный напев под странную и почему-то завораживающую мелодию. Подруги прислушались. И Катя как-то обреченно выдохнула:

– Вичка… ЭТО ещё и поёт…

Катина бабушка не обладала ни голосом, ни слухом, петь не умела и вообще считала почему-то это занятие греховным. Хотя воцерковленной и не была. О! Церковь! Катино лицо просветлело:

– Вик, надо в церковь! Может, это одержимость какая-то, а? А священники вроде бы умеют эту саму одержимость лечить.

Вика нервно хихикнула:

– Ага, я даже помню, как это называется – экзорцизм. Помнишь, ты кучу фильмов про это смотрела и все мне пересказывала?

Катя помнила. Её смущало, что бабушка, при всех странностях, ведет себя вроде вполне мирно, а герои, одержимые духами или бесами, вредили и другим, и себе. Но… Может, в бабушку вселился какой-то добрый дух? Какой-то другой, но доброй бабушки?.. И всё не так страшно?

Не успела она додумать эту глупую, но такую утешительную мысль, как на кухне что-то упало с громким стуком. А дальше послышалась такая витиеватая матерная тирада, в которой Катя с Викой – девочки из хороших семей – даже не все слова поняли. Не сговариваясь, они вскочили и начали оглядываться по сторонам. Взгляды обеих остановились на комоде. Не антикварный, но винтажный предмет мебели был красивым, и при этом – тяжёлым и громоздким. Девочки на себе испытали действие адреналина: страх и волнение были такими, что они довольно быстро придвинули комод к двери, даже не запыхавшись.

На кухне всё смолкло. Они с напряжением прислушивались к шагам в коридоре, но тех так и не последовало. А вот стук в дверь – последовал.

– Сладенькие, я спать… Долго не сидите. И не ложитесь на краю, а то волчок придёт, за бочок укусит…

Почему-то слова детской колыбельной вызвали ужас. Может, не слова, а тон?.. Или злорадный смешок, который последовал за этими словами?.. Так или иначе, спать ни Катя, ни Вика не собирались. Они, дрожа от страха, пытались разработать план побега. Точнее, максимально безопасного ухода из Катиной квартиры.

Постановили так. Дождаться, пока странное существо уснёт. Катя надеялась, что хотя бы в этом привычка, точнее, особенность, её настоящей бабушки не изменилась, – та очень громко храпела. Так вот, по храпу понять, что та спит. Максимально бесшумно отодвинуть комод и открыть все замки на входной двери. И бежать. А Викиным родителям объяснить, что… Ну, это они придумают. Главное – выбраться из ловушки.

Ждать в бездействии оказалось совершенно невозможно. Сначала девочки включили ноутбук и запустили фильм, но это очень нервировало: обеим было важно слышать, что происходит за стенкой, где что-то делало существо. Так они бывшую Катину бабушку стали называть. Поэтому фильм выключили и решили аккуратно отодвинуть от двери комод. Не до конца, но так, чтобы, когда придёт время бежать, осталось сделать всего одно отодвигательное движение.

Тут выяснилось, что адреналин иссяк. И комод не поддавался. Интернет подсказал, что под тяжёлую вещь надо подсунуть какую-то ткань. Тогда и передвинется, и пол не поцарапается, и звуков не будет. Пыхтя и отдуваясь, с помощью простыни с Катиной кровати они реализовали задуманное. А храпа всё не было. Впрочем, вообще никаких звуков не было из той комнаты.

Вику осенило.

– Кать, мы дуры. Давай моему папе позвоним. Наврём что-нибудь, чтобы он пришёл и нас забрал.

Идея была отличная. Они даже почти придумали, что бы такого наврать дяде Игорю, чтобы он после полуночи пришел забирать свою дочь от подруги. Но тут раздался так долго ожидаемый храп! И Катя с Викой вернулись к первому варианту плана.

Комод их не подвёл. Замки на двери тоже – открывались почти бесшумно. Точнее, их лёгкие щелчки полностью перекрывались громким храпом. А вот щеколда подвела. Почему-то её заело, и когда Катя наконец-то смогла отодвинуть тяжёлую металлическую пластину, та произвела такой скрежет и грохот, что разбудила бы любого монстра. Храп и в самом деле стих, но свобода была близко. Вика толкнула входную дверь, выскочила в коридор, а Катя… А Катя почувствовала, как чьи-то зубы впиваются в её руку. Увидела расширяющиеся от ужаса глаза подруги. И услышала совершенно незнакомый голос:

– Куда ж ты собралась, сладенькая моя?..

Когда Катя пришла в себя, над ней хлопотали дядя Игорь и тётя Света – родители Вики. И находилась она у них в квартире. Правая рука оказалась забинтованной, тело ощущалось крайне тяжёлым и неповоротливым.

Не успела Катя открыть рот, чтобы спросить, что случилось, как тётя Света прикрыла ей губы прохладными пальцами:

– Катенька, не надо разговаривать. Доктор сделал тебе укол и велел спать и набираться сил. Закрывай глаза и отдыхай.

В голове словно выключили свет, и Катя уснула. А когда проснулась, рядом с диваном в гостиной Викиных родителей сидели заплаканная мама и растерянный папа. Увидев, что она отрыла глаза, мама обняла её:

– Катюша, доченька… Прости, прости меня…

Дальше было много суеты. Взрослые о чём-то договаривались. Вика смотрела на Катю испуганными глазами, но ничего не рассказывала, честно признавшись, что ей велели подругу не волновать. Но когда пришло время уходить домой, Катя разревелась:

– Я туда не пойду… Там она…

Папа взял её на руки, как маленькую:

– Дочунь, не бойся. Бабушка в больнице. Мы с мамой рядом. И мы всё тебе объясним.

На папиных руках Катя «въехала» в родной дом, который раньше был крепостью, а теперь вызывал совершенно кошмарные воспоминания. Мама вместе с ней сходила и в туалет, и в ванную. Папа в это время наделал бутербродов, налил чая в три чашки и принес это всё в Катину комнату.

Родители молчали. Катя переводила взгляд с одного на другого, а потом спросила:

– А как вы вообще оказались здесь? Вы же в командировке, и телефоны не ловят?

Папа как-то криво улыбнулся:

– Маме позвонила твоя бабушка. Со стационарного телефона, которого в этой квартире уже лет двадцать нет. На мобильный телефон, который был вне зоны действия любой сети. Сказала: «Бросай свои кости, приезжай на мясо, сладенькая моя». И каким-то чудом всё сложилось. Дозвонились до Викиных родителей, да и сами успели вовремя. Ну… Почти вовремя…

Мама всхлипнула:

– Катюша, детка… Я всегда думала, что это просто страшная семейная легенда. Поэтому ничего тебе не говорила. И очень надеялась, что и не придётся. Но, видимо, ошиблась.

Катя немного подумала.

– Мам, в нашу бабушку вселился какой-то дух что ли? И теперь ей надо экзорциста вызывать? Она поэтому меня съесть хотела?

Мама с силой потёрла руками лицо:

– Я не знаю, доченька. Есть у нас в роду легенда про семейное проклятье. Какая-то из наших далёких прабабок девочкой потерялась в лесу. Нашли её чуть живую, окровавленную. Та твердила, что её хотела съесть какая-то старуха. Может, Яга. Может, какая-то местная сумасшедшая. Очень давно дело было, информации никакой, это я тебе как научный сотрудник говорю. В общем, девочку выходил местный знахарь, ведун – не знаю, как в той местности они назывались. И жить она осталась у него. Он был вдовец, сынишку маленького один растил. Вот этого-то сынишку в один непрекрасный день наша прабабка и загрызла. До смерти.

Катя вскрикнула, папа болезненно поморщился. Мама прокашлялась, отпила чаю.

– Ведун её зарубить топором хотел, но деревенские отстояли, не все поверили, что она виновата. Тогда он её проклял. Сказал, что проклятье на роду будет до тех пор, пока самая старшая не съест самую младшую. Ту прабабку отправили как можно дальше от родной деревни, чтобы историю замять. Однако не удалось. В нашем роду рождались только девочки и всегда по одной. И когда у женщины появлялась внучка, в какой-то момент бабушка становилась чудовищем. Этому всегда предшествовала мистика и небывальщина. По легенде, одна из прабабок прошла по всему своему селу и каждому сельчанину предсказала, когда и от чего он умрёт. Вторая взглядом стог сена в поле подпалила. Твоя бабушка… По несуществующему телефону дозвонилась туда, где вообще связи нет…

Мама старалась говорить спокойно, но по щекам текли слёзы, а голос постоянно прерывался.

– Всех внучек всегда спасали. К счастью. А бабушки заканчивали по-разному, но плачевно. Кого-то забили односельчане, кого-то – держали в сарае на цепи. Когда времена стали более гуманными, наши родственницы попадали в психиатрические лечебницы. Свою бабушку, например, я вообще не видела, мама меня к ней в деревню и не пускала, сама ездила. Потом рассказывала, что бабушка в больницу попала. И очень скоро умерла. Другим-то они вреда не причиняют, только внучкам своим. Пытаются… Вот и мама моя…

Тут уж разрыдались и Катя, и мама. Папа бормотал что-то утешительное, но чем тут утешишь?

Мама успокоилась, одним глотком допила чай и решительно сказала:

– В общем, прости нас. Мы с папой, к сожалению, в эту легенду не поверили, проигнорировали. А вышло вон как, чуть не потеряли тебя. Но мы всё исправим. Всё будет хорошо.

Именно с тех пор Катя возненавидела это выражение: «Всё будет хорошо». Потому что оно почти всегда – беспомощная ложь. Хорошо и не вышло, конечно. Впрочем, как посмотреть. Бабушка закончила свои дни в психиатрическом стационаре с диагнозом «шизофрения». Катя, как только достигла совершеннолетия, всеми правдами и неправдами раз и навсегда лишила себя возможности иметь ребенка. Её родители погибли от несчастного случая в одной из своих экспедиций. И в какой-то момент Катя, работавшая инспектором по делам несовершеннолетних, решила усыновить Витьку – совершенно безбашенного пацанёнка, который в десять лет умудрился, кажется, объехать всю Россию. Так и не удалось установить, из какого он города, кто его родители. Но мальчишка был смышленый и незлой. И приемную мать не разочаровал ни разу и ничем. Отлично учился, помогал, окончил престижный вуз, женился на милой и хорошей девушке.

– Бабушка Катя, привет!

К Кате бежал пухленький кудрявый херувимчик – пятилетний внук Кирюша. Та просияла, подхватила мальчонку на руки, прижала к себе… Её приемный сын Виктор и его жена расширившимися от ужаса глазами смотрели, как лицо Кати перекашивается от боли, как брызжет кровь, – мальчуган всеми своими зубками вцепился бабушке в шею.

Если бы кто-то смог раскопать историю Виктора, которую он сам благополучно забыл, выяснилось бы, что он сбежал из родного дома после того, как насмерть загрыз собственную бабушку. Милосердная память напрочь стёрла из его головы этот эпизод. А если бы кто-то решил копнуть еще глубже, проникнуть во тьму веков, обнаружилось бы, что и Катя, и Витя – из одной деревни. И что ведун, потеряв ребенка и прокляв Катину прабабку, обзавелся еще одним сыном. И проклятье странным бумерангом ударило и по его роду.

Но, конечно, этого никто не знал. Для Катиного рода проклятье закончилось. Вместе с родом. А вот что стало с Кирюшкой – совсем другая история.

На фото — картина Юлии Литвиновой "Подойди же милая, не бойся", 2017 год.

Леди Лидия

Вы когда-нибудь были в детском саду ночью? Нет? Не были? И правильно. Не ходите. Потому что ночной детский сад разительно отличается от дневного. И страшно отличается, надо сказать. Выглядит совершенно иначе. Пахнет. Звучит. И… Очень мало напоминает детский сад на самом деле. Вы это поймете. Если вернетесь после своей ночной вылазки. Если детский сад вас отпустит. Но лучше не ходите, не надо. Потому что возвращаются из ночных детсадовских «вояжей» не все. Не всегда. Да и если возвращаются – неизвестно, тот ли вернулся, кто уходил…

***

Из детской доносились жалобные подвывания:

–Тяпа… Мой Тяпа… Хочу Тяпу…

Дениска сначала рыдал, снова нагнал себе с таким трудом сбитую температуру, а теперь лишь горестно всплакивал. Лиза, почти сутки носившая четырехлетнего сына на руках, мечтала только об одном: провалиться в глубокий сон без сновидений. И чтобы Дениски рядом не было. Нет, она была хорошей матерью. Но устала. Устала быть хорошей матерью. Да и просто устала быть.

Казалось бы – счастье близко. На помощь приехала Лизина мама. Но, судя по настрою родительницы, помогать она если и начнет, то не прямо сейчас.

Нет, Валерия Львовна заглянула к внуку, посидела с ним, рассказала сказку, дала очередную порцию лекарства. А потом вытащила полумертвую от усталости Лизу на кухню, заставила тереть клюкву на морс, а сама принялась варить куриный бульон. И пилить-пилить-пилить.

– Ну что же ты неудалая у меня такая? Мальчишку без отца оставила. А как мальчику без мужской руки, а?

Лиза молчала. Мать била по больному. По тому самому месту, где была кровавая рана, сочащаяся гноем обиды, ненависти и боли. Лиза старалась вычищать гной. Молилась. Ходила в храм. Пошла к психотерапевту. Но пока прогресса не наблюдалось. Точнее, он был, но уж очень странный. Уходила боль, таяла обида. А ненависть разрасталась огромным обжигающим костром. Испепеляющим. В первую очередь ее, Лизу испепеляющим. Хотя надо бы – не ее.

Максим, бывший Лизин муж и отец Дениски, исполнил такой финт, который только в бразильских сериалах показывать. Сначала он ее очаровал: богатый, щедрый, не красивый, но породистый. И печальный. В глубине искристо-синих глаз – какая-то потаенная печаль. Впрочем, тайны этой он своей молодой возлюбленной не раскрыл. Но очень быстро сделал предложение, и пары месяцев не прошло. А уже через год родился Дениска.

Лиза была счастлива. Девочка из обычной семьи, воспитанная мамой-учительницей, она вдруг превратилась в жену очень состоятельного человека. И в мать его единственного наследника. Огорчало ее только то обстоятельство, что Дениска родился не совсем обычным. К двум годам диагноз «аутизм» стал однозначным. Лиза училась жить с особенным ребенком. Тут пригодился диплом дефектолога: именно эту профессию она успела получить незадолго до знакомства с Максимом. А поработать не успела. Кто же знал, что придется «работать» с собственным сыном.

Когда Дениске исполнилось три года, муж ушел. Тут-то и выяснилась причина его печали. У Максима была любимая женщина. Много лет любимая. И все эти годы они мечтали о детях, но не получалось. А замуж без ребенка любимая выходить не хотела. Благородная потому что. Считала, что если она Максиму родить так и не сможет, то надо его отпустить к той, что сможет. И отпустила – к Лизе. Как-то они там между собой это решили. Но все время скоропалительного супружества продолжали встречаться. У Лизы за спиной. И наконец-то забеременела любимая, аж тройней пацанов.

Максим, конечно, чувствовал себя виноватым. Прощения просил. Обещал, что будет помогать Лизе и Дениске. Но там – любимая, понимаете ли. Сильно беременная и в возрасте. И беременность сложная, и вообще. Волноваться ей нельзя. Лизе-то можно, ей что. Она молодая, и Дениске уже три года. А что он аутист – ну не смертельно же. Так все это Лиза слышала, такие выводы делала из речей мужа. Бывшего уже мужа.

Год Лиза прожила как в тумане. С той самой больной и гнойной раной. Максим купил ей квартиру – поближе к Лизиной маме, она так хотела. И давал много денег, чтобы хватало на всё. В том числе – на детский сад, который располагался почему-то в старинном особнячке. Как это здание никто не экспроприировал – загадка. Но там всегда был детский сад. Лиза сама в него ходила, тогда он был еще ведомственный какой-то, маме пришлось ее туда по блату пристраивать. А сейчас стал просто частным и сильно платным. Но для Дениски – в самый раз. А платит пусть папа. Этот лживый никчемный подлец. На таких мыслях Лиза старалась себя обрывать.

Психолог, кстати, советовала не обрывать. И эмоции не гасить и в себе не прятать. А, наоборот, проживать по полной. Психолог просто не знала, что, когда Лиза начинала проживать свои эмоции по полной, она сначала зарубала топором Максима. Потом – его любимую. А потом душила в кроватках беззащитных новорожденных – сводных братьев Дениски. И получала от всего этого большое наслаждение. Поэтому лучше уж гасить и обрывать, правда?

После развода родителей Дениска стал чаще болеть. Вот и в этот раз воспитательница позвонила и тревожно сказала, что у мальчика высокая температура. Лиза кинулась за сыном и сутки общалась с платной скорой, бесплатной скорой, врачом из частной клиники, в которой лечился сын. Уносила из сада она Дениску так быстро, что не думала ни о чем. А тот, оказывается, забыл в группе любимого щенка Тяпу. Его когда-то купил сыну Максим. И когда Максим ушел, Дениска с игрушкой практически не расставался. Лизина психолог говорила, что это – проекция. Что так мальчик переживает уход отца. Лиза кивала. Где-то на периферии зрения мелькал окровавленный топор.

Всё время, пока Лиза пыталась Дениску вылечить, он поминал своего Тяпу. И звал его. И рыдал. И снова звал. Лиза, сама близкая к слезам, нашла в интернет-магазине практически идентичную игрушку. Привезли за бешеные деньги, но всего за пару часов. Однако не срослось: Дениска даже рук к нему не протянул, сказал, что не Тяпа. И снова принялся подскуливать. Тут-то и приехала Лизина мама. Вроде бы на помощь. И вовремя. Потому что окровавленный топор постепенно смещался с периферии зрения ближе к центру.

Мама пилила. Поучала. Наставляла. Упрекала. В итоге выкатила:

– Мало этого всего, так ты даже игрушку ребенку вернуть не можешь. А он из-за нее еще сильнее расстраивается и заболевает.

Лиза, немного стеклянная от усталости и ненависти, ровным голосом уточнила:

– Мама, как ты себе это представляешь? Я должна была с больным ребенком наперевес мчаться в сад? Или что?

Валерия Львовна поджала губы:

– Тебе ничего не мешало позвонить воспитательнице и попросить, чтобы кто-то из персонала игрушку вам принес. Тут идти десять минут. Уверена, что за деньги это бы сделали очень быстро. Но ты предпочла сама страдать и мальчика мучать вместо того, чтобы напрячь голову и принять правильное решение.

Как ни крути, мама была права. Такое простое и эффективное решение Лизе даже в голову не пришло. Но, в любом случае, сейчас уже десять вечера, в саду остался только охранник, которому запрещено покидать объект. Поэтому придется дождаться утра. Это Лиза маме и озвучила, а в ответ получила укоризненный взгляд:

– Лиза… Ты снова все усложняешь. Чтобы теперь до утра мучались не только вы с Денисом, но и я. Если бы ты подумала хоть немного, поняла бы, что предложенное мною решение работает в разные стороны. Ты прямо сейчас можешь позвонить заведующей. Объяснить ситуацию. Уверена, что она разрешит зайти в сад. Заберешь из Денискиного шкафчика Тяпу и вернешься. На всё про всё – не более получаса. И ребенок успокоится, и нам будет полегче.

И снова материнская правота была неоспорима. А Лизина глупость – очевидна. Очень хотелось плакать. И немножко – убивать. Но перспектива уйти из дома хоть ненадолго эти желания пересиливала. И еще более отрадная перспектива манила – чтобы Дениска перестал, наконец, звать своего Тяпу и ныть. Поэтому Лиза поблагодарила маму и пошла в комнату к сыну:

– Зайка, я сейчас схожу к тебе в садик, заберу Тяпу и принесу домой. Ты побудешь немножко с бабушкой, хорошо? Я быстро, обещаю.

Дениска резко замолчал. И взглянул на мать с совершенно недетским ужасом. И прошептал:

– Мама, нельзя! Не ходи! Ночь! Леди Лидия!

Вот черт! Совершенно не к месту Лиза вспомнила старую садиковскую страшилку. В кабинете заведующей стояла роскошная старинная кукла, которую звали леди Лидия. Говорили, что эта кукла находится здесь с того времени, когда особнячок перешел из рук своих прежних владельцев в революционные руки. Якобы игрушку подарил хозяин дома своей любовнице – гувернантке сыновей, которую звали Лидия. А та в один непрекрасный день зарубила всю семью, в большевистском хаосе как-то выкрутилась и стала заведовать детским приютом, в который превратили особняк, и куда свозили городских беспризорников. Несколько лет спустя в здании произошла еще одна трагедия: пьяный сторож сошел с ума, ночью задушил совсем маленьких воспитанников, а старших опять же зарубил. Топором. Последний удар достался той самой заведующей Лидии Петровне. Впрочем, её тело почему-то не нашли. На месте кровавой бойни остались только детские трупы, совершенно невменяемый сторож и обезображенная окровавленная кукла. Пойманный с поличным убийца твердил, что душила и рубила кукла. Потом она превратилась в Лидию Петровну и хотела убить его самого, но он не дался, топор перехватил и рубанул. И вместо Лидии Петровны снова оказалась кукла с разрубленной надвое головой.

Вот такая легенда. Почему замяли такое дело, почему в здании так и продолжали воспитываться дети – неизвестно. Легенды на то и легенды, чтобы ничего не объяснять. Да и была ли эта гувернантка-маньячка – большой вопрос. А вот кукла была. И на ее личике, если присмотреться, можно было заметить шрам. Хотя какой шрам, кукла же! Трещину, конечно. Искусно заретушированную, впрочем. Да и не приглядывался никто, дети уж точно. Дети рассказывали стишок:

– Ночью не ходи во двор,

Там веревка и топор,

Леди Лидия придет

И в ночи тебя убьет.

Ведомственный садик работал и по ночам, поэтому иногда мама оставляла там маленькую Лизу на сутки. И взрослая Лиза сейчас вспомнила ужас, который сопровождал каждую такую ночёвку. Казалось, все эти воспоминания давно стерлись, изгладились. Но вот ведь – всплыли, в самый неподходящий момент. При том, что, устраивая Дениску в садик, Лиза неоднократно бывала в кабинете нынешней заведующей. Куклу, стоящую в застекленном шкафу, видела. Но никаких особых эмоций та не вызывала. Да, леди Лидия. Да, пугали ею друг друга в детстве. Отчего же сейчас вдруг стало так страшно? Да еще Дениска вдруг начал тот стишок декламировать. По кругу.

Лиза сбежала в ванную. Умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Боже мой, двадцать шесть лет. А лицо – как у старухи. Мама и то выглядит моложе. Нет, надо что-то менять. И первым делом – принести-таки Тяпу. Она взрослая женщина, правдачто ли какой-то куклы испугалась?

Разговор с заведующей занял буквально несколько минут. Пока Лиза одевалась, та перезвонила, сказала, что охранник предупрежден и на территорию пустит. Попутно извинилась, что сама не догадалась передать игрушку. И пожелала Дениске выздоровления. Частный садик, всё для клиента.

В детской мама пыталась отвлечь внука. Сказками, конфетами, даже мультиками, которые обычно не одобряла. Но тот, как Лиза это называла, «ушел в цикл»: смотрел в никуда и повторял стишок про куклу. Лиза знала, что выводить сына из «цикла» придется ей. Но надеялась, что с Тяпой это будет сделать легче. Поцеловала Дениску, который никак на это не отреагировал, махнула на прощанье маме. И шагнула в ночную свободу. Свободу от больного ребенка. От раздражающей мамы. От мыслей о Максиме и топоре. Впрочем, нет, последнее как раз осталось с ней. Переживалось, как и советовала психолог.

Лиза немного прогулялась, но уже через двадцать минут была у калитки. Охранник – немолодой, но крепкий мужик, завел ее в здание через один из запасных выходов: именно рядом с ним была комната охраны. Все другие двери на ночь блокировались. По правилам он должен был вместе с ней подняться в группу, но Лиза видела, что ему не очень-то хочется это делать. Сошлись на том, что она сходит одна. Да, здание немаленькое и из этой конкретной точки она до Денискиной группы ни разу не добиралась, но это не проблема. Дойдет. Только вот свет… Охранник напомнил про датчики движения – свет будет включаться везде, где она пройдёт. И заверил, что будет за ней наблюдать: большинство помещений было оснащено камерами, изображение с которых транслировали мониторы в комнате охраны. Хотя бояться абсолютно не стоит. Чего можно бояться в ночном детском саду?..

Рационального страха Лиза и не испытывала. Просто пустое здание. В котором нет никого, кроме нее и охранника. И леди Лидии. Тьфу! При чем тут кукла? И почему она так настырно лезет в голову? И от этого страшно, но так… Иррационально…

Лиза постаралась переключиться на дорогу. Старый особнячок был не слишком большим, но за долгие годы несколько раз изнутри перестраивался. Поэтому периодически приходилось напрягать голову, чтобы сообразить, куда идти дальше. Наконец она добралась до Денискиной группы. Тяпа сидел на шкафчике, в котором хранились вещи сына. Лиза взяла игрушку, прижала к себе, улыбнулась… Все будет хорошо у них. Что бы там мама ни говорила, они с Дениской справятся. И будут самыми счастливыми.

Она вышла из группы, но свет в коридоре почему-то не включился. Зато перед глазами будто что-то взорвалось. Ослепительная вспышка и…

– Смотри, Лидочка, какая кукла! Ее тоже зовут Лидия. Вырастешь большая – станешь такой же красивой дамой.

Девушка с глазами, похожими на голубой лед, протягивает игрушку.

Суровое лицо пожилой женщины:

– Барыня, выбросить надо куклу эту! Нехороший подарок! Да и волосы у нее, посмотрите, человеческие! Уж не Лидочкины ли?

Холеная роскошная женщина в мольбе заламывает руки:

– Ну что ты, Серёжа! Нельзя тебе в тюрьму! И если ты как дворянин и офицер пулю себе в лоб пустишь, я не переживу! Давай возьмем Лиду и уедем. Бросим тут все, пусть за долги останется. Помнишь, у папы был домик во Франции, он все мечтал там виноград выращивать? О нем и не помнит никто, нас там точно не найдут.

Та же женщина, но совершенно бледная, изможденная, в гробу, восковые руки держат свечу.

Породистое мужское лицо с бешеными, налитыми кровью глазами:

– Не смей мне перечить, мерзавка! Никакая Аннет не портниха, она – мадам и твоя новая мама! И мама твоих братьев.

Тот же мужчина, изрубленный топором. Рядом – женщина с ужасными ранами. В колыбельках – мертвые младенцы.

Франт и щеголь с тонкими усиками:

–Вот, мадемуазель, ваши новые документы. Как вы просили. И рекомендации. Теперь – ваша часть договора.

Левая рука обнимает франта и щеголя, правая – бьет ножом в живот. И проворачивает нож, чтобы наверняка.

Симпатичный мужчина и хрупкая нежная молодая женщина:

– Да, Лидия Петровна, вы нам подходите. У нас два мальчика, трех и четырех лет. С няней им уже скучно, нужна гувернантка. А у вас такие рекомендации, вы наверняка сумеете с ними поладить.

Ночь. Мужской профиль на фоне окна:

– Лидочка, ты прекрасна… Мне еще никогда не было так хорошо…

Тот же симпатичный мужчина, но в ярости:

– Лида, давай на этом закончим. Я никогда не обещал на тебе жениться. Да и Маша в положении, у нас будет ребенок. Тем более, ситуация сама видишь какая. Поместье пришлось оставить, всё, что у меня есть – этот крохотный особняк. Но не сегодня-завтра и его придут реквизировать. А у меня жена и дети. Так что, прости уж, но мне сейчас точно не до тебя и не до постельных утех с тобой.

Мужчина уже не симпатичный – рубленая рана на голове. Рядом в луже крови – хрупкая и нежная женщина. На месте живота – кровавое месиво. Маленькие мальчики с синими неподвижными лицами лежат рядом. Стук в дверь и громкий голос: «Именем революции, открывайте, иначе выломаем дверь!». Окровавленный топор скользит в руках, но удар точен – из левой руки фонтаном бьет кровь.

Простое, доброе мужское лицо, фуражка с околышем:

– Значит, барин ваш, Лидия Петровна, с ума сошел? Сначала детей задушил, потом жену зарубил, а после на вас кинулся? А вы, значит, не дались? Мда… Забавная историйка… Вот они, капиталисты проклятые!

То же мужское лицо, в глазах – нежность.

–Лидуся, ну пойми ты меня. Начальницей я тебя сделал, документы новые справил, обезопасил, как мог. Люблю, да, но жениться не могу. Есть у меня невеста. Страшное время, вот-вот головы полетят, а будущий тесть мой так высоко забрался, что всё мне будет нипочем. Ну прости, не плачь, не…

Тихий шепоток в ухо, голос детский, тоненький:

– Давай, Лидочка, мы справимся.

И кукла – единственная подруга и родная душа. Смотрит понимающе. На полу – тот, с околышем. Точнее, то, что от него осталось. И топор.

Ночь, запах сырой земли. Небольшой холмик. Приют. Два воспитанника с испуганными глазами:

– Лидия Петровна, у вас платье в крови! Что случилось?!

Улыбнуться.

– Всё в порядке, мальчики.

Всё. Последний затих. Покачиваясь, заходит Егорыч – сторож. Как всегда отвратительно пьяный. И мгновенно трезвеет.

– Лидия Петровна, что вы…

Вот так. Топором в лицо. Забери меня, леди Лидия. Я устала. Я хочу отдохнуть.

Лиза открыла глаза. Почему-то в кабинете заведующей. Темнота, только подсветка в шкафу с антикварной куклой. Левой рукой Лиза прижимала к себе куклу. А в правой… Господи, откуда у нее топор?! И тихий голосок в голове:

– Сначала – охранник. Потом – к Максиму. Ну и напоследок – мама и Дениска. У нас точно всё получится.

Лизина мама была в отчаянье: дочь отсутствовала больше часа, а телефон у неё оказался выключен. Внук же последние пятнадцать минут рыдал и бормотал:

– Мама, нет, мамочка, не надо, нет…

Успокоить его не удавалось. Обычно Валерия Львовна с легкостью раздавала советы, кому и что делать. А вот теперь оказалась в ситуации, когда совершенно не понимала, куда бежать и кому звонить. В скорую? В полицию? Телефона заведующей детским садом у неё не было, поэтому как дозвониться в сад – она не знала. Оставалось одно. Конечно, внук болен и на улицу ему не стоит, но ситуация безвыходная. Помянув про себя нехорошим словом бывшего зятя, который так подло с ними поступил, Валерия Львовна обняла Дениску и ласково сказала:

– Зайчик, давай мы пойдем за мамой? Оденемся и быстренько сбегаем в твой садик, хорошо? Может, она заблудилась просто, а мы её найдём и приведём.

Внук перестал рыдать, посмотрел на бабушку с благодарностью и стал стягивать пижаму.

Охранник зачитался – триллер оказался забористым. И внезапно понял, что родительница давным-давно уже должна была вернуться. Глянул на мониторы: а та – в кабинете заведующей! Как она туда попала-то, черт бы ее подрал?! Он кинул книжку и бросился к кабинету. Там, конечно, ничего ценного, кроме старой страхолюдной куклы, которая, говорят, целое состояние может стоить. Когда ему это сказали, он, помнится, подивился: кто ж за такое старьё, да еще и попорченное много денег заплатит? Но его уверили, что коллекционеры – легко. И тут же начали подъезжать, чтобы он куклу эту того, украл. Но тут уж просчитались, не на того напали.

Охранник ворвался в кабинет и резко затормозил. Родительница смотрела на ящик с куклой, в одной руке у нее был игрушечный щенок, а в другой… А в другой – топор. Откуда?! Она не смотрела на него, она в упор смотрела на куклу. И он мог поклясться, что кукла тоже на неё смотрела. И улыбалась! Он видел, как между куклиных губ показались острые зубки! Охранник побывал не в одной «горячей точке». Но так страшно ему не было никогда. С головой ужас накрыл его, когда чокнутая родительница стала поворачиваться к нему, одновременно поднимая топор.

Охранника словно парализовало. Он не мог не то что убежать, даже пошевельнуться. А молодая симпатичная женщина, которой он совсем недавно сочувствовал, медленно приближалась к нему с абсолютной пустотой в глазах и занесенным топором в правой руке.

Они уже обувались, когда Дениска вдруг вскрикнул:

– Нет, мама! Тяпа, помоги!

Валерия Львовна с испугом посмотрела на внука и принялась обувать его сама, он же бормотал одно и то же: просил своего игрушечного щенка о помощи.

Охранник закрыл глаза. Он понял, что сейчас умрет. Но видеть это страшное нечто, в которое превратилась милая мама милого мальчика было выше его сил.

– Ой!

Лиза вскрикнула. Левую руку обожгло болью. Что с ней? Она недоуменно огляделась. Кабинет заведующей. Застывший столбом охранник. Кукла, у которой как-то неуловимо изменилось лицо. И… Топор! В правой руке Лиза держала топор!

Секундочку. А с левой-то что?! А на левой руке был свежий укус. Ранки сочились кровью. И кровью же была перемазана мордочка игрушечного щенка. Ее укусил Тяпа?!

Охранник отмер. Оружия ему не полагалось, но электрошокер он из-за пояса вытащил.

– Дамочка, как вас там. Медленно положите топор на пол и отойдите в сторону.

Вспыхнул свет. Лиза нагнулась было, чтобы выполнить требование, но топора в руке не оказалось. Она с изумлением разглядывала пустую кисть, которая только что сжимала топорище. Охранник тоже выглядел обескураженным. В этот момент с улицы раздался детский крик:

– Мамочка!

Лизин голос немного дрожал, но говорила она твердо:

– Да, Максим, я знаю, который час. Но это срочно. Ты обещал сделать для меня всё, что в твоих силах, вот и сделай. Прямо с утра выкупи за любые деньги куклу из кабинета заведующей. Да, заведующей Денискиным детским садом. Да, ту самую антикварную. Выкупи, укради, забери силой, но она должна быть у меня. Домой не привози, позвони, я подъеду и заберу. Да, это вопрос жизни и смерти. Да, от этого зависит жизнь твоего сына. И… И других твоих сыновей. Нет, с ума я не сошла. Всё объясню потом.

Охранник, которого звали Мишей, и Лиза забрались в самую глухую чащобу. Кукла гореть не хотела категорически, огонь тух несколько раз. Уже почти отчаявшись, Лиза зажгла предусмотрительно взятую с собой церковную свечу. И только её пламя помогло. Кукла сгорела, а вот волосы остались. Миша брезгливо потрогал их ногой в высоком ботинке:

– Из чего в те времена волосы-то куклам делали, Лиз? Я думал, они первые вспыхнут, а вышло вон как.

Лиза пожала плечами. Помимо церковных свечей она взяла с собой еще и святой воды. Опыта борьбы с демонами у неё не было, но все виденные триллеры давали такие «рецепты». Принесенной с собой лопатой Миша вырыл неширокую, но глубокую ямку и сгреб в нее все, что осталось от куклы. А Лиза полила святой водой. Ямку закопали.

Миша задумчиво спросил:

– Как ты думаешь, это всё? История закончилась?

Лиза вздохнула. Кто ж знает. Ей хотелось думать, что да. Но Дениску она, от греха подальше, из этого сада заберет.

***

Девушка с глазами, похожими на голубой лед, досадливо цокнула языком.

– Обидно. Лидочки больше нет. Но проблема решаема.

Сверяясь с записью в блокноте, она набрала номер:

– Детский сад номер пятьсот восемь? Как бы мне поговорить с вашей заведующей? У меня есть поручение передать саду в дар антикварную куклу. Очень красивую и даже с именем. Леди Елизавета. Да, переключите, пожалуйста, на заведующую, я ей всё подробно объясню. Жду.

Непокойная

Мы ненавидели друг друга: этот город и я. Причем, ненависть была такой, какой обычно бывает любовь, — с первого взгляда. Я очень хорошо помню, как впервые шагнула с подножки поезда на землю этого города. И тут же инстинктивно отдёрнула ногу — почему-то показалось, что вместо грязного асфальта под моей подошвой жадно чавкнула голодная болотная трясина. Показалось. Конечно, показалось.

И тина, запачкавшая подошву новенькой белой кроссовки, тоже показалась, да. Тем более, что, пока мы дошли до отеля, белые кроссовки перестали быть белыми в принципе. И тины на них я уже не нашла.
В общем, в первые же минуты знакомства мы с этим городом друг друга невзлюбили. И градус нелюбви за годы возрос до полноценной ненависти. Этот город пачкал мои штаны и обувь, швырял мне в лицо колючий снег, до нитки вымачивал ледяным дождем и доводил до обморока тяжелой духотой. Он ломал мои каблуки, не давал магнитным ключам открывать мои номера в отелях, травил до рвоты и температуры в самых дорогих ресторанах.

Там я трижды чуть не попала под машину, вывихнула ногу на ровном месте, лишилась трех телефонов (один потерялся, два украли). За несколько дней до каждого планируемого визита в этот город мне приходилось принимать антидепрессанты, но возвращалась я все равно всегда в чернейшей депрессии. Но ему всё было мало.
Этот город словно опутывал меня своей паутиной. Крупные заказчики были обязательно из этого города. И обязательно требовали моего присутствия в нём для работы над их проектом или, как минимум, для обсуждения деталей. Новые коллеги — почти всегда уроженцы этого города.

Редкое заболевание близкого человека лучше всего лечили в одной из «этогородских» клиник. Друзья, словно им там медом было намазано, постепенно перебирались жить в этот город.

Как бы мне ни хотелось никогда больше не видеть этот город, приходилось с завидной периодичностью туда мотаться. Чтобы там мучаться, а вернувшись домой, неделями приходить в себя. И я понимала, что добром это не кончится. Просто потому, что не было у этого города добра. Для меня так уж точно.
Последний удар этого города был самым коварным: туда переехала жить моя лучшая подруга, практически сестра. Зная моё отношение к городу, на новоселье она милосердно не пригласила, хотя довольно быстро купила квартиру в отдаленном районе, но все же не в области.

Дом, по ее словам, был таким новым, что не заселился еще даже на половину, бывали недели, когда она не видела в своем подъезде ни одного человека. Интровертную подругу, впрочем, это вполне устраивало. Как устраивало и название улицы, на которой был возведен жилой комплекс, – Непокойная. Я от такого названия оторопела, если честно, а подруга лишь посмеялась, что, мол, скорее всего в документах что-то напутали, потеряли букву «с» в слове «неспокойная», и получилось что-то вот такое устрашающее.

А исправлять, наверное, было долго и дорого, вот так и оставили. Мой филологический мозг нервно дергал глазом и от улицы Неспокойной, но, в конце концов, не мне же там жить, правда? Новую же жительницу этого города в лице моей подруги ничего не смущало. Впрочем, смущало, как оказалось позже. Но другое.
Первый тревожный звоночек прозвенел, когда подруга в шутку пожаловалась, какой дискомфорт вызывает у нее сам подъезд. «Мечта маньяка» – так она его назвала. И крайне сумбурно описала. И с нервным смехом добавила:
– Представляешь, чувствую себя рыбкой в аквариуме, в который с двух сторон в любой момент может кто-то заглянуть.
Вторым тревожным звоночком стала собака. И не просто собака, а очень такая крупная собака – кане корсо. Причем, не щеночек, а взрослый кобель из специализированного собачьего приюта. Тут я реально напряглась. Во-первых, потому что подруга всегда была абсолютно равнодушна к животным, непонятно, что могло сподвигнуть ее на такой поступок.

А во-вторых, мне казалось не самой лучшей идеей брать крупного пса, которого кто-то бросил. Бог знает, какая у собаки травма и как она может отразиться на новой хозяйке. Но подруга от моих тревог отмахнулась.

Мол, Майкл – так звали собаку – абсолютно прекрасен и у них абсолютная уже любовь. А взяла она его потому, что заехала случайно по какой-то надобности в этот самый приют, увидела глаза Майкла… В общем, вы поняли, один сплошной романти́к. От моей абсолютно неромантичной подруги. Как я ее ни пытала, та стояла насмерть: просто захотелось забрать из приюта такую прекрасную собаку. Точка.

Третьим, уже не звоночком, а тревожным набатом стала просьба подруги приехать на несколько дней. В нашем с ней родном городе у нее осталась мама. Которая серьезно заболела. Тащить туда с собой Майкла нет никакой возможности, друзьями и соседями, готовыми за ним проследить, она в этом городе не обзавелась. Потому…
– Я понимаю, как ты его ненавидишь… Все понимаю. Но, Лера, мне просто некого больше просить. А в передержку Майкла сдавать после всего, что он пережил…
Пришлось решительно прервать эти стенания с извинениями. И сообщить, что, пока она описывала ситуацию, я уже взяла билет на самолет. И завтра утром буду у нее. Подруга снова разревелась – уже от облегчения. И заверила, что встретит меня в аэропорту. Вместе, кстати, с Майклом – тот обожает ездить в автомобиле. Довезет нас до дома, даст ЦУ и поедет на вокзал. На том и распрощались, и я пошла собирать вещи.
Этот город традиционно встретил меня отвратительной погодой – мокрым и колючим снегодождем. Счастье, что хоть сели нормально, спасибо пилотам. Подругина машина уже стояла на парковке, подруга курила с ней рядом. А на заднем сиденье развалился Майкл. Впрочем, как только я подошла, он сел и весь как-то подобрался. И внимательно посмотрел на хозяйку. Та погладила мощную шею и ласково сказала:
– Майкл, свои. Это Лера, она хорошая, добрая, будет с тобой гулять и тебя кормить. А потом я вернусь, очень скоро, обещаю.
Пес вздохнул. Высунул из окна машины огромную голову, обнюхал меня, как-то грустно лизнул в щеку. И снова улегся на заднем сидении. Мы сели в машину и двинулись на улицу Непокойную.
Я периодически посматривала на навигатор. Чем ближе мы подъезжали к конечной точке маршрута, тем мне становилось тревожнее. Да и Майкл вел себя беспокойно. Только подруга оставалась в приподнятом настроении. И с легкой усмешкой и тоном экскурсовода сказала, когда мы вышли из машины:
– Вот, полюбуйся! Мечта маньяка на улице Непокойной. Как название хоррора звучит, правда?
Насчет удачности названия я бы поспорила, но, наконец, поняла, что так смущало и напрягало мою подругу в архитектуре подъезда. У него было два выхода и оба – со стеклянными стенами. В огромном холле – три лифта, комната для колясок и велосипедов и пустующее помещение для охраны или консьержа. А выхода на лестницу нет.

Оказывается, на нее можно попасть, только если выйти из подъезда и зайти в другую дверь, рядом. Ранним ноябрьским утром, когда на улице было еще темно, я на самом деле ощутила себя беспомощной рыбкой, которая стоит в освещенном «аквариуме», а с обеих сторон к стеклам прильнула тьма. И смотрит. И словно чего-то ждет. Брр… Я ощутимо вздрогнула, Майкл заворчал, а подруга расхохоталась:
— Вот тебе, Лерка, прямо готовый сценарий фильма ужасов.
Я хмуро буркнула, что пишу сценарии только сентиментальных сериалов, хорроры – это не мое. Тут, наконец, пришел один из трех лифтов, и через несколько минут я вошла в новую подругину квартиру. У нее был потрясающий талант: любая самая затрапезная халупа, в которой она по каким-то причинам жила, довольно скоро превращалась в уютнейшее гнёздышко. А тут квартира изначально была хороша, поэтому уют в ней просто зашкаливал. Что, впрочем, на мои уже издёрганные этим городом нервы подействовало только благотворно.
Подруга показала мне всё, что сочла необходимым: ванную комнату с полным набором моющих и косметических средств, кухню с полным холодильником, стоящим на плите пловом и шкафчиками, под завязку набитыми стратегическим запасом продуктов. Потом выдала список «про Майкла»: когда и где гулять, когда и чем кормить, куда звонить, если вдруг пёс занедужит, как мыть после прогулок и чем вытирать. В общем, ЦУ были пространными и исчерпывающими. И сразу после того, как я подтвердила, что всё поняла, подруга заторопилась на вокзал. Когда пришло оповещение, что такси ждёт её у подъезда, она погладила и потрепала Майкла, а потом порывисто обняла меня и сказала вдруг:

– Одна не ходи. Никуда. Еды тебе хватит надолго, но, если за сигаретами там или кофе захочешь из кофейни, – только с Майклом. Он умный, его можно просто посадить у магазина или кофейни, и он будет ждать. Даже привязывать не надо. А одной тут ходить не стоит.
И, не успела я спросить, чего, собственно, можно опасаться на улице Непокойной, за подругой уже захлопнулись двери лифта. А Майкл уже в который раз печально вздохнул и улёгся на свою лежанку, размером мало чем уступающую обычному человеческому дивану. Я погладила его по мощному загривку и пошла есть плов – я его обожала, а подруга – совершенно отменно готовила.

Мимоходом подумала, может, позвонить ей? И выпытать, что тут происходит, в этом её новом месте обитания? Что она даже такую серьезную собаку завела и мне велела никуда без собаки не выходить? Но решила, что не стану. За много лет подругу я изучила хорошо: если бы она хотела сказать что-то, сказала бы. А раз никакой дополнительной информации не дала, значит, не хотела или не могла. И допытываться бесполезно.
После вкуснейшего горячего плова и чашки чаю с печеньем невыносимо захотелось спать. И хмурое ноябрьское утро этому только способствовало, тем более что встать мне сегодня пришлось очень рано.

Я дала Майклу специальную собачью вкусняшку, выкурила сигарету на балконе, получила от подруги сообщение, что она уже в поезде, пожелала ей счастливого пути и с наслаждением растянулась на ортопедическом матрасе. Некоторое время просто смотрела в потолок, удивляясь странной для моих московских ушей тишине.

В доме словно никто не жил, никаких звуков от соседей не доносилось. И на улице было так же тихо: ни машин, ни человеческих голосов, ни других обычных уличных шумов. Хотя этаж у подруги был всего-навсего пятый. И стеклопакеты обычные, безо всякой шумоизоляции. Впрочем, удивлялась я тишине недолго, потому что уснула.
Проснулась от странного ощущения: мою руку словно терли влажной шершавой тряпкой. Открыла глаза примерно в таком же полумраке, в каком и засыпала. В этом городе в ноябре утра и вечера были неотличимы: мобильный показал, что уже шесть часов вечера. А рядом с кроватью сидел Майкл и облизывал мою руку. Видимо, ему надо было уже и поужинать, и погулять.
Умывшись прохладной водой, чтобы немного взбодриться, я покормила пса, а пока он ел, ответила на несколько рабочих сообщений, которые благополучно «проспала».

К счастью, ничего срочного, потому что никаких горящих заказов у меня сейчас не было. Я писала параллельно два сценария и по обоим шла строго в графике. Поэтому утеплилась сама, надела на Майкла тяжеленный строгий ошейник, намордник, прицепила поводок и пошла лично, так сказать, знакомиться с Непокойной улицей.

Пёс, кстати, вёл себя странно. Я не очень хорошо разбираюсь в собачьем поведении, но, если бы речь шла о человеке, сказала бы, что на прогулку он хочет, но при этом относится к ней отрицательно. Решив, что подумаю об этой странности попозже, я вышла толкнула подъездную дверь и попала в «этот городской» ноябрьский вечер.
Что сказать? Холод. Ветер. Тот самый утренний снегодождь. Я поплотнее закуталась в куртку, натянула капюшон чуть ли не до носа и сочувственно посмотрела на Майкла. И почему подруга не купила ему какую-нибудь одежку, холодно же! Впрочем, пёс явно не мёрз.

Он целеустремленного двигался к странному нечто, которое подруга в своих ценных указаниях обозвала сквером. Голые кустики и две грязных дорожки – вот, собственно, и сквер. Но Майкла он вполне устраивал, потому что уже первый же куст был мощно и безжалостно помечен. И мы пошли дальше – Майкл впереди, я в арьергарде.
Пройдя по жалкому подобию сквера несколько раз туда и обратно, я вдруг резко остановилась. Пёс обернулся и посмотрел на меня вопросительно, мол, чего ты тормозишь? А меня вдруг затрясло и не от холода. Я поняла, что мы гуляем уже больше получаса, вечер совсем ранний, а на улице – ни души. Реально, ни людей, ни животных, ни вездесущих голубей. Даже ни одной машины мимо нас не проехало. Как такое может быть, а?

Трясущимися руками я достала мобильник и сделала то, чего делать изначально не собиралась: позвонила подруге. Она еще не доехала, в поезде могло не быть связи, но мне повезло, через несколько гудков раздалось несколько встревоженное «Алло, Лера! Что-то случилось?».
Я хлюпнула носом:
– Ничего не случилось. Пока. Просто мы гуляем с Майклом по этому вашему убогому скверу. И кроме нас тут нет ни души. Даже машины не ездят и птицы не летают. Это нормально, вообще?!
Почувствовала, что голос срывается на визг. Выдохнула. А из трубки послышалось:
– Лера, это очень молодой район. И с не очень хорошей экологией. Людей мало, потому что даже дома еще не все достроены и квартиры недешевые. Бродячим животным просто неоткуда взяться, а птиц, наверное, отпугивает эта самая экология. Да, непривычно, но в этом нет ничего страшного.
– А в чём есть?! – Я изо всех сил старалась не кричать. – Почему ты велела везде ходить с собакой? Что мне тут может грозить без Майкла?
Подруга помолчала. А потом, аккуратно подбирая слова, заговорила:
– Лерочка… Возможно, что и ничего. Просто я в какой-то момент начала видеть странное. Людей. Взрослых и детей. Бледных и молчаливых. Они не подходят, ничего не говорят, не пытаются как-то взаимодействовать. Просто стоят неподалёку и смотрят.

Или идут за тобой следом. И тоже смотрят. Я сначала думала, что с ума схожу. Но однажды встретила соседа из другого подъезда. Мы парой слов перекинулись про район, и он пожаловался, что нормальных людей и нет, зато толпы каких-то сектантов ходят. Так что он их тоже видел. Я не думаю, что они опасны, но Майкла завела. И тот их сильно не любит: рычит, нервничает, злится. Поэтому и предупредила, чтобы ты везде с собакой была, просто на всякий случай.
Вот вам… Я скомкано попрощалась. И чего мне ждать от этих непонятных личностей? Телефон звякнул: пришло сообщение от подруги. Номер мобильного, имя «Владислав» и приписка, что этот сосед. И что если вдруг что-то случится, звонить ему.

Ну спасибо, ну успокоила! Страх и растерянность постепенно переходили в злость. И на подругу, и на этот город, которому мало было уже доставленных мне неприятностей, и он новые приготовил. Из области хоррора на этот раз.
Эмоции бушевали так, что я не сразу заметила, что уже не одна в сквере. Сбоку, полускрытая голыми кустами, стояла девочка лет пяти-шести. Бледненькая, аж в синеву. Одетая во что-то серое, немаркое. Худенькая. И буквально не отрывающая от меня глаз.
Майкл напрягся и зарычал. Я погладила его по могучей шее и стала тихонько тянуть в сторону дома. Он шёл, но глухо порыкивал и оглядывался. А потом гавкнул – громко, гулко, как из бочки.

Потому что прямо у нашего подъезда стояла небольшая группа людей, человек десять. В такой же невнятной серой одежде, таких же худых. И так же пристально смотрящих на нас с собакой.
Я попыталась не паниковать. Крепко удерживая Майкла, крикнула:
– Добрый вечер! У вас всё в порядке? Не могли бы вы отойти от подъезда, чтобы мы с собакой прошли? А то пёс нервничает.
Никакой реакции. Я вообще не поняла, услышали ли они меня. Стало страшно. На улице была уже темнота, разбавляемая только светом подъездного фонаря. В доме, кстати, горело не больше пары десятков окон. И ни одного – в моем подъезде.
Майкл, продолжая рычать, потянул меня куда-то. Через несколько шагов я поняла: пес вел ко второму входу в подъезд. Вот молодец какой, а я, дурочка, забыла про него! Не успели мы войти в «аквариум» холла, как меня пробил холодный пот. За той дверью, которой мы только что воспользовались, возникла девочка из сквера. И еще несколько детей, таких же бледных и одетых в серое. Все они прислонились лбами к стеклу и смотрели. На нас смотрели. А с противоположной стороны к стеклу прижались взрослые… Да, рыбка в аквариуме – очень точное подругино сравнение. И мне было дико страшно, что вот сейчас все эти странные люди пройдут сквозь стекло. И очутятся здесь. И… О последнем «и» думать было невыносимо страшно.

Вскоре мне стало не до дум. Оказалось, что лифты не работают. За пятнадцать минут не приехал ни один, кнопки на панели помигали и погасли. Ну что ж за гадство, а?! И что делать? Звонить в полицию? В МЧС? Я решила, что это чересчур. И позвонила подруге, чтобы узнать, что делать. Но та оказалась вне зоны действия сети. Как же быть…
Майкл тревожно переводил взгляд с одного окна на другое. И ворчал не переставая. Странные люди не уходили, поэтому шансов попасть на лестницу и подняться по ней у нас не было. Возможно, эти товарищи нас бы и не тронули. Но меня колотило при одной мысли, что к ним надо выйти. И тут меня осенило: сосед! Владислав! Трясущимися руками я набрала номер. К счастью, трубку сняли сразу:
– Владислав?
– Да, а вы кто? Очередная телефонная мошенница?
– Хуже. Я подруга вашей соседки. Она попросила меня пожить с ее собакой и сказала про странных людей. И про то, что вы их тоже видите. У меня патовая ситуация, Владислав. Я в подъезде с псом. Ни один лифт не работает. А с двух сторон к стеклу прижимаются эти люди. И выходить, чтобы попасть на лестницу, мне страшно.
В трубке помолчали. Потом мужчина грустно сказал:
– Мне нечем помочь вам, Лера. На улице Непокойной – каждый сам по себе. И за себя. Каждый проходит свой путь. Ваша подруга уже всё поняла. Скоро и вы поймёте. Всего доброго.
В трубке воцарилась такая ледяная тишина, что заломило ухо. Я убрала мобильник в карман. Чертова подруга! Во что она меня втравила, а?! И тут меня накрыло сразу двумя ужасами: я поняла, что не помню, как зовут мою подругу – лучшую при том. Вообще не помню, понимаете?! И второй ужас – странные люди пошли на абордаж.

Причем, так, как мне и виделось в кошмарных фантазиях, – просачиваясь сквозь стекло. Они окружали нас с Майклом, пес принялся лаять. Но его лай начал перекрывать какой-то очень громкий писк. Внезапно открылись двери одного из лифтов. Правда, там не горел свет, но это такая ерунда, правда? Я рванулась туда, но почувствовала, что сильные руки держат, не пускают. Захлебнулся лаем Майкл.

Исчез писк. На голову мне накинули черный непроницаемый мешок. И дышать стало нечем. Проклятый этот город!
***
Ну как же так?! Инна со злостью ударила кулаком по литой чугунной ограде и разревелась. В который уже раз за сегодня. Их с Леркой случай – один на миллион, наверное. Обе попали в аварию, машина в хлам. Инна – в коме, а Лера была в сознании, но в очень тяжелом состоянии. Ее прооперировали, и в кому впала она. А Инна очнулась. И ждала, что Лера очнётся тоже. Но Лера умерла. И сегодня её похоронили.
А вчера Инна похоронила своего любимца Майкла – кобеля кане корсо, который сидел с ними в машине и тоже изрядно пострадал. Ветеринары были уверены, что он выкарабкается, но нет. Умер. Практически одновременно с Лерой.
Все провожающие уже вышли с кладбища и рассаживались по автобусам. Инна двинулась туда же, оглянувшись в последний раз туда, где навсегда осталась её лучшая подруга. Теперь – покойная.

Зубастое платье

Я искала себе платье к свадьбе. Денег было не особенно много, а мне хотелось совершенно определенный наряд. И новый такой стоил заоблачно. Выходить замуж абы в чем желания не было, поэтому я полезла на форумы и сайты подержанных вещей. Здраво рассудив, что свадебное платье обычно надевают один раз на несколько часов.

И износить его за это время невозможно. Мама, правда, зудела, что у чужой вещи — чужая энергетика. И, вполне возможно, дурная. Я только отмахивалась. Ни в какую энергетику я не верю, а если бы и верила, то свадьба— событие счастливое. Ну, в подавляющем большинстве случаев. Так откуда взяться негативу на свадебном наряде?
День бракосочетания неумолимо приближался, а нужного платья так и не было. Все больше и больше впадая в уныние, я листала объявления. И вдруг — оно! Именно такое, о каком мечталось. И размер мой. И цена для меня подъемная. Смутило только два момента. Первый — платье было новое, с ярлыками. А в комментарии стояло лаконичное: «Не пригодилось». Второй — продавец не работала с доставкой, нужно было приезжать к ней домой и, если платье подойдет, расплачиваться наличными.
Я посоветовалась с Колей, моим будущим мужем. В предрассудки, что жених не должен видеть платье до свадьбы, я не верю так же, как и в энергетику. Коля мой тоже не суеверен, поэтому согласился отвезти меня за платьем. Списалась с продавцом, договорилась о времени, узнала адрес, и в назначенный час мы приехали.
Если честно, я ожидала увидеть брошенную невесту. Ну по каким еще причинам может не пригодиться платье? Если жених свадьбу отменил. Впрочем, не исключала и варианта, что увижу, наоборот, счастливую женщину. Которая вовремя поняла, что не за того собралась замуж. Однако реальность не вписалась ни в первую, ни во вторую версии.
Дверь открыла пожилая и какая-то изможденная женщина. В маленькой квартирке с дешевой мебелью и ремонтом полувековой давности манекен с платьем выглядел сюрреалистично. И страшновато, честно скажу. Сама не знаю почему, но стало сильно не по себе, и я порадовалась, что Коля со мной. Он вел себя абсолютно как обычно, и я начала успокаиваться.
Хозяйка предложила примерить платье и многозначительно глянула на Колю. Он не смутился, но посмотрел на меня вопросительно, мол, уйти или остаться? Я махнула рукой, чтобы за дверь вышел. Страха больше не было, а с примеркой я и без него справлюсь. Жених аккуратно прикрыл за собой дверь, хозяйка сняла с манекена платье, и я его надела.

Село, словно шили по мне. В комнате было мутноватое, пыльное, но большое зеркало, к которому меня подвела хозяйка. Даже в нем я выглядела великолепно! Любовалась, поворачивалась так и сяк, и вдруг поймала в тусклой амальгаме взгляд хозяйки. И чуть не закричала: столько в нем было ненависти! Впрочем, та быстро с собой справилась и стала не очень искренне, но улыбаться.
Я позвала Колю, и он полностью разделил мой восторг. И сказал, что берем. Когда отсчитывал деньги, как бы невзначай поинтересовался, почему платье не пригодилось. Хозяйка коротко ответила, что дочь передумала выходить замуж, переехала в другую страну с новым мужчиной, а платье велела продать. Мы с Колей переглянулись. Что ж, бывает.
Счастливая и окрылённая я вернулась домой. Снова надела платье и стала кружиться уже перед своим домашним зеркалом. Мама восхищалась и ахала. Правда, история платья ей не понравилась, но омрачать мою радость она не стала. Единственное — обратила внимание, что платье мне чуточку длинновато и предложила подшить. Я согласилась, и мама присела передо мной, чтобы подколоть юбку на нужную длину. Воткнула одну булавку, вторую и вдруг нахмурилась. И стала внимательно прощупывать нижний шов, двигаясь вокруг меня, а потом резко встала и велела быстро снимать платье.
Я растерялась: с мамой у нас прекрасные отношения, я даже не помнила, когда б она со мной говорила таким резким тоном. Но платье послушно сняла. Мама вывернула его наизнанку и снова начала ощупывать швы. А потом принесла маникюрные ножницы и стала аккуратно отпарывать нижний шов у подола. Я изумилась, испугалась даже, стала спрашивать, что происходит. Мама сосредоточенно работала, не обращая на меня внимания. И вдруг ахнула, вытащив из шва что-то маленькое и чуть желтоватое. Я подошла поближе и тоже ахнула — на столе лежал человеческий зуб!

Через четверть часа на столе оказался почти полный комплект зубов. Здоровых, видимо, женских. Я смотрела на эту кучку с ужасом, а мама — с гневом. Потом она взяла телефон, сфотографировала жуткую находку, велела мне принять душ, а сама начала кому-то названивать.Я стояла под теплой водой и рыдала: от страха, от непонимания происходящего и от жалости к себе, оставшейся без желанного платья. Ясно же, что после случившегося я это платье больше не надену, снова надо искать.

Да и деньги ещё раз платить, а их и так не особо. В общем, плакала я довольно долго. А когда, нарыдавшись, вышла из ванной, застала у нас на кухне военный совет. Оказывается, мама успела вызвонить Колю и свою лучшую подругу Людочку. Жених сразу меня обнял, стал утешать и обещать, что это поганое платье мы сожжем, тетке он за такие шутки скандал устроит, а мне новое платье купит — еще лучше. Я непроизвольно улыбнулась: Коля всегда знал, как улучшить мне настроение. А вот мама с Людочкой не улыбались. Они сидели в разных углах кухни, и каждая из них с напряженным лицом говорила по телефону.
Почти одновременно закончив свои беседы, две женщины сурово посмотрели на нас с Колей. Начала мама:
— Дети, вы совершили большую глупость. В платье зашиты зубы покойника. Покойницы, точнее.
Коля буркнул, что даже представить не может, чтоб живой человек себе дал все зубы вынуть. Да и над мертвым так глумиться — ужас просто.
Тут подключилась Людочка:
— Есть две новости, хорошая и плохая. Хорошая — большая удача, что Лена подклад сразу нашла, и что ты, Настя, замуж в этом платье не вышла.
Лена, то есть, моя мама, только вздохнула. А Людочка продолжила:
— Плохая новость — это был ритуал на смерть. Точнее, на оживление. Господи, как это сформулировать-то!

Дикий, в общем, ритуал и очень редкий. Если невеста умирает до свадьбы, безутешные родители или жених перед похоронами удаляют ей все зубы и вшивают их в свадебное платье. Платье надо отдать или продать другой невесте. Как только она станет женой, начнет сохнуть и чахнуть. Зубы покойницы вроде как будут душу из нее выгрызать. И выгрызут. Вторая девушка умрет, а покойница оживёт и вернется к близким.
Я от такого рассказа впала в состояние шока. А Коля вдруг спросил:
— А покойница вернется с зубами или беззубая?
Мы все переглянулись и нервно расхохотались. Разрядил жених мой напряжённую обстановочку.
В общем, верить во всю эту магию и эзотерику не хотелось, но человеческие зубы просто так сбросить со счетов было невозможно. Тут заодно и полный ненависти взгляд, брошенный на меня хозяйкой платья, вспомнился. Хотя, выходит, хозяйка-то умерла. А платье продавала ее безутешная мать, видимо. И безумная то ли от горя, то ли по жизни, если поверила в оживление, еще и зубы у дочери все вырвала.
Впрочем, сомнения у меня все равно оставались. И я предложила всем вместе съездить к продавцу платья. Маме и Людочке идея не понравилась. Но еще меньше им нравилась идея, что мы с Колей поедем туда вдвоём. Жених-то был двумя руками за, поэтому дамы тоже быстро собрались. Время было еще не позднее, о визите я решила не предупреждать — чтобы не спугнуть, как выразился Коля. И мы не спугнули.
Когда хозяйка открыла дверь, мой жених, возмущаясь и потрясая платьем и мешочком с зубами, сразу оттеснил ее в коридор, чтобы мы могли войти. Лучше бы я не заходила, честно. Квартира в этот раз напоминала нечто среднее между церковью и склепом. Везде горели свечи. И стояли десятки фотографий красивой девушки, перевязанные траурными лентами. А манекен... На манекен было приклеено лицо.

Струились по плечам длинные светлые волосы, таинственно поблёскивали серёжки. Длинное алое платье в пол, из-под подола выглядывают носки туфель, украшенные стразами. В общем, жуткая пародия на человека смотрела на меня из центра комнаты фотоглазами умершей девушки. Я почувствовала, что начинаю задыхаться.
И тут за спиной раздались страшные хриплые рыдания. И голос хозяйки:
— Машенька моя... Звёздочка моя вымоленная... Почти в пятьдесят я ее родила, надышаться не могла... А у нее, чуть школу закончила, любовь. И жених взрослый, серьёзный, при деньгах. Немудрено — уж какая красавица... И платье ей это купил, и подарками завалил. И убил! За три дня до свадьбы повез куда-то и в аварию попал. На самом — ни царапинки, а доченька моя...

В комнате повисла тяжкая, душная тишина. Такое горе, что сказать, как утешить... Я почувствовала, как по щекам у меня катятся слезы, мама с Людочкой тоже плакали. Даже Коля как-то поник.
И вдруг хозяйка заговорила совсем другим — холодным и яростным — голосом:
— Ну ничего. Нашлись добрые люди, рассказали, подсказали и как Машеньку вернуть, и как убийцу ее наказать. Он-то и не виноват вроде как оказался, живёт себе. А звёздочка моя в могиле холодной. Но ненадолго.
Голос хозяйки снова изменился, она монотонно забормотала:
— Ненадолго-ненадолго... Все зубки я у звездочки моей вынула, так плакала, так извинялась, объясняла, что для её же блага... К доброй женщине отнесла, она каждый заговорила и велела в платье зашить, а платье продать, пообещала, что после другой свадьбы и доченька моя вернется... А гаду тому, убийце, я и земли с доченькиной могилки подсыпала в машину, и водичкой наговоренной угостила... Ничего-ничего... Скоро он умрет, а звездочка моя ко мне вернется краше прежней...
Вдруг хозяйка замолчала. Посмотрела на меня и совершенно обыденно сказала:
— Жаль, что ты не сдохла. Но ничего, жених твой дурак и платье, и зубки Машенькины мне прямо с порога в руки сунул, я и припрятала. Новой невесте продам. Не позволю дочери в могиле гнить.
С этими словами она вышла из комнаты, а потом вернулась и стала совать мне в руки деньги. Мол, мои, за платье. А я только отталкивала от себя купюры и пятилась к двери.
Мы вчетвером сидели в Колиной машине. Людочка и мой жених мрачно курили, я плакала, уткнувшись в мамино плечо. Никаких денег мы не взяли, конечно, просто ушли. А что было делать? В полицию не обратишься — с чем? Не факт, что про зубы тетка не наврала. А даже если все правда, вряд ли это такое серьёзное преступление. Женщине явно нужен психиатр, но принудительно её туда не отправишь. И платье с зубами вряд ли станет веским поводом для госпитализации.

На душе было гадко. Страх ушел, плакала я от жалости к погибшей невесте и к ее сошедшей с ума от горя матери.
Когда все немного успокоились и переварили этот тягостный визит, я пересела на переднее сиденье, и мы повезли домой Людочку, которая всю дорогу о чём-то шепталась с моей мамой. Коля хотел забрать меня к себе, но мама воспротивилась и предложила ему переночевать у нас. Он согласился, но попросил разрешения привезти своего ротвейлера Роки. Обычно Роки спокойно ночевал один, если его вечером выгулять, но в последние дни пожилому псу нездоровилось, и Коля не хотел оставлять его одного на ночь.

Мама не возражала, они с Роки друг другу вполне симпатизировали.
Пока Коля ездил за собакой, мы на скорую руку приготовили ужин. О произошедшем молчали, но в какой-то момент мама не выдержала:
— Настя, эта история так просто не закончится. Знаю, как ты к этому относишься, но про́клятое платье ты на себя надевала. Людочка обещала завтра привезти батюшку, чтобы квартиру освятить, у нее есть такие знакомые. И... Тебе обязательно надо съездить к одной женщине, которая все такие штуки умеет убирать.
Я нервно хохотнула и ответила, что не вижу никаких «штук» кроме сумасшедшей женщины. Мама только вздохнула.
Приехали Коля с Роки. Пёс бросился ко мне, облизал руки, потом пошел целоваться с мамой. И вдруг застыл. Весь как-то подобрался, глухо заворчал и пошёл в мою комнату. Мы, озадаченные его поведением, отправились следом. Собака нюхала пол ровно в том месте, где я примеряла злополучное платье. А потом села и завыла.
Коля стал утешать пса, мама перекрестилась, а я в очередной раз за сегодняшний бесконечный день испытала приступ страха, переходящего в ужас. Если и Роки так реагирует, может, и правда надо священника, а?..
Довольно быстро Роки унялся и улегся на привычном месте: у входной двери мама стелила ему старое одеяло. Вздыхал, периодически ворчал, но больше не выл. Мы без аппетита и почти в полном молчании поужинали, и мама ушла к себе. Я долго ворочалась, но наконец уснула у Коли на плече. И очнулась перед зеркалом. Точнее, словно бы в зеркале. Потому что прямо передо мной стояла та самая девушка с фотографий в том самом платье. Молоденькая, хорошенькая, счастливая, она вертелась, разглядывая себя, как совсем недавно делала я сама. А потом посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась совершенно беззубым ртом и сказала:

— Ты всё равно умрёшь.
Я с воплем кинулась вперёд и проснулась. Тоже с воплем. Вскочил всклокоченный Коля, в комнату вбежали перепуганная мама и Роки. Никак не удавалось восстановить дыхание, а когда я немного пришла в себя, увидела, что мама и жених смотрят на меня с ужасом. Вскочив, кинулась к зеркалу и едва сдержала очередной крик. Всё мое тело было покрыто какой-то белесой коростой. Не пострадало только лицо, шея, зона декольте и кисти рук. То есть, те места, которые не соприкасались со свадебным платьем. Роки снова завыл.
Прошло три месяца.

Мы с Колей поженились, платье он мне купил прекрасное. И ничем не напоминающее то, про́клятое. Правда, свадьбу пришлось перенести: больше месяца я лечилась. Сначала у врачей, а потом, отчаявшись, у той самой женщины, которая умела убирать «эти штуки». Короста, наконец, прошла. И Роки перестал выть в моей комнате.

Правда, он там теперь бывает совсем редко, потому что я переехала к мужу. Квартиру мамину батюшка почистил. И только головой грустно покачал, выслушав мамин рассказ о платье.
Через несколько дней после свадьбы Коля предложил съездить на кладбище. К Маше. Он смог её найти. И я почему-то подумала, что так будет правильно.Могильный холмик утопал в цветах. Я положила наш букет у деревянного, но изящного креста и прошептала:
— Спи спокойно, Маша.
Как только мы отошли от могилы, увидели мужчину, который шел явно к ней. В возрасте, но моложавый. Весь в черном. И на лице — непритворная скорбь. Он опустился на колени у Машиной могилы и так застыл. Мы с Колей тихонько ушли.
Через несколько месяцев замуж засобиралась моя троюродная сестра. Как-то она позвонила мне рассказать о предсвадебных хлопотах. И со смехом поведала, что на одном сайте среди пользователей ходит байка о свадебном платье-убийце. Якобы, все, кто его покупает, умирают вскоре после свадьбы. А платье снова выставляется на продажу. Я постаралась не выдать охвативших меня чувств и перевела разговор на другое. Сестра ничего не знала о моей истории, мы оставили ее в тайне. А история, значит, не закончилась. Но все, что я могу сделать, — не допустить, чтобы моя сестра купила это платье. Я не допущу. И храни Бог других невест.

Дверуны

Автор: Марина Фокина.

413 views·10 shares

413 views