Альманах Олега Ушакова

Оглавление:

1. Лишь бы не было весны.
2. Бабушка №50.
3. Белый луч.
4. Перепончатые лапки.
5. Хромоножка.

Лишь бы не было весны

Рита слепила снеговика, и это был лучший снеговик в её жизни. Крупненький, ровненький, с морковкой вместо носа. Правда, морковка старая и грязная, но это не страшно.

Снег падал крупными хлопьями. Рита смотрела на снеговика и улыбалась. Она вспомнила песенку про марширующих снеговиков, которую они учили в садике:

"Не страшны сугробы нам!

Не страшны микробы нам!

Мы как сталь закалены,

Лишь бы не было весны!"

Завтра она слепит ещё одного снеговика, а может, и двух, и они будут маршировать по дачному участку, распевая веселые песенки.

Мама постучала в окошко. Пора домой, ужин готов.

— Пап! Ты видел, какой у меня снеговик получился? — спросила Рита, стягивая с ног сапожки и оставляя в них шерстяные носки.

— А? — отозвался папа.

— Да оторвись ты от телефона! — крикнула мама из кухни.

— Красивый снеговик, зайка, — сказал папа.

— Ты его даже не видел! — не унималась мама.

Под лестницей, ведущей на второй этаж, спал Бургер. Прежде чем снять комбинезон, Рита поцеловала его в теплый нос. В последнее время он много спал и с трудом ходил на подгибающихся лапах. Рите говорили, что большие собаки живут мало, но ей не хотелось, чтобы Бургер умирал. На Новый год она загадала, чтобы пёс пожил подольше.

— Папочка, — зашептала Рита, сев папе на коленки и заслонив собой смартфон. — Мама сегодня немножко злая.

— Просто она сердится, что я не помогаю ей с готовкой.

— Ну так помоги!

— А если не помогу? — папа начал щекотаться.

— Тогда… — Рита засмеялась. — Я превращу тебя в голема!

— Голема? Это тебе бабушка про големов рассказывала? — он перестал щекотать, хотя Рита ещё не нащекоталась.

Папа пошёл на кухню и сообщил маме, что дочка знает слово "голем".

— Баба Надя скоро научит её гадать и наводить порчу, — проворчал папа.

— Пусть хоть бабушка её чему-то учит. Мама, да бабушка. А папа только в телефоне сидит, плохой пример показывает.

— То есть баба Надя хороший пример показывает?

Рита сидела на корточках перед духовкой, где запекались куриные ножки, и делала вид, будто ничего не слышит. Когда мама с папой вспоминали бабушку, то обязательно ругались.

За ужином родители мало разговаривали. Рита решила, что ничего плохого не случится, если она загадает второе новогоднее желание. Пусть Дед Мороз или Боженька, — а может, они вместе — сделают так, чтобы мама с папой больше никогда не ссорились.

В дверь постучали, и у Риты сильно забилось сердце. Вдруг это бабушка с дедушкой? Рита поспешила за папой к двери.

— Кто там? — спросил папа.

— Мы лом привезли! — послышалось из-за двери.

Рита расстроилась. Никакие это не бабушка с дедушкой. Это рабочие, которые ездят на ржавой машине и выпрашивают у дачников металлолом. Папа разрешил им забрать старые арматурины, торчавшие из бетонного пола на въезде в гараж. Чтобы выковырять арматурины, они одолжили у папы лом, а потом забыли его вернуть. Одного из дядей папа назвал нехорошим словом, когда тот чуть не задел его машину арматуриной.

— Оставьте на крыльце, — сказал папа.

— Мы лом вернуть хотим. Откройте!

Едва папа открыл дверь, как тут же вскрикнул и упал на пол. Из его носа хлынула кровь. Рита замерла, сначала глядя на кровь, которая заливала папины губы и подбородок, а потом на двух дядей. Им было тесно в маленькой прихожей, поэтому Рите показалось, будто их не двое, а намного больше. Рита вспомнила слово, которое она слышала от бабушки. Такое же необычное, как и "голем". Это было слово "легион". Легион дядей, и они ударили папу его же ломом.

***

Онлайн-сеанс длился меньше получаса. Клиент — щекастый парень, получивший степень MBA в Лондоне — рассказывал Надежде о напряжённой обстановке на работе. Новую должность не дают, зарплату не повышают, один из сотрудников метит на его место. Клиент колебался, кого ему выгоднее устранить с помощью чёрной магии — начальника или конкурента.

Надежда почувствовала, как нагрелся амулет на шее, и потеряла нить разговора. Дочь, внучка, беда. Она закрыла глаза и сквозь чёрно-белую пелену, как сквозь шелковую ткань, увидела зятя. Лицо в крови. Двое мужчин связывают ему руки клейкой лентой. Надежда не услышала, а почувствовала, как кричат дочь и внучка. От этих криков у неё скрутило кишки, как скручивают мокрое белье после стирки.

— Вы меня слушаете? — спросил клиент.

Надежда открыла глаза и сделала глубокий вдох, чтобы унять сердцебиение. Второй вдох. Третий. Захлопнула крышку ноутбука и позвонила в полицию. Сообщила об убийстве в дачном поселке, улица такая-то, дом такой-то. Двое человек, включая ребёнка, в опасности.

Она встала из-за кухонного стола и подошла к окну, за которым валил снег. На подоконнике сидел голубь с обмороженной лапкой. Надежде так и не удалось успокоить дыхание.

Они с мужем всегда знали, что этот день наступит. Через подобное проходили её мама, бабушка, прабабушка… Каждая женщина в их семье рано или поздно сталкивалась с неизбежным. Несчастье, удар судьбы, злой рок. Называй как хочешь. Суть одна. В определённый момент им приходилось защищать самое дорогое в своей жизни и либо делать выбор самим, либо покорно принимать выбор, который за них делал кто-то другой — например, двое оборванцев с ломом и липкой лентой.

Муж лежал в гостиной, закинув ногу на спинку дивана. На носке виднелась дырка. Муж решал кроссворд, нахмурив лоб и поджав губы, отчего его усы встопорщились, как шерсть на кошачьем загривке. Раньше она не понимала, как можно часами возиться с этими буковками, но с годами хобби мужа стало её радовать. Всё в мире меняется, за исключением его любви к кроссвордам.

— Что есть в лживой сказке? Пять букв, — задумчиво проговорил муж.

Надежда села на диван и некоторое время молчала, пытаясь собраться с мыслями. Может, не говорить ему, может, она сама справится. Она приложила руку к щеке, как будто у неё болел зуб. Не справится. К тому же они давно обо всём договорились.

— Это случится сегодня, — сказала Надежда.

Муж отложил кроссворд, сел.

— Уверена?

Она кивнула.

— Полицию вызвала?

Снова кивок.

— Они успеют?

Покачала головой.

— Жалко, мне пару слов осталось разгадать.

— Прости. Если бы я могла…

— Всё в порядке, — сказал он, — идём.

Он похлопал её по колену и начал переодеваться. Надежда в очередной раз подумала, что при всей своей доброте и мягкости муж был самым смелым человеком, какого она знала. Если бы не он, у неё не хватило бы духу.

Они взяли всё необходимое и вышли на улицу. За последние дни выпало столько снега, что коммунальщики не справлялись с уборкой. Супруги шли медленно, увязая в снегу и поддерживая друг друга под руки. У Надежды мелькнула мысль, что муж умрёт в дырявом носке и с не разгаданным кроссвордом.

***

Один из дядей был с усами, но не такими густыми, как у дедушки. Другой дядя походил на актёра из турецкого сериала, который смотрела мама. Когда они стали связывать папу, Бургер залаял. Рита хотела сказать турецкому дяде, что Бургер не кусается, но не успела. Он размахнулся папиным ломом и ударил собаку по голове. Рита услышала треск. Бургер упал и затих, задние лапы его дернулись.

Мама прижала рыдающую Риту к себе. Ей стало тепло, но не благодаря маме. Она поняла, что описалась. Мама ещё крепче обняла Риту и ещё сильнее прижала к себе, как будто хотела спрятать внутри себя, как в шкатулке.

Злым дядям нужны были деньги, ключи от машины и всё-всё, что годилось на продажу, как арматурины, которые они сегодня днём выкорчевали из асфальта. Мама с папой всё им отдали, в том числе деньги с банковских карточек. Но дядям нужно было всё больше и больше.

Рита любила считать. Иногда она считала свои шаги на прогулке, проезжающие мимо машины или голубей на проводах. Сегодня она считала, сколько раз усатый дядя ударил папу. Он бил его не ломом, а металлической палкой, которая сначала была короткой, а потом — едва усатый нажал на кнопку — стала длинной. Рита насчитала шесть ударов.

— Значит, он тебя назвал чуркой, — сказал усатый дядя своему другу.

Турецкий дядя харкнул на пол.

— Ты знаешь, что людей нельзя так называть? — спросил папу усатый дядя.

— Простите, — сказал папа, и Рита не узнала его голос.

— Папа больше так не будет, — вмешалась она.

— Золотые слова, — усатый дядя посмотрел на Риту. — Твой батя — плохой человек. У него есть дом, машина, жена, а он всё равно злой. За людей нас не считает. Думает, что он лучше меня, лучше Тимурчика.

Усатый дядя ещё раз ударил папу, но не очень сильно, потому что, наверное, устал вставать со стула и бить.

— Ты хочешь, чтобы мы твоего папу простили? — спросил Риту усатый дядя.

Она кивнула.

— Расскажи стихотворение.

Рита уткнулась в маму.

— Не трогайте ребенка, — попросил папа.

— А кто её трогает?! Я, что ли, трогаю?! Я?! — усатый дядя встал со стула и ударил папу.

— Я расскажу! — закричала Рита.

Усатый дядя, тяжело дыша, плюхнулся на стул, отчего тот заскрипел.

— Валяй!

— Не страшны сугробы нам, не страшны микробы…

— Громче!

— … нам! Мы как сталь закалены! Лишь бы не было весны!

Рита заметила, что пока она рассказывала стишок, усатый дядя смотрел не столько на неё, сколько на маму. Точнее, на её босые ноги.

— Теперь твоя очередь, — сказал усатый дядя, подходя к маме. — Пойдем. Стишок мне расскажешь.

Мама не хотела с ним идти. Дядя схватил маму за шею, пригнул к полу и в такой позе повёл в комнату.

Папа назвал дядечек нехорошими словами. Ещё хуже, чем раньше. Турецкий дядя ударил его ломом, и это был седьмой удар, который насчитала Рита, и после него папа уже не обзывался.

Рита просила усатого дядю пустить её в комнату вместе с мамой, но ей не разрешили. Турецкий дядя оттащил её от двери, чуть не вывихнув руку.

— А ну кыш отсюда! — сказал он Рите.

Она хотела спрятаться у папы, но увидела его широко открытые глаза, которые таращились в потолок, и испугалась. Вокруг его головы растеклась тёмная лужа. Рита поняла, что папа ей не поможет, и спряталась под лестницей. Она свернулась калачиком на лежанке Бургера и обхватила руками камень, висевший на груди. Бабушкин янтарь, оберег от злых сил. Она сжала его крепко-крепко, так что руки заболели.

***

Давным-давно, когда муж ещё не свыкся с её ремеслом, он спрашивал, почему демонов вызывают на перекрёстках. Почему бы не провести обряд в гараже или где-нибудь в лесу. Потому что сюда, отвечала Надежда, стекаются тёмные силы. На перепутье человек выбирает свою судьбу.

Они вышли на середину перекрёстка. Один из водителей просигналил им, но не остановился. Муж стал расстёгивать пуговицы пальто. Его руки дрожали то ли от холода, то ли от волнения.

Надежда не знала, что сказать и что сделать. Помочь с пуговицами? Поцеловать? Попросить прощения? Она закрыла глаза и сквозь чёрно-белую пелену увидела то, что творилось на даче. Внучка под лестницей, дочь на кровати. Увиденное придало ей решимости.

— Намёк, — сказала Надежда, помогая мужу снять пальто.

— Что?

— В лживой сказке есть намёк, пять букв.

Муж не сразу сообразил, о чем она, а потом улыбнулся.

— Спасибо! — сказал он.

Они обнялись.

Надежда взяла из его рук канистру, открутила крышку и вылила на мужа бензин. На голову, на грудь, на спину и на плечи. Либо ты сам делаешь выбор, либо выбор делает кто-то за тебя.

Она поднесла зажигалку к рубашке мужа, и пламя моментально охватило его. Надежда сделала шаг назад. Муж упал на колени и, мычя от боли, уткнулся в асфальт. Надежда стала выкрикивать слова, которые выучила наизусть много лет назад. Она знала их так же хорошо, как имена родных. Эти слова снились ей в кошмарах.

Tars ettor oners rems tar ramsm.

Муж начал кататься по асфальту, пытаясь сбить пламя.

Marts errast erra shegetn etta dast.

Он замолк и перестал шевелиться.

Errats oner zart rams erratar ettar.

Запахло мясом и палёными волосами.

Tars errast zart rems ettar.

Когда Надежда увидела в воздухе над горящим телом очертания ноздрей, она поняла, что всё сделала правильно. Ноздри расширились, вдыхая запах горелой плоти.

Marts rams zart dast.

Прежде чем потерять сознание, обессиленная Надежда услышала вдалеке грохот салюта.

***

Турецкий дядя включил музыку на смартфоне и начал рыться в кухонных шкафчиках. Зазвенели бутылки. Из родительской комнаты доносились мамины рыдания.

Рита закрыла уши. Плакать не получалось, наверное, потому что слёзы закончились. Это она во всем виновата, поняла Рита. Она загадала, чтобы мама с папой больше никогда не ругались, и вот теперь папа лежит, смотрит в потолок и не моргает. Надо было остановиться на одном новогоднем желании — про Бургера. А она пожадничала и загадала сразу два. Из-за этого Дед Мороз и Боженька разозлились на неё и наказали.

За окном вспыхнул свет, как будто кто-то запустил салют у них во дворе. В доме стало тихо. Рита убрала руки от ушей, но не услышала ни маму, ни музыку. Ей сделалось очень жарко, как бывало во время болезни. Лоб покрылся испариной. Запахло гарью.

Лестница, под которой сидела Рита, находилась прямо напротив входной двери, поэтому она раньше турецкого дяди увидела, как чёрный дым просачивается в прихожую. Дым вперемешку с пылью и сажей. Он принял форму, отдалённо напоминающую человеческую фигуру, но это был не человек, и он не прошёл мимо Риты, а проплыл, как туча, оставляя за собой след копоти и сажи.

Туча проплыла мимо Бургера и мимо папы, после чего набросилась на турецкого дядю, который тщетно размахивал ломом перед собой. Дым, пыль и пепел забились дяде в рот и нос, отчего он начал кашлять и задыхаться, выпучив глаза. Его лицо побагровело. Усатый дядя выскочил из родительской комнаты со спущенными штанами, и туча вошла в него через рот, нос, уши и глаза.

Рита смотрела, как злые дяди, окутанные тучей, хватаются за горло и корчатся на полу. Когда они затихли, человекоподобная туча двинулась к выходу. Рита зажмурилась, готовая к тому, что она набросится на нее так же, как на злых дядей, ведь это всё произошло по её вине, но туча не тронула ни её, ни маму.

Плавные движения человекоподобной тучи завораживали. Рита вышла вслед за ней из дома и увидела, как туча рассеялась во дворе. Чёрные хлопья разлетелись в разные стороны. В том месте, где туча появилась и исчезла, растаял снег. Ритин снеговик, лучший снеговик в её жизни, потерял форму и осел. В голове крутились строчки:

"Мы как сталь закалены,

Лишь бы не было весны!"

Лучше бы наступила весна, подумала Рита, и пошла к маме.

Бабушка №50

Володя стоял перед дверью, покусывая обветренные губы. Давняя привычка, за которую бабуля била по лицу – когда ладонью, а когда и чем потяжелее.

На губе выступила кровь, и Володя нажал на кнопку звонка. Забарабанил в дверь. Подумал, что если хозяйка сейчас не откроет, он может струсить. Убежит и больше никогда сюда не вернётся.

Из-за двери послышалось шарканье тапок.

– Кто?

– Сантехник! Вы соседей заливаете!

– Не вызывала я никого!

– Открывайте! А то полицию позову!

Дверь открыла миниатюрная бабушка с длинными седыми волосами. Она походила на куличик, покрытый глазурью. Бабушка поспешила запахнуть халат, но Володя успел заметить бледно-розовую сорочку.

Володя показал бабушке разводной ключ, будто удостоверение. Прошёл в ванную, где на ржавой батарее висело бабушкино бельё, с озабоченном видом постучал по трубам и велел нести полотенца.

Когда бабушка вернулась с тряпками в руках, Володя вцепился ей в шею и начал душить. Шея у неё была тонкой, как у курёнка. Володя сделал всё так быстро, что бабушка даже испугаться не успела. Сухими своими ручками она легонько похлопала его по плечу, словно хотела не ударить, а подбодрить.

Володя старался не гримасничать, не скалиться и не раздувать яростно ноздри, чтобы бабушка не приняла его за злобного человека. Он улыбался самой кроткой своей улыбкой. Володе хотелось, чтобы перед смертью она увидела не зверя, а милого внука, пусть чужого и незнакомого, но всё равно почти родного. Ведь перед лицом смерти все мы родня.

– Всё хорошо, бабуль, – ласково шептал Володя, – тише, тшш!

Бабушка весила как корзина с теннисными мячиками. Может, как две корзины. Володя носил такие на работе. Он положил бабушку на кровать, причесал, раздел, протёр влажным полотенцем и надел на неё юбку, которую принёс с собой в ящике для инструментов.

Эту чёрную бархатную юбку при жизни носила его родная – кровь от крови своя – бабуля. Иногда Володя сам надевал юбку, ложился в кровать и представлял себя покойной бабулей, но гораздо приятнее было надеть юбку на какую-нибудь одинокую пенсионерку. Не только приятнее, но и полезнее, ведь, помогая бабушкам уходить на тот свет, он избавлял их от унизительных мук старости. Старость, говорила бабуля, это кара божья.

Володя спрятался за креслом, чтобы мёртвая бабушка его не заметила, и стал разглядывать юбку. Такая чёрная, какой, наверное, была самая чёрная дыра во вселенной. Под юбкой угадывались бедра, колени, щиколотки. Володя снял штаны и сделал то, за что бабуля лупила его сильнее, чем за привычку кусать губы. За рукоблудие горят в аду, говорила бабуля.

Володя испачкал кресло, и вслед за облегчением ощутил стыд. Обжигающий стыд, словно кипяток из прорванной трубы. В такие минуты он действительно чувствовал себя плохим человеком. Ему казалось, будто его душа становилась чернее бабулиной юбки.

Володя набрал в таз воды и вымыл полы в квартире. Избавился от следов своего позора на кресле. Вытер пыль с мебели. Перемыл тарелки и вилки, между зубьями которых скопились остатки еды.

Перед уходом Володя стянул с хозяйки бабулину юбку. Тело на кровати теперь не вызывало у него ни возбуждения, ни умиления. Из уважения к покойнице он накрыл её халатом. Будь хозяйка жива, она бы поблагодарила его за помощь с уборкой, подумал Володя.

Перед церковными воротами лежал лохматый пёс. При виде Володи он вскочил, завилял хвостом, подставил голову для поглаживания. Володя любил собак, а они любили его. Собаки чуют хороших людей.

Ещё не стемнело, когда он вошёл в церковь. От знакомых запахов и красок душа возликовала. Володя поставил свечку за упокой души усопшей бабушки из шестьдесят шестой квартиры. У него ещё не было бабушек с двойными цифрами. Была бабушка из семьдесят восьмой, бабушка из тридцать пятой, бабушка из восемнадцатой...

Володя шёпотом перечислял своих бабушек, и со стороны могло показаться, будто он молится. Все они сейчас на небесах. Чистенькие и радостные. Он верил, что они наблюдают за ним с симпатией, а его родная бабуля сидит, стоит или парит рядом с ними и вся лучится гордостью за внука.

***

Вечером Мария Сергеевна отправилась за продуктами. Она надела капюшон и медицинскую маску, но покупатели в магазине всё равно бросали на Марию Сергеевну любопытные взгляды. Ей пришлось снять солнцезащитные очки и надеть очки с диоптриями, чтобы разглядеть ценники. Из-за жёлтых белков глаз, думала Мария Сергеевна, люди принимают её за больную, от которой можно подцепить какую-нибудь заразу.

Домой она возвращалась медленно. После шестидесяти у Марии Сергеевны стремительно развился сколиоз, и её так перекособочило, что левая рука почти доставала до колена. Чтобы пакет не волочился по земле, Марии Сергеевне приходилось держать руку согнутой.

Когда она проходила мимо церкви, из-за ворот выскочил пёс. Зарычал, залаял, но приблизиться не решился. Мария Сергеевна рыкнула на пса, и тот, поджав хвост, скрылся за оградой. Она поставила пакеты на асфальт и с чувством перекрестилась. Она много лет не заходила в церковь. Стыдилась. Таким, как она, не место в божьем доме.

Перед сном Мария Сергеевна смотрела музыкальное шоу. Соседи сверху – муж с женой, прожившие вместе полжизни – ругались. Мария Сергеевна с завистью слушала, как они матерят друг друга. Так ненавидеть могут только самые близкие люди.

Мария Сергеевна с тоской думала о предстоящей ночи. Кости уже ныли. Она могла свыкнуться с одиночеством, искривлённым позвоночником и нищенской пенсией, но до сих пор не понимала, за что судьба ниспослала ей такое наказание. Каждая ночь для неё была мукой. Соседи сверху сейчас поорут, может, подерутся, а потом лягут в кровать и заснут мирным сном, а она всю ночь проведёт в болезненном бреду.

Когда начался сериал про серийного маньяка, она пошла в спальню. Стены и потолок покрывали звукоизоляционные маты. Клетка стояла у противоположной от окна стены. Мария Сергеевна вошла в клетку и защёлкнула замок. Она никогда не оставляла ключ в замочной скважине, хранила его в потайном кармашке на изнаночной стороне матраса. Ночная тварь плохо соображала и отыскать ключ не могла, а вот провернуть его в замке – на это у неё мозгов хватило бы.

Тварь уже на подходе, чувствовала Мария Сергеевна. Она разделась, легла на матрас, брошенный на пол, и поцеловала иконку. Мария Сергеевна закрыла глаза, надеясь поспать хотя бы немного.

***

Больше всего Володя любил понедельники и пятницы. В эти дни в теннисном клубе работала тренерша пенсионного возраста. После визита к бабушке из шестьдесят шестой квартиры Володя был относительно спокоен. Но сегодня тренерша издавала такие приятные звуки, когда перебрасывалась мячом со своим клиентом, что Володю потряхивало. Хотелось обнять её и задушить прямо на корте.

После тренировки, когда тренерша помылась и переоделась, он вызвался донести её корзинку с мячами до машины. На улице лил дождь, и тренерша раскрыла над ними зонт. Володе стало приятно, что такая очаровательная женщина заботится о нём, ничтожном охраннике, и о его лысой голове.

– Спасибо, Владимир, вы очень добры, – сказала тренерша, закрывая зонт и садясь в машину. – До пятницы!

«Очень добры». Пожилые женщины, как и собаки, разбираются в людях. Видят их насквозь, подумал Володя. Он стоял, держась за дверь машины и пытаясь придумать предлог напроситься к тренерше в гости. В принципе, они могли бы разложить заднее сиденье внедорожника и устроиться там. Он мог бы надеть на неё бабулину юбку…

Тренерша помахала рукой какому-то знакомому. Это сбило Володю с толку. Он отошёл от машины, и тренерша захлопнула дверь. Дождь усилился. Когда машина тренерши скрылась за поворотом, Володя почувствовал, как сильно промок.

Последние клиенты ушли через пару часов. Володя закрыл клуб, вымыл пол на кортах, выключил везде свет и устроился в своей каморке, где он второй день подряд собирал из «Лего» Великую Китайскую стену. Тренерша не выходила из головы.

Конструирование не приносило ему обычного удовлетворения, того чувства, будто он, словно господь, создаёт нечто новое. Володя посмотрел на часы. Ещё не очень поздно. Был шанс, что он найдёт какую-нибудь бабушку, гулявшую в парке с палками для скандинавской ходьбы. Володя отложил строительство Китайской стены на следующий день. Богу требовалась передышка.

***

Мария Сергеевна кормили голубей. Это было одно из немногих развлечений, которые она себе позволяла. В отличие от собак, птицы её не боялись. В отличие от людей, они не смотрели на неё с отвращением. Больная. Уродина. Птицы не знали таких слов.

Мальчик лет пяти подбежал и стал размахивать палкой, целясь в голубей.

– Умрите, умрите! – кричал он.

Марии Сергеевне захотелось схватить крикливого мальчика и бросить в озеро. Те времена, когда она страстно желала ребёнка, давно прошли. Такие, как она, не созданы для материнства.

Мария Сергеевна вышла из парка и направилась в сторону дома. Кости уже начали ныть. Проклятые кости. Иногда она думала, что так настрадалась в этой жизни, что после смерти господь пустит её за свой стол и всем присутствующим скажет, что эта искалеченная душа мучилась на земле не меньше его.

В подъезд она вошла вместе с мужчиной, которого раньше не видела. Лысый, с длинными, как у обезьяны, руками. От него пахло потом и мокрой одеждой.

Открывая дверь своей квартиры, она думала не о незнакомом мужчине, а о мальчике, который гонялся за голубями с палкой. Кем он вырастет? Не будет ли так же кричать «Умрите, умрите», но только не с палкой в руках, а с ножом или пистолетом?..

Она вошла в прихожую, но закрыть дверь не смогла. В дверной проём просунулся лысый незнакомец. Он ввалился в квартиру, бормоча что-то бессвязное про потоп и полицию. Постоял растерянно секунду-другую, а потом стал её душить и повалил на пол.

Когда Мария Сергеевна обхватила его руки своими, лицо мужчины вытянулось от удивления. Он вскрикнул от боли. Она отпихнула его от себя, но встать не успела. Незнакомец ударил её в висок ящиком для инструментов, и в глазах у Марии Сергеевны потемнело. Её последняя мысль была о скором наступлении ночи.

***

Всё пошло не по плану. Обычно Володя действовал аккуратнее. Несколько дней следил за очередной бабушкой. Не врывался в квартиру, как сумасшедший, а приходил под видом сантехника. Но из-за тренерши, которая бросила его под проливным дождём, Володе не терпелось примерить чёрную юбку хоть на ком-то.

Он не ожидал, что бабушка из квартиры № 50 окажется такой сильной. Это тоже было не по плану. Маленькая, худенькая, она выглядела как рахитичный ребёнок.

Володя не был уверен, что бабушка мертва, поэтому ударил её разводным ключом по темени. По лицу он бить не хотел, потому что знал: женщины даже в преклонном возрасте и даже после смерти хотят выглядеть привлекательно.

Володя пару раз видел эту странную бабушку в парке. Она всегда ходила в медицинской маске, очках, с низко опущенным капюшоном. И сейчас, когда Володя перенес её на кровать, чтобы помыть и переодеть, он понял, почему она скрывала свою внешность. Всё её тело покрывали короткие жёсткие волосы. Володя видел по телевизору бородатых женщин, которые выступали в цирках, и подумал, что его новая бабушка страдала тем же недугом, что и те циркачки.

Возбуждение было таким сильным, что у него болела нижняя часть живота. Он спрятался за занавеской и сощурился, чтобы образ лежавшей в чёрной юбке бабушки стал размытым и нечётким. Её ступни не были покрыты волосами. Володя представил, что это ступни чернокожей женщины из какой-нибудь африканской страны.

Володя согрешил. Его вновь накрыло волнами облегчения и стыда. Он вспомнил свою бабулю, которая перед смертью долго страдала и жаловалась на нестерпимую боль. Поскорей бы бог прибрал меня, говорила она. Её стоны по ночам мешали спать, и однажды Володя задушил бабулю подушкой. Она умерла с благодарной улыбкой на губах.

Володя помыл полы и вытер пыль в квартире. При виде клетки в спальне он замер с мокрой тряпкой в руке. Задумчиво наклонил голову набок. Возможно, его бабушка № 50 и вправду была циркачкой, а клетка – частью её реквизита.

Володя хотел протереть прутья тряпкой, как вдруг в гостиной, где он оставил мёртвую бабушку, послышался жалобный стон, который затем перешёл в рычание.

Володя выходил из комнаты, когда его сбила с ног бабушка в чёрной юбке. Только это была не совсем бабушка. Её лицо, руки и ноги вытянулись, на спине вырос горб, на котором топорщилась шерсть. Бабушка передвигалась на четвереньках и напоминала гиену. Бабушка вгрызлась ему в живот, расцарапала ляжки. Володя несколько раз ударил бабушку, попытался выдавить ей глаза, но она не разжимала челюстей, рыча и надсадно дыша. Внизу живота стало горячо, как будто в бабушкиной пасти горел костёр.

Володя пополз к клетке, таща бабушку за собой. Одной рукой он схватил бабушку за вытянувшееся ухо, а другой – за дверцу клетки. Размахнулся дверцей и с размаху саданул бабушке по морде, потом еще раз. Бабушка ослабила хватку. После очередного удара бабушка заскулила и, оглушённая, отпрянула от Володи. Он забрался в клетку, закрыл дверь на замок. Бабушка пришла в себя и набросилась на прутья, пытаясь достать Володю когтистой лапой. Морда и клыки бабушки были в крови.

Володя задрал толстовку, чтобы посмотреть на рану внизу живота. «Боже мой», – прошептал Володя. Он стянул простынь с матраса и обвязал ею живот, чтобы остановить кровь. Здесь, в клетке, он был в относительной безопасности. Володя свернулся на матрасе калачиком, прижав руки к ране. Надо позвать на помощь, подумал Володя перед тем, как потерял сознание.

***

Голова болела сильнее обычного. Мария Сергеевна проснулась раньше своего гостя. Обычно по утрам она ложилась поспать на пару часов, поскольку ночью не смыкала глаз в облике твари, но сегодня всё пошло не по заведённому порядку.

Иногда Мария Сергеевна думала, будто своими страданиями она искупает грехи прошлой жизни. В какой-то момент, надеялась она, господь смилостивится над ней и дарует хоть какую-то радость. Глупый человек, который лежал без сознания в клетке, мог стать для неё тем подарком, о котором она мечтала. Он мог бы скрасить её одиночество. Во всяком случае, это лучше, чем ничего.

Мария Сергеевна обернула цепь вокруг шеи гостя и приковала его к клетке. Когда он, очнувшись, начал кричать и звать на помощь, Мария Сергеевна пригрозила, что отгрызёт ему щёку. Глупыш испугался. Она обработала и зашила рану на его животе. Дала лекарств. Погладила по лысой голове.

– Вы меня съедите? – спросил гость.

– Нет, глупенький.

– Вы меня отпустите?

– Нет, никогда.

Глупыш нервно покусывал нижнюю губу. Он с унылым видом опустил голову, и Марии Сергеевне стало его жалко. Она принесла из гостиной чёрную юбку, в которой проснулась утром. Лицо гостя просветлело.

– Бабуль, а могли бы вы?..

– Конечно, мой миленький, – сказала Мария Сергеевна, надевая юбку.

Белый луч

На следующий день после Медового Спаса — в четверг, 15 августа — я встал пораньше и пошел в частную клинику у дома, чтобы сдать мазок на инфекционные заболевания. Лиля давно просила, чтобы я проверился, но я все тянул и тянул. В итоге она закатила истерику и обвинила меня в том, что я не хочу ребенка. Пришлось идти.

Симпатичная девушка на стойке регистрации внесла мои данные в компьютер. Пока она стучала по клавиатуре, я невольно поглядывал на ее глубокий декольте. Не просто симпатичная девушка, а настоящая красотка. Я испугался, что она совмещает менеджерскую работу с обязанностями медсестры и мне придется снимать перед ней трусы.

— Готовились к процедуре? — спросила девушка.

— Да.

Лиля меня проинструктировала. За двое суток до мазка — никакого секса и никаких антивирусных препаратов. Перед процедурой нельзя мочиться. Утром Лиля специально встала вместе со мной, чтобы проследить, не пошел ли я по забывчивости в туалет.

Девушка проводила меня в кабинет и ушла. Я обрадовался, что она не увидит мой съежившийся от неловкости член. Я помыл руки и снял трусы перед женщиной лет 60. Невысокая, полноватая, с мягкими руками. Возможно, такой пампушкой сейчас бы была моя мать.

— Возьмите его, — велела мне медсестра.

Я двумя руками схватился за член. Медсестра нацелила на него длинную палочку с тампоном на конце.

— Раздвиньте.

Я раздвинул отверстие мочеиспускательного канала, и медсестра ткнула туда палочку. Я заорал от боли и отпрянул.

— Стойте на месте! — скомандовала медсестра. — Раздвиньте!

Раздвинуть было непросто, потому что руки у меня подрагивали, в глазах стояли слезы, а член, как я и предполагал, стал стремительно уменьшаться в размерах, словно хотел сбежать.

Медсестра еще глубже засунула палочку. Было так больно, будто мне туда метнули копье с раскаленным наконечником.

— Молодец, вытерпел, — похвалила медсестра.

Из клиники я вышел, стараясь не смотреть на красотку за стойкой регистрации. Наверняка ее позабавили мои крики.

Идти было больно. В автобусе я боялся, что кто-то случайно двинет мне в пах. Несмотря на это, я почувствовал прилив сил и бодрости. Было такое впечатление, будто я сделал что-то очень важное и полезное. Не просто отмучился, сдав мазок, а позаботился о своем здоровье или даже спас собственную жизнь, а может, и не только собственную, но еще и Лилину, и нашего с ней ребенка. Нашего нерожденыша.

Обычно я поднимался в редакцию по лестнице, но в тот день из-за боли вызвал лифт. Я с облегчением уселся за рабочий стол. Лиля предупреждала, что первое время будет больно писать, поэтому я отказал себе в утренней чашке кофе. Съел бутерброд с сыром и сделал глоток воды.

Вчерашний мой текст про Медовый Спас собрал больше трех тысяч просмотров. Мои материалы всегда хорошо читаются, правда, дело не в моем таланте, а в тематике. У читателей нашего ресурса хорошо заходят тексты про религиозные праздники, приметы и поверья.

Меня трудно назвать экспертом в области религии и всего такого. С ходу я и пять примет вряд ли назову. Мне каждый раз приходится гуглить слово «двунадесятый», потому что я забываю его значение. Все мои тексты — это рерайт других текстов из Сети плюс немного вымысла. Я выдумываю приметы, ссылаюсь на вымышленные статьи в иностранных СМИ и порой цитирую несуществующих экспертов. Например, в материале про Медовый Спас я написал, что в этот день запрещено пользоваться смартфоном в период с 15 до 16 часов: это время желательно посвятить молитве или разговору с близкими, иначе у вас могут возникнуть проблемы с сердечно-сосудистой системой. Все это я придумал.

Коллеги называют меня главным астрологом страны и время от времени шутят по этому поводу. Например, кто-то из них говорит: «Астролог сегодня в белой футболке, к чему бы это?» А я такой: «Согласно древнеславянским поверьям, сегодня запрещено выходить из дома в тёмной одежде, не то облысеешь и на левый глаз ослепнешь».

В тот четверг, когда я наконец сдал мазок, никто не шутил. Мы обсуждали убийство мужчины в селе Белый луч, расположенном в 110 километрах от нашего города. Местная жительница нашла расчлененное тело в уличной канаве. Убитый был безработным дурачком, который по вечерам бегал по аллее на проспекте Ленина и показывал прохожим свои гениталии. Он давно занимался эксгибиционизмом, но местные жители смотрели на это сквозь пальцы, мол, что взять со слабоумного.

Все эти подробности шеф узнал от бизнесмена, который владел землей в Белом луче. Шеф учился с ним или с кем-то из его родных в одной школе. На планерке мы обсуждали, кто из корреспондентов поедет в село, чтобы сделать материал.

— Давайте я съезжу, — вызвался я.

Я по-прежнему ощущал прилив бодрости. К тому же мне давно хотелось написать нечто такое, что не имело бы отношения к праздникам и приметам.

— Нет, — сказал шеф, — у тебя Успенский пост. А потом... еще какой-то пост.

— Потом у меня Ореховый Спас. Да я успею.

— Пусть едет, — сказала коллега, которой часто поручают писать репортажи. — На мне еще текст про новый мост и про детские садики. Я вообще не знаю, когда мне все писать...

Шеф посмотрел на другого сотрудника, который обычно ездит на заседания в областную думу и всякие официальные мероприятия. Тот закрыл лицо ладонями, словно играл с ребенком в прятки.

— Понятно все с вами, — шеф повернулся ко мне. — Утром в субботу текст должен быть у меня.

В туалете я дернулся от резкой боли и обмочил штанину. Струя оборвалась. Лиля говорила, что сдерживаться в подобном случае вредно. Надо перетерпеть, а то будет хуже. Стараясь не кричать, я продолжил мочиться, а когда закончил и ощутил облегчение, то подумал о том, о чем раньше уже неоднократно думал. Счастье — это отсутствие страдания. Простая мысль, которую мало вычитать в книжке и запомнить. Эту мысль надо прожить, испытав сильную — а еще лучше нестерпимую — боль.

К ночи я написал четыре статьи про религиозные праздники и приметы. Во время Яблочного Спаса нельзя поднимать с пола деньги, даже если сам их обронил. В третью ночь Успенского поста запрещено спать на левом боку, а то можно отлежать сердце и разлюбить любимого человека. В первый день Орехового Спаса не рекомендуется пользоваться миксером. Не знаю, почему миксером. Может, дело в том, что Лиля давно выбирала подходящий миксер, вот я и впихнул его в текст.

Утром в пятницу пришли результаты анализов. В списке было 12 инфекций, передающихся половым путем. Ни одной инфекции у меня не оказалось. Получив доказательства моей чистоты, Лиля повела меня в кровать, чтобы впервые заняться сексом без презерватива и, быть может, зачать самого прекрасного ребенка на свете, но тут выяснилось, что даже нежные касания причиняют мне дискомфорт. Я признался, что мне до сих пор больно писать, и мы договорились потерпеть до моего возвращения из Белого луча.

Погода была хорошая, не жарко и не холодно. На своей старенькой «Тойоте» я проезжал мимо сел и деревень, мимо полей, засаженных подсолнухом, пшеницей, кукурузой. В небе я то и дело замечал хищных птиц, парящих над аккуратными лесополосами.

В Белом луче проживает не больше тысячи человек. Домики в основном одноэтажные. На главной площади стоит памятник Ленину с головой, изгаженной голубиным помётом, и с неестественно длинной рукой, которая словно досталась ему от другого монумента.

Я медленно проехал вдоль аллеи на проспекте Ленина, где ещё пару дней назад бегал покойный эксгибиционист. Небольшой участок дороги здесь был заасфальтирован — буквально десять-пятнадцать метров. Около горки щебня валялась пустая бочка с надписью ЭБК — битумная эмульсия для дорожных работ.

Местный предприниматель, он же наш главный информатор, скинул мне номер дома, рядом с которым нашли останки эксгибициониста. Я поехал в то место и сделал несколько фотографий. Никаких следов крови или внутренностей я там не увидел. Только грязь, коровьи лепёшки и лохматый пёс, дрыхнувший в тени невысокого забора из штакетника.

Во дворе дома было пусто. Шмели перелетали от одного гладиолуса к другому. На земле у крыльца лежали растоптанные ягоды черёмухи. Я постучал в калитку, надеясь, что пёс залает, взяв на себя роль дверного звонка, но он и ухом не повёл.

Пришлось без спроса зайти на участок. Я постучался в дверь, и через пару минут та приоткрылась. Показалось круглое лицо, усыпанное веснушками. Рыжеволосая девочка-подросток испугалась и захлопнула дверь. Вскоре ко мне вышла её мама — высокая, на две головы выше меня, плечистая женщина.

— Простите, она у меня дикая, — сказала хозяйка.

У неё были ровные белые зубы и белая-белая, как молоко, кожа.

— Это вы меня простите за беспокойство, — сказал я.

Простые люди без особого энтузиазма общаются с журналистами. Некоторые смущаются, а некоторые проявляют агрессию, особенно если видят у тебя в руке диктофон. Но хозяйка продолжила говорить со мной радушно, как будто привыкла общаться с представителями СМИ. Её звали Валей, и тема разговора её не смущала.

— Да, тело лежало вон там, — она вышла на крыльцо, — видите ямку? Ага. Руки отдельно, ноги отдельно, голова чуть подальше. Ага. Язык вывалился. Вот. Тогда сухо было, кишки в пыли все вывалялись, как тесто в муке. Я корову со двора выводила, ага, так та давай кровь лизать.

Я и не мечтал услышать таких интересных деталей. В моей голове уже возник список из броских заголовков для статьи. «"Язык вывалился": подробности убийства в Белом луче». Или: «Корова едва не слизала кишки убитого в Белом луче».

— Вы знали убитого?

— Ваньку все знали, ага, — Валя улыбнулась ещё шире, чем прежде.

Валя рассказала, что Ванька всегда был немного с приветом. Бегал без одежды и обуви, спал на улице, не умел ни читать, ни писать. Любил пугать девок на проспекте Ленина. Пару раз кто-то из местных парней пытался его вразумить. После одного из избиений Ванька стал носить корсет, но бегать голышом не перестал.

— Позвонок ему сломали, — объяснила Валя. — Оно, может, и к лучшему. Ага. На нём хоть какая-то одёжка появилась — корсет этот.

— Кто мог его убить, да ещё так жестоко?

— Советские, кто ж ещё?

— Советские?

— Да вон на Советской улице кто живёт. Чёрные всякие, ага.

— Полиция знает о них?

— Приехали, дома понастроили, озеро украли, женщины у них все укутанные ходят, как террористки.

— А что значит «озеро украли»?

— Там у нас озеро есть, ага, мальчишки туда купаться бегали. Кто-то рыбачил. А они озеро огородили, базу отдыха поставили и сделали платную рыбалку. Озеро наше, а они деньги себе в карман, ага.

— И вы думаете, что кто-то из… мусульман убил Ваньку за то, что тот...

— Ага, письку показал — его жене или ещё кому.

Я поблагодарил Валю за разговор и попросил разрешения использовать её слова в материале. Она снова заулыбалась. Сказала, что ей слов не жалко.

Выходя со двора, я заметил странный рисунок на стене дома. В том месте, где обычно вешают табличку с адресом, белой краской была выведена перевернутая буква А, вместо чёрточки посередине у неё размещался треугольник — острым углом вверх.

Я сел в машину. Мне давно не терпелось отлить. Было как-то неловко напрашиваться к Вале в туалет, особенно после разговора об убийстве, поэтому я вылил остатки газировки и пописал в бутылку. Боли почти не ощутил.

Я ещё не закончил, как вдруг увидел в окне — буквально в паре десятков сантиметров от меня — голову рыжеволосой девочки с веснушками. Бутылка чуть не выпала у меня из рук. Девочка всё это время стояла у машины и пялилась.

— Ты чего? — спросил я, выйдя из машины.

— А ты писал.

— Да... я...

— Красивый, — сказала она.

Девочка показала пальцем куда-то в нижнюю часть моего тела, и я сначала подумал, что она имеет в виду мой член, но потом понял, что она говорит об одном из деревянных браслетов у меня на руке.

— Этот?

— Другой красивый.

— Хочешь, я тебе его подарю?

Я старался говорить медленно и чётко, чтобы она меня понимала. Очевидно ведь, что девочка с особенностями в развитии. При этом выглядела она взрослой: ростом почти с меня, а грудь больше, чем у Лили.

— Хочу, — девочка подошла ко мне.

Я снял браслет и отдал девочке.

— Меня зовут Артём, а тебя как?

— Хороший дядя, — ответила она, разглядывая деревянные бусины на браслете.

Я посмотрел, не идёт ли к нам её мама, а потом спросил:

— Ванька тоже был хорошим?

— Ванька — хороший.

— А на Советской улице живут хорошие дяди?

— Нет. Они Машку убили, — сердито сказала девочка.

— Кто такая Машка?

— Наша Машка.

— Как её убили? — спросил я тихо.

— Грузовиком.

Девочка отвернулась от меня и побежала домой. Я обратил внимание на её икры — мясистые, как у тяжелоатлета. Я торопливо сел за руль. Не хотелось, чтобы Валя обвинила меня в том, что я допрашиваю её дочку.

Я поехал на Советскую улицу, где жил предприниматель. Дорога заняла не больше пяти минут. Всё это время я возбуждённо говорил с самим собой, представляя, будто рассказываю шефу то, о чём узнал. И про Ваньку, и про Машку. Я не просто собрал отличную фактуру для материала, но и, можно сказать, напал на след преступника. Журналист-расследователь, прожжённый журналюга, акула пера — вот кем я тогда себя воображал.

В машине неприятно пахло, потому что второпях я забыл закрыть бутылку с мочой. Запах напомнил мне о том, что теперь я могу мочиться почти без боли. Из этого следовало, что я могу заниматься сексом и зачинать ребёнка. Наш нерождёныш совсем нас заждался. Нерождёныш-заждёныш, как сказала бы Лиля.

Большая часть Советской улицы ничем не отличалась от других улиц Белого луча. Низенькие домики, цветы в палисаднике, гуляющие тут и там козы. А вот конец улицы упирался в высокий забор, за которым располагались двух- и трехэтажные особнячки. Они стояли вокруг озера, на берегу которого лепились беседки. Воду перерезали деревянные мостки, с которых, надо думать, было удобно рыбачить.

Меня проводили в одну из беседок, где за столом сидел Павел Арменович, чьё интервью, как предполагалось, должно было стать важной частью моего материала. Он пил чай вприкуску с сыром, который окунал в пиалу с мёдом.

— Я сегодня специально белую рубашку надел, — вместо приветствия сказал Павел Арменович. — А чего ты один? Без фотографа?

— Да я и сам вас щёлкну.

— Щёлкнешь, — нахмурился Павел Арменович. — Ну-ну.

Руку он мне не протянул, возможно, потому что держал ломтик сыра. По сравнению с лучистой и радушной Валей предприниматель выглядел отталкивающе. Толстая жаба на болоте.

Я предложил сразу перейти к делу и положил на стол диктофон. Павел Арменович не возражал.

— Я разговаривал с Валентиной, которая на улице Багратиона живёт.

— Ну.

— Она подозревает, что Ваньку убил кто-то из мусульман, которые то ли живут тут у вас, то ли работают на вас. Мне сказали, что их здесь много.

— У меня в подчинении под пятьдесят человек. Знаешь, сколько из них мусульман? Трое! — Павел Арменович показал мне три пальца. — Наиль, Садик и Ислам, ну ещё его жена Айшат. То есть не трое, а четверо. Эти дуры всё время орут, что я привёз сюда чурок. А у них все, кто не из местных, тот и чурка.

— Эти дуры — вы про кого?

— Есть у них тут партактив. Самые горластые, самые недовольные, самые на голову двинутые. Валентина твоя тоже из этих.

— Насколько я понял, им не понравилось, что вы озеро купили.

— Не озеро, а землю вокруг него. Тут пустырь раньше был, говна — по колено. Я здесь всё облагородил, красоту навёл, сюда люди из других деревень стали приезжать — рыбалка, эт самое, тарзанка, шашлыки. Земли сельхозначения я тоже купил. Трактора, комбайны пригнал. А то всё ведь разворовали даже металлолом весь растащили. Если бы не я, тут всё бы захирело. Но самое удивительное, что мужики местные работать вообще не хотят. Не в поле, не на базе отдыха, нигде! Я им зарплату предлагаю хорошую, а они привыкли ничего не делать, только бухают. Бухают и воруют. У меня недавно сеялку спёрли, сволочи!

Во время своей тирады он достал сигарету из пачки. Задымил. В его толстых пальцах сигарета походила на спичку.

— Полиция задержала кого-нибудь из подозреваемых?

— Нет. С моими ребятами поговорили. Со мной поговорили. Я объяснил, как всё есть.

— И что дальше?

— Без понятия. Я своим сказал, чтоб жён и детей без присмотра не отпускали. И чтоб сами без арматурины по селу не ходили.

— Ничего себе.

— Ну так война! А как ты хотел. Они мало того, что сеялку стащили, они ночью каток перевернули, чтобы я дорогу не мог заасфальтировать. Ты представляешь, какие психи? Каток, твою ж мать! А я, между прочим, за свой счёт хотел дорогу сделать.

— А давно у вас война?

— Да как приехал. Лет шесть уже.

— До этого убийств не было?

— Вроде нет.

— Может, недавно что-то случилось? Что-то такое, из-за чего ситуация обострилась?

Павел Арменович прикурил вторую сигарету от первой. Лицо обволокло дымом. Его и без того узкие глаза превратились в щёлочки.

— Я не знаю. Я же говорю, они шизанутые. Коз дерут, пням поклоняются.

— Я слышал, что ваших обвиняют ещё и в убийстве местной жительницы Марии.

— Без понятия, о чём ты.

— Якобы её сбила грузовая машина.

— Впервые слышу. Они на меня хотят ещё какой-то труп повесить?!

— Возможно, мне просто передали какие-то слухи...

— Ты давай уже с этой херней заканчивай.

И я действительно решил закончить, чтобы от раздражения у Павла Арменовича не случился инфаркт. Я спросил бизнесмена, что, собственно, побудило его пожертвовать своими финансами и комфортом ради возрождения захиревшего села и как он видит свои дальнейшие шаги по восстановлению экономики родного края. После подобных жополизных вопросов мой собеседник успокоился, подобрел и даже спросил, не хочу ли я чаю с медом. Я пил чай и вполуха слушал рассказ Павла Арменовича о самом себе. Под конец он настолько проникся ко мне симпатией, что предложил заночевать в одном из его гостевых домиков с видом на озеро. Я согласился.

— Вы говорили, что в селе есть группа активистов, — сказал я, когда мы вставали из-за стола. — Партактив, как вы их назвали.

— Ну, — снова набычился Павел Арменович.

— А кто у них главный?

— Вдова, мать её, бывшего владельца молокозавода. Завода нет, владельца тоже, а вдова ещё не сдохла, сука тупая.

— А где она живёт?

— В коровнике.

— Серьёзно?

— Я ж говорю, они тут все шизанутые.

Я отказался от рыбалки и поездки на квадроцикле по экотропе, но пообещал вечером прийти на шашлыки. Павел Арменович планировал собственноручно жарить мясо. Я пошутил, что есть мясо на второй день после Медового спаса опасно — можно накликать беду, — но он оставил мои слова без внимания. И правильно сделал, я сам в эти глупости не верю, хоть регулярно о них пишу и их выдумываю. Чёрные кошки, плевки через плечо и прочая лабуда. Правда, со временем я замечаю нечто вроде профдеформации, которая со мной происходит под влиянием собственных же текстов. Например, порой мне кажется, что случайности не случайны и что у нашей реальности, как у сейфа, есть какой-то код. Этот код может быть сочетанием слов, действий или даже состояний и ситуаций. Стоит его ввести, и мир либо изменится, либо предстанет перед тобой с новой стороны. Неспроста ведь огромное число людей верит, что совершение определённых действий в определённый день — например в религиозный праздник — может принести удачу. Эту веру подпитывает нечто такое, что с трудом поддаётся осмыслению.

Интервью эмоционально меня измотало. Такое впечатление, будто я не интервью брал, а боролся с Павлом Арменовичем на руках. Зайдя в туалет, я почувствовал упадок сил. Нахлынули тревожные мысли. У меня накопилось много информации, но её, конечно же, не хватало, чтобы понять, что творится в Белом луче. Надо было ещё с кем-то поговорить, ещё что-то выяснить. Я сидел на унитазе и переживал, что не справлюсь с задачей.

Параллельно я думал о Лиле и нашем нерождёныше. Груз ответственности, который вот-вот должен был свалиться на меня, вдруг показался мне неподъёмным. Лиля может умереть во время родов. Я могу оказаться плохим отцом. Ребёнок может родиться больным или дурачком — этаким Ванькой, на которого мы с Лилей потратим уйму сил, времени и денег и который в итоге умрёт под забором. Соседи позовут меня на место убийства, чтобы я убрал с дороги окровавленные ошмётки, и мне будет больно, горько и страшно. Корова будет лизать его кровь.

Я сидел на толчке и слышал, как незнакомые мне люди переговариваются за стенкой. Возможно, среди них есть убийца Ваньки и Машки. Он знает, что я знаю о нём. Не исключено, что он попытается меня убить.

От волнения мне захотелось выпить чего-нибудь крепкого или сожрать целиком торт. Лоб покрылся испариной, в животе закололо. Черт его знает, может, это была паническая атака.

Не совсем понимая, что творю, я взял в левую руку свой член, сжал его и мизинцем правой руки ткнул в уретру. Острым ногтем — прямо туда. Если накрывает паническая атака — атакуй сам! Я вскрикнул от боли, а потом рассмеялся — настолько идиотскими мне показались мои действия. Тем не менее это сработало. Боль, словно луч прожектора, разогнала мрак в моей душе. Боль вернула меня в состояние «здесь и сейчас», через несколько минут тревоги отступили, а вместе с ними ушла и тошнота, я снова мог сконцентрироваться на работе.

Я побрёл к машине. Идти быстрым шагом мешала боль в промежности. По озеру плавали утки, по берегу бродили гуси. Пахло жареным мясом. У аттракциона под названием «Катапульта» копошились отдыхающие. Я постоял немного и посмотрел, как на мальчике закрепили страховочные ремни и запустили его вверх, словно булыжник. Мальчик кричал, его родственники смеялись, гуси гоготали. Я ощущал лёгкое жжение в паху и думал о том, что в следующий раз надо будет воспользоваться ушной палочкой или чем-то подобным, чтобы не занести заразу.

Коровник находился в противоположном конце Белого луча. Деревянный барак, полуразвалившийся и почерневший. В таком можно снимать исторический фильм про военнопленных. На стене белой краской была выведена перевёрнутая «А» с треугольником посередине.

Я оставил машину около загона для скота. Там было пусто. Подсыхала на солнце грязь, испещрённая коровьими копытами. Воняло дерьмом. Отмахиваясь от мух, я пошёл к коровнику.

Рыжеволосую девочку-подростка, дикую дочь Вали, я увидел раньше, чем вход в барак. Она сидела на корточках, прильнув к щели в деревянной стене, обернулась на мои шаги и вскочила. Девочка спрятала руки за спину с таким видом, будто я застал её на месте преступления.

— Привет! — поздоровался я. — Ты чего тут?

— Тшш, — она поднесла палец к губам.

Из коровника донеслось протяжное мычание.

— Что там? — я кивнул на щель.

— Тебе нельзя.

— А тебе?

— Мамка наругает, — она помотала головой.

— Она не узнает, — я поднёс палец к губам и улыбнулся.

Не знаю, может, для кого-то фраза «мама наругает» имеет какую-то эмоциональную окраску, но точно не для меня. Как и само слово «мама». Моя умерла, когда мне было полтора года, и ругала меня исключительно бабушка.

Я заглянул в щель. Вдоль стойл, за которыми жевали сено коровы, я увидел с десяток женщин, высоких и крупных. Среди них была Валя. Женщины выстроились в очередь, которая тянулась к толстой старухе с седыми волнистыми волосами. Она сидела на табуретке в задранном до груди сарафане. К старухиному животу крепилось коровье вымя. Женщины подходили к старухе, вставали на колени и шептали какие-то слова, которые я не мог расслышать. После этого женщины закрывали в экстазе глаза и разевали рты, а старуха прыскала в них белой жидкостью, дёргая за соски.

Я достал телефон и сделал пару снимков. В животе у меня опять закололо, как во время панической атаки в туалете Павла Арменовича. Я посмотрел на рыжеволосую девочку. Та стояла, пряча руку за спиной, и злобно на меня смотрела.

Наверное, это какое-то шоу, подумал я. Кем-то срежиссированная сцена, накладное вымя. Если посмотреть внимательнее, то я увижу в бараке режиссера с оператором. Я снова прильнул к щели, но подтвердить свои догадки не успел. Девочка ударила меня чем-то твёрдым. Я краем глаза заметил движение, поэтому успел немного сместиться в сторону. Удар пришёлся не по голове, а по плечу.

— Ты что творишь?!

— Плохой дядя! — завизжала девочка. — Нельзя фото!

В руке она сжимала коровий рог. Девочка медленно занесла его над головой, целясь в меня. Я перехватил её руку. Хоть девочка была рослой, мне удалось без особого труда отобрать у неё рог. Тогда она подскочила к щели, нашему наблюдательному пункту, и позвала на помощь.

— Мамкааа!

Получилось по-дурацки. Я подглядывал за местными жительницами, сговорившись с ребёнком. Глупость, но не ахти какое преступление. Скорее недоразумение. Сейчас придёт Валя, и я всё ей объясню. Возможно, она пожурит дочку за то, что та подняла шум, и мы вместе посмеемся над случившемся.

Я отошёл от девочки подальше, но отступать к машине не видел смысла. Зачем делать ситуацию ещё нелепее. Но потом из барака выбежали они — высокие широкозадые и грудастые женщины с разъярёнными лицами. Они выглядели обезумевшими. Словно стадо каких-то животных, бегущих на хищника, который напал на одного из их детёнышей. Некоторые были вооружены лопатами и вилами. Я помчался к машине.

Я бежал, не глядя под ноги и не обращая внимание на боль в промежности. Вляпался в дерьмо и едва не грохнулся. Запрыгнул на водительское место, заблокировал двери, но завести машину смог не сразу, потому что безотчётно сжимал в руке коровий рог. Швырнул его на пассажирское сиденье.

Женщины, первыми добежавшие до машины, стали колотить по ней руками и ногами. Одна из них снесла лопатой боковое зеркало. Сердце так колотилось, что я не слышал шум двигателя. Я дал задний ход и проехал задом метров триста, прежде чем остановился и развернулся. Не зная, как быть, я доехал до ближайшей заправки.

Хотелось выговориться. Услышать знакомый голос, чтобы вернуть себе ощущение реальности происходящего. Я позвонил шефу.

— На меня напали.

— Кто? Где? Как ты? — спросил шеф.

Я рассказал обо всём.

— Может, они подумали, что я совращал девочку или что-то типа того?

— Возвращайся домой, астролог.

— Я так и не понял, что случилось с этим эксгибиционистом. Сначала мне показалось, что его убил кто-то из приезжих, а Павел Арменович его выгораживает. Теперь я думаю, что местные действительно с ума сошли, как мне Павел Арменович сказал, и от них всякого можно ожидать...

— Ты не следователь, — перебил меня шеф. — Давай домой!

— Может, мне в полицию пойти, поговорить?

— Они чётко мне дали понять, что комментариев не будет — ни официальных, ни анонимных. Запрос мы им отправили. Через пару недель, может, пришлют какую-нибудь отписку.

— А если я тут кому-нибудь деньги аккуратно предложу?

— Не страдай хернёй!

После разговора я открыл галерею на смартфоне, чтобы рассмотреть сегодняшние фотографии. Перевернутая «А» на Валином доме. Сцена в коровнике. Это похоже на культ, секту, что-то такое, о чём порой пишут во всех СМИ страны и снимают документальные фильмы. Если не струхну, то я могу стать первым, кто об этом расскажет. Написать серию материалов, которые будут цитировать федеральные СМИ. Выступить на ТВ в качестве эксперта. Получить премию за повышение посещаемости нашего сайта.

На приборной панели сидела жёлтая божья коровка. Я подставил палец, и она поползла по нему. Обычно у божьих коровок немного пятен — от двух до семи. А у этой я насчитал десять. Божьи коровки жёлтого цвета сулят удачу. Я об этом где-то читал или, возможно, сам придумал, работая над одним из своих текстов. Как бы то ни было, насекомое сулило мне удачу.

Я медленно проехался по улочкам Белого луча, приглядываясь к домам. Примерно на каждом третьем из них белела перевернутая «А». Общаться с местными мне было страшновато, но я знал, кто сможет ответить на мои вопросы. Я поехал на базу отдыха.

Как некоторые люди годами пользуются одним и тем же парфюмом, так и некоторым местам присущ постоянный запах. На базе отдыха жарили шашлыки, и от пряных ароматов у меня закружилась голова.

Рыбаков поприбавилось — как на берегу, так и на деревянных мостках. Утки, словно защитники осаждённой крепости, сгрудились у плавучего домика. Селезень, вроде как дозорный, уселся на крыше.

Павел Арменович, как и обещал, сам жарил шашлык. Шефу ассистировал Ислам — молчаливый мужчина невысокого роста. Он принёс уголь, помыл шампуры, замочил в уксусе лук, нарезанный тонкими кольцами. За стол сели втроём: Павел Арменович, его друг Леонид — тоже бизнесмен и тоже толстый, — ну и я. Ислам ушёл на кухню, где хозяйничала его жена.

После того как мы съели по шпажке, Павел Арменович завёл разговор о плохом урожае и низких закупочных ценах на пшеницу. Время от времени он бросал мне такие фразы: «Можешь в интервью вставить» и «Ты записывай, записывай». Он долго материл губернатора (не под запись), после чего перешёл к геополитическим темам и — внезапно для меня — вырулил на художественную литературу. Бизнесмен признался, что единственная книга, которую он прочёл от корки до корки, — это «Тихий Дон».

— Великий, мать твою, роман, — сказал Павел Арменович, разводя руки в стороны с таким видом, будто перед его внутренним взором предстали картины неописуемой красоты.

Его слова прозвучали так искренне и так значительно, что мне захотелось перечитать «Тихий Дон».

Мы с Леонидом слушали молча. Насколько я понял, Леонид приехал на базу отдыха, чтобы о чём-то просить Павла Арменовича — то ли хотел занять денег, то ли отсрочить выплату долга. В любом случае права голоса у него за столом не было, как и у меня. Мы слушали и пили. Поначалу я пил по полрюмочки, но после нагоняя от Павла Арменовича перестал, по его выражению, халтурить. В итоге я нажрался, и мои приключения в коровнике показались не такими страшными, как несколькими часами назад. Я рассказал Павлу Арменовичу и Леониду о случившемся.

— Покажи фото, — потребовал Павел Арменович. От его благостного настроя, навеянного «Тихим Доном», не осталось и следа.

— Да там плох видно, — я протянул ему смартфон.

Павел Арменович ткнул своим толстым пальцем в экран и удалил фото, открыл следующий кадр и снова нажал «удалить».

— Вы это зачем? — выпучил я глаза.

— Забудь всё это.

Он налил мне виски.

— Пьёшь, идёшь спать, а утром пораньше валишь домой, — распорядился Павел Арменович.

Он прищурился, испытующе глядя на меня, и его глаза утонули в складках жира. Он смотрел на меня как на капризного ребёнка, который не хотел уходить в свою комнату в разгар вечеринки.

— Что здесь у вас происходит, а? Это какой-то обряд? — я говорил заплетающимся языком, а перед глазами у меня всё кружилось. В голове словно бил колокол — дон, дон, дон.

— Не знаешь броду, не лезь в воду, — сказал Павел Арменович.

— Это из «Тихого Дона»? — задал я идиотский вопрос.

— Из гондона. Ислам! Исламушка, проводи журналиста, ему баиньки пора.

— Но мне надо написать мыть... мать... материал! — выпалил я.

Я пошатывался, и Ислам взял меня под руку. Он был не просто невысоким, он был коротышкой — полтора метра от силы, — но держал меня крепко и уверенно. По дороге к деревянному домику я несколько раз оступился и не упал только благодаря Исламу.

Меня съедала обида. Я надеялся, что Павел Арменович, несмотря на все его недостатки, играет за наших. А значит, поможет мне пролить свет на то, что творится в Белом луче. Возможно, он счёл меня недостаточно опытным и толковым для того, чтобы доверить важную информацию. Не журналист, а подставка для диктофона, вот кем он меня считает.

Лёжа в кровати, я переписывался с Лилей. Моя командировка её не очень интересовала. Она рассказывала, как бродила сегодня по детскому магазину и купила бодик для нашего нерождёныша — белый, чтобы подошёл и мальчику, и девочке. Скинула фото бодика. Я признался, что соскучился, мур-мур-мур, и заслужил ещё одно фото — полуголой Лили в кровати. Она запретила мне мастурбировать на этот снимок, чтобы я довёз до неё накопившееся за неделю семя. Семя — это песочек, написала Лиля, а она — формочка, скоро мы сделаем куличек. Смотри, не рассыпь там песочек.

Мы попрощались, но я по-прежнему чувствовал сильное возбуждение. Видел перед собой Лилю в белых трусиках. Ворочался на кровати. Возбуждение, усиленное алкоголем, каким-то образом трансформировала боль в промежности. Теперь это была не боль, а зуд. Он усиливался и усиливался. Такое ощущение, будто в моём члене бегали мошки с ведёрками, наполненными песочком, и щекотали меня крылышками.

Если бы у меня под рукой была ушная палочка, я бы воспользовался ею. Всяко лучше, чем палец. Если бы на прикроватной тумбочке лежал карандаш с остро заточенным кончиком, то я бы, наверное, взял его. Но у меня в рюкзаке лежал коровий рог, которым меня ударила Валина дочка, и мне вдруг захотелось использовать именно его.

Рог был твёрдым, шершавым, сухим. Удивляясь самому себе, я приставил его к уретре. Так, наверное, приставляют пистолет к виску. Мошкара в члене всё не унималась, щекотала, хихикала, и я решился. Зажмурился, воткнул рог в уретру и уткнулся в подушку, чтобы никто не услышал мой крик. Стало темно. Мир со всей его суетой и грязью, враньем, сомнениями и стыдом схлопнулся в одну точку. Бесцветная и беззвучная, эта точка поглотила меня.

Я очнулся от стука в дверь. Он был таким тихим, что сначала я подумал, будто он мне приснился. Потом снова постучали. Плохо соображая, я начал представлять те ужасы, которые ожидают меня за дверью — убийца эксгибициониста, Павел Арменович с ножом, мёртвая Машка... Я встал с кровати, почувствовал уже теперь почти привычную боль между ног, и голова немного прояснилась.

За дверью стояла девушка в хиджабе. Выглядела она обеспокоенно. У меня мелькнула мысль, что Павел Арменович послал ко мне девушку для постельных утех, чтобы загладить вину за свою грубость. Всё-таки я городской журналист, как ни крути.

— Простите, что я так... я жена Ислама, — сказала девушка. — Айшат.

— Да?

— Я пришла, чтобы вам сказать. Ислам задавил Машку, но это было случайно, он не хотел.

— Машку? Местную жительницу?

— Корову. Она стельная была.

— Какая?

— Ну, телёнка вынашивала.

— И что? Это всего лишь корова.

Айшат стояла и смотрела себе под ноги — на коврик с надписью Welcome. За спиной девушки виднелось озеро и беседки, в одной из которых ещё сидели гости.

— Они... как бы это сказать, очень любят своих коров, — объяснила Айшат. — Они сказали, что будут мстить за Машку и телёнка. Сказали, что убьют Ислама. Он предлагал им деньги, но они не брали.

— А кто Ваньку убил?

Айшат ещё больше замялась. Она была такой же маленький, как её муж.

— Я не знаю, но Машка была коровой Ваньки, точнее, не Ваньки, а его мамы.

Ещё утром я воображал себя журналистом-расследователем. Этаким Пуаро с диктофоном. Сейчас я почувствовал себя полным идиотом, ведь я даже не знал, что у Ваньки есть родственники, с которыми я мог бы поговорить.

— Я завтра пообщаюсь с Ваниной мамой.

— Её нету.

— Как нету?

— Она пропала после того, как Ваньку зарезали.

— Вы думаете, её тоже?..

Айшат пожала плечами.

— А кто грозился убить Ислама из-за коровы?

— Женщины.

— Хозяйка коровника?

— Ну да. Они называют её Земун, слушаются её, молятся на неё.

— Молятся?

— Не знаю, я ничего в этом не понимаю.

Она стояла и молчала.

— Вы что-то ещё хотели мне рассказать?

— Вы напишите, что Ислам не виноват? Что он случайно?

— Напишу, — сказал я, хотя не имел никакого представления о том, каким получится мой материал, если вообще получится.

Когда она ушла, я снова лёг на кровать. Я боялся заглядывать в трусы, по ощущениям там словно разожгли костёр, член нанизали на шампур и медленно поджаривали.

Земун, Земун. Что-то заунывное есть в этом имени, но вместе с тем значительное — Земун, зелень, зенит. В этом слове слышится и земля, и луна.

Я начал гуглить, но достоверной информации о Земун не нашёл. Её называют небесной коровой, рождённой Родом и родившей Велеса. Из её вымени излилась вселенная и ещё какие-то реки, то ли всамделишные, то ли выдуманные. Она вскормила всех людей и животных, она охраняет семейный очаг и помогает сбившимся с пути путникам вернуться домой. «Ересь», — подумал я. Ересь, сдобренная отсылками не только к славянской мифологии, но и к египетской, германской, индоевропейской и бог ещё знает какой. При желании я мог бы состряпать про Земун текстик для нашего портала, выдумать дату праздника в её честь и пару-тройку зубодробительных примет. Скажем, такого-то августа, в день небесной коровы Земун, строго-настрого запрещено проливать молоко на паркет, давить коров грузовиками и резать на куски деревенских дурачков.

Я не заметил, как заснул. Проснулся примерно в три часа ночи от воплей за окном. Я подумал, что это кто-то из отдыхающих гуливанит, но потом прислушался. Звучали голоса напуганных людей. Людей, которым больно. Я выглянул в окно. Деревянный домик, один в один как мой, полыхал на противоположном берегу озера. В небо летели искры. Другой домик только начинал гореть, около него стояла группа женщин с вилами и топорами, а у их ног лежали тела. Меня затошнило от страха, когда я узнал этих женщин. Они пришли за мной.

Раздалось заунывное мычание, и я увидел, как к озеру, туда, где были пришвартованы лодки, движется стадо коров. Впереди вышагивала толстая старуха, которая накануне поила женщин в коровнике. Она подошла к берегу, встала на колени и принялась лакать из озера. Её седые космы погрузились в воду. Коровы, медлительные и толстобокие, последовали примеру старухи.

Никто не бежал тушить огонь, никто не пытался остановить нападающих. Никто, кроме Павла Арменовича. Вряд ли его смелость объяснялась опьянением. Таким он был всегда — смелым, властным, уверенным в себе. Бизнесмен не собирался проигрывать войну, которую он годами вёл с местными жителями. Он подбежал к толпе женщин и набросился на них с проклятиями и угрозами. Я открыл окно, но из всей речи смог разобрать лишь «я вас всех посажу».

Я начал видеосъёмку за несколько секунд до того, как одна из женщин плюнула в сторону Павла Арменовича. Плевок упал в метре от бизнесмена. Казалось бы, бесполезный и даже безобидный жест, но он поставил точку в переговорах. Павел Арменович перешёл к отступлению, и едва он показал врагу спину, как на него напали.

Я думал, его заколют и зарубят на месте, но я недооценил изобретательность белолучниц. Ему истыкали вилами ляжки и икры, после чего куда-то потащили — за руки, за волосы. Тем временем коровы и их предводительница продолжали пить воду из озера, словно пытались его опустошить; два домика полыхали, за ними загорелся и третий; гости, понукаемые мужчинами, вооружёнными топорами и арматуринами, в панике покидали базу отдыха. Происходящее походило на теракт. Я надеялся, что кто-нибудь из спасшихся приведёт подмогу и с этим безумием будет покончено.

Я оделся и собрал вещи. Рог остался лежать на прикроватной тумбочке. Надо было бежать к машине, но меня распирало от любопытства. Я снова прильнул к окну и начал съёмку.

Женщины приволокли израненного Павла Арменовича к аттракциону «Катапульта» — двум длиннющим столбам с натянутыми между ними резиновыми жгутами. Надрывно замычала корова. Белолучницы облепили бизнесмена, как мухи, одна из них дважды взмахнула топором, но я не разглядел, куда пришлись удары. Павел Арменович закричал, и его крик слился с очередным протяжным «мууу». Женщины поместили свою жертву в обвязочную систему и зафиксировали крепления. Только сейчас я понял, что ему отрубили кисти рук, чтобы он не мог держаться за жгуты «Катапульты». Когда истошно вопящего Павла Арменовича камнем запулили вверх, он частично вывалился из страховочного ремня и едва не улетел в ночное небо. Сверху на землю пролилась кровь из обрубков его рук. Жгуты натянулись до предела, а потом вернулись в исходное положение, и Павел Арменович с глухим звуком — словно подушку выбивали — ударился о землю, полетел снова вверх и теперь уже полностью вывалился из обвесной системы, после чего грохнулся в траву.

Я зажмурился. Женщины перестали перекрикиваться. Коровы умолки. На базе отдыха стало почти тихо. Только плеск воды раздавался со стороны озера.

Дверь за моей спиной отворилась.

— Не устал фоткать, мудила? — спросил вошедший.

Это был высокий тощий мужик с железной трубой и в цветастой панамке. Он как будто стащил её из детского магазина. По его движениям и чуть замедленной речи я понял, что мужик пьян. Он двинулся ко мне.

— Я гость, я сейчас возьму вещи и... — я выставил перед собой руки, боясь, что он начнёт меня бить.

— А это у тебя откуда? — спросил мужик, уставившись на рог, который лежал на тумбочке.

— Мне Земун дала, — соврал я. — По случаю Успенского поста и Орехового Спаса. С праздником тебя, дружище! Завтра, то есть уже сегодня, 17 августа, ни в коем случае не мой посуду и не работай в поле, это время лучше посвяти общению с родными и близкими...

Произнося эту чушь, я схватил рог — единственный предмет, который я мог использовать для защиты. Не дожидаясь, пока мужик переварит мои слова, я прыгнул в окно и помчался на парковку. В руке я сжимал, словно эстафетную палочку, рог. Путь мне перегораживало стадо коров, поэтому я взял правее и побежал вдоль забора. У главных ворот стояли мужчины, вооружённые лопатами и секаторами. Судя по всему, ударной группой в Белом луче выступают женщины, а мужики — в арьергарде. Чтобы не встречаться с ними, я решил перелезть через забор и подобраться к машине с улицы, но стоило мне задрать ногу и поставить её на кованый листок, как в моём паху словно взорвалась петарда. Я повалился на траву, скуля и сжимая кулаки.

Надо заканчивать с членовредительством, подумал я тогда, до добра это моё новое увлечение не доведёт. Помню, в детском садике у нас был мальчик, который во время тихого часа вставал на кровать и выделывал со своим писюном разные трюки — то крутил им, то тянул. Мальчика звали Миша, и Миша не дожил до моего возраста — спился.

Я упал на землю и скрючился, а когда перелёг на спину, то увидел над собой ухмыляющуюся рожу и дурацкую панамку.

— Мууу! — донеслось со стороны озера.

Через секунду я провалился в темноту, потому что мужик в панамке вырубил меня железным прутом.

— Мууу! Мууу!

Меня разбудило мычание, долгое и требовательное. Я лежал на грязном дощатом полу в полутёмном помещении, пропахшем дерьмом и сеном. Коровник. Справа и слева надо мной возвышались большие, как мясные горы, коровы. Голова кружилась, поэтому я встал на карачки, а подняться на ноги уже не смог. Меня выволокли из стойла и бросили к ногам старухи. Вокруг нас толпились жители Белого луча.

Толстая, длинноволосая, белолицая, Земун тяжело дышала, как будто после долгой пробежки.

— Ты украл рог, — сказала она прокуренным голосом, — ты осквернил рог.

Я сразу понял, о чём она. Если секунду назад мне было страшно, то после этих слов удивление ненадолго вытеснило страх.

— Откуда вы знаете?

— Мы всё знаем, мы видим тебя насквозь, мальчик.

— Нет, нет, я не виноват, отпустите меня. Пожалуйста!

Я осознал, что могу сейчас умереть. Весь закончиться. В этот момент я самому себе показался мальчишкой — жалким и беспомощным. Вся моя жизнь была жалкой — с этой моей глупой работой, где от меня требовали выдумывать приметы, с этой моей Лилей, которой я ни в чём не мог отказать и чьи желания привык считать за свои, с этим моим членовредительством. Стоя на коленях перед Земун и рыдая, я начал понимать бессмысленность моего существования.

Земун задрала свою безразмерную ночнушку и оголила вымя, розовое, покрытое светлыми волосами, с толстыми венами, похожими на корни дерева. Я уставился на набухшие соски. Земун не касалась их, но они стали вращаться — верхние в левую сторону, а нижние в правую. Примерно так же вращается спираль гипнотизёра. Зачарованный, я разинул рот, и один из сосков удлинился, потянулся ко мне и проник мне в глотку. Я не мог дышать, не мог шевелиться, я только выпучил глаза и ждал, когда Земун проникнет в меня так глубоко, насколько это возможно.

Пищевод, желудок, кишечник, прямая кишка. Сосок Земун проскользил сквозь меня, как солнечный луч проходит сквозь сосуд, высветляя плавающую в нём муть. Я узнал пароль от этой реальности, который наощупь, как слепой, искал всю свою жизнь. Пароль следующий. 17 августа, стоя на коленях и каждой клеткой своего тела ощущая нестерпимую боль, велите своим внутренностям заговорить. Представьте, как на пищеводе, желудке, кишечнике и прямой кишке, как грибы после дождя, появляются маленькие губки, прорезываются зубки, вырастают язычки. Органы вибрируют, рождая в себе звуки, и из ротиков вырывается мольба: «Земун, прими меня!» Важно, чтобы в этот день вы не убиралась в доме, не пололи, не играли в карты, не обзывали соседа и не оформляли загранпаспорт. В противном случае вас расчленят в коровнике. «Земун, — молило моё нутро, — небесная корова, златокудрая дочь Рода, защитница обездоленных! Я сбился с пути, но теперь нашёл дорогу к тебе. Прими меня!» Я активировал код, и сосок Земун выскользнул из меня. Я сделал вдох и, кашляя, повалился на дощатый пол коровника. А потом я услышал хриплый смех.

— Златокудрая! — смеялась Земун. — Этот дурак назвал меня златокудрой!

Она зашлась кашлем. Одна из женщин подскочила к Земун, чтобы постучать ей по спине, но небесная корова остановила её движением руки. Земун отдышалась, спрятала своё вымя под ночнушкой и оглядела собравшихся.

— Мне нравится этот мальчик, он смешной. Пусть живёт, — прохрипела Земун.

Я пополз, чтобы поцеловать ногу Земун, но меня подняли с пола и стали обнимать. Меня хлопали по спине, целовали в губы и щёки, а Валина дочка, счастливая, как на новогодней ёлке, проорала мне в лицо: «Ванька, Ванька!»

Меня повели к чёрно-пёстрой корове, снова поставили на колени, и корова на меня помочилась. Тугой горячей струей. Тогда я подумал, что это акт унижения, но скоро мне всё объяснили. Корова всегда жертвует собой, она нужна людям и живой, и мертвой. Её моча очищает. В тот день я очистился от грязи, которая толстой коркой покрыла меня за годы городской жизни. Я, можно сказать, переродился. Занял место Ваньки, который недоглядел за вверенной его семье коровой и вместе с матерью лишился жизни.

Прошёл день, другой, неделя, месяц.

Валя сказала, что если я предам Земун и уеду из Белого луча, то закончу так же, как покойный Ванька. Под её руководством я написал шефу и Лиле письма, сообщив, что остаюсь в Белом луче навсегда. Лиля грозилась приехать за мной, но мы с Валей дали ей понять, что если она это сделает, то я спрячусь, а если она меня найдёт, то я её прогоню, а если она не прогонится, то мы с Валей будем её убивать, её и нашего, то есть не нашего, а Лилькиного, нерождёныша. Они умрут в Белом луче, и корова слижет их кровь, как в том стихотворении Бродского, и будет молоко красным. Смерть в зализанной крови, в каждой корове смерть. Здесь, в Белом луче, чужакам не рады.

Я живу у Вали, и мне хорошо. Вчера мы с её дочкой начали утеплять курятник, ведь в сентябре обещают похолодание. Танюшка подавала мне гвозди и пару раз сделала вид, будто хочет их проглотить. Мы очень смеялись. Мне хорошо у Вали, есть только одно маленькое «но» — я начал агакать, как Валя, словно подцепил от неё инфекционное заболевание.

Теперь я — Ванька, деревенский чудак, ага. Я — Ванька, но причуды у меня свои. Иногда, когда на душе тоскливо, а член зудит нещадно, я теряю над собой контроль, выхожу на улицу и втыкаю в уретру предметы, которые подворачиваются мне под руку — ветка, камень, пластмассовый солдатик… Меня дважды увозили на «скорой» в районную больницу, в третий раз меня поколотил подвыпивший фельдшер. Он повредил мне глазной нерв, и я частично ослеп на левый глаз, но врач сказал, что я ещё легко отделался.

После членовредительских припадков я прихожу к Земун, чтобы пожалобиться и испить молока из её сосцов. Молоко у неё сладкое, сытное, пьянящее. Оно помогает забыться. Учитывая, что с памятью у меня всегда было не очень, забываюсь я легко. Молоко Земун — это Млечный Путь, её молоко — это реки и озёра, её молоко — это семя, дающее жизнь. Пока есть молоко, ничего другого мне и не надо.

Причиной недавних убийств на базе отдыха назвали передел собственности, который устроил бизнес-партнёр Павла Арменовича — тот самый Леонид, с которым мы угощались медком. Всего в ту ночь погибло девять человек, в том числе Ислам и его жена Айшат. Когда шумиха уляжется, мы займёмся переустройством базы отдыха: снесём беседки у воды, сожжём бани, разберём катапульту. Как сказала Валя, на месте всего этого убожества мы воздвигнем новый коровник, закупим новых тёлок и будем жить во славу Земун, ага. Да пребудет с нами благодать небесной коровы.

Перепончатые лапки

Олеся показалась ему идеальной. Порядочная, красивая, веселая. На первое свидание она пришла в красном платье, к которому прилипли гусиные перышки из пуховика.

— Чудо в перьях, — сказала она про себя, и Марк аккуратно, стараясь не касаться ее тела, снял перышки с платья.

Олеся была идеальным вариантом. Так он думал до тех пор, пока не включил Шопена в машине. Переключал станции и наткнулся на радио «Орфей». Когда по салону разлилась нежная мелодия из Ноктюрна №2, с Олесей случилось что-то странное. Она сначала вжалась в сиденье, потом стала раскачиваться из стороны в сторону, заткнув уши пальцами, а под конец разрыдалась.

Это случилось на третьем свидании, и Марк подумал, что его идеальная Олеся больна.

— Прости, — сказала она, успокоившись. — У меня плохие ассоциации с классической музыкой. Очень плохие. Я пойму, если ты больше не захочешь со мной общаться.

Марк остановил машину у подъезда Олеси, и она обо всем ему рассказала. В подростковом возрасте она брала уроки у пожилого пианиста, известного и талантливого, но до болезненности, как ей тогда казалось, похотливого. На занятиях у него почти всегда была эрекция. Старик трогал ее за колени и бедра, делая вид, будто проверяет постановку Олесиных ног. «Грязюку разводишь», — ворчал учитель, когда она не вовремя нажимала на педаль. После этого его рука принималась шарить по Олесиной ляжке.

Он никогда не садился на стул, чтобы сыграть с Олесей в четыре руки, а всегда подсаживался к ней на кушетку и терся о свою ученицу. Она держала локти как можно шире, защищаясь, и старалась реже дышать, потому что изо рта у пианиста воняло едой из столовой.

— Ты говорила родителям о его поведении? — спросил Марк.

— Да... Они запретили мне надевать на уроки юбки, чтобы я его не провоцировала.

Пианист считал Олесю не очень способной ученицей. Перед каждым уроком он брал ее руку в свою и рассматривал. У пианистов пальцы должны быть длинными и гибкими, почти как щупальца, чтобы без труда дотягиваться до клавиш, а у Олеси были маленькие пухленькие пальчики, расстояние между ними — небольшое.

— Перепончатые лапки, — хихикал пианист.

Однажды он предложил Олесе сняться в его домашнем видео. Она должна была надеть платье, повальсировать на камеру и, поднеся руки к лицу, произнести фразу, которая запала пианисту в душу на одном из спектаклей про Дюймовочку: «Ах, не трогай меня, противная жаба!» За это он обещал дать ей три бесплатных урока.

Родители уговорили ее согласиться, чтобы сэкономить деньги и не расстраивать учителя. Олеся сыграла Дюймовочку. Надела нестиранное платье, которое старик хранил в кофре под кроватью, повальсировала по комнате и изобразила испуг перед жабой, за которую ее хотели выдать замуж. Впрочем, изображать ей почти ничего не пришлось: она боялась, что пианист вот-вот набросится на нее, изнасилует, сделает очередной своей женой.

— И он с тобой что-то сделал? — спросил Марк.

— Нет. Мы сняли видео, я сходила на три бесплатных урока, а потом сказала родителям, что ненавижу музыку. У меня начались панические атаки, и родители от меня отстали.

— А этот пианист еще жив?

— Да... не знаю... После меня у него точно были ученицы. Он хранил много кассет с видео, где разные девочки изображают Дюймовочку... Это кошмарно, Марк, из-за него я до сих не могу спокойно спать.

Марку потребовалось время, чтобы переварить услышанное. Конечно, у каждого человека есть свои тараканы, мур-мяу. Но с последнего урока музыки прошло много лет, а Олеся до сих пор вела себя как жертва. Можно подумать, ее действительно изнасиловали, да даже если бы и изнасиловали, то давно пора было это забыть и отпустить. Это настораживало Марка. Скорее всего, Олеся все сильно преувеличила, напридумывала себе, а то и просто могла ему наврать, чтобы разжалобить, втереться в доверие. Девушки по натуре своей лживы и изворотливы, знал Марк. Если они и не врут, то постоянно умалчивают, но обычно все-таки врут — сознательно или по привычке.

Марк посоветовался с родными. Папа, мама, брат и сестра с племянником — все как один рекомендовали ему продолжить отношения с Олесей. Это идеальный вариант, сказали родные. Она порядочная, красивая, веселая, а главное, не обремененная опытом. Большая редкость в наше время. Олеся была девственницей, и мысль о том, что он станет первым в ее жизни мужчиной, будоражила Марка. Невинность Олеси возбуждала больше, чем ее грудь или ягодицы.

Следующее их свидание закончилось сексом, как Марк и ожидал. А как могло быть иначе, ведь он принял Олесю несмотря на ее прошлое, понял и простил. В постели Олеся была нежной и послушной. Она что-то шептала с закрытыми глазами. Марку слышалось «трогай, трогай», и его руки ощупывали каждый сантиметр Олесиного тела. Утром они увидели на простыне два маленьких пятнышка крови, а на теле Олеси — множество больших и маленьких синяков от его пальцев.

Их роман развивался стремительно. Уже через пару недель она говорила Марку, что как будто знает его всю свою жизнь.

— Ты познакомишь меня со своими родными? — спросила Олеся.

Они стояли в фойе ресторана, и Олеся водила валиком по пиджаку Марка, убирая кошачью шерсть.

— Ты этого хочешь? — спросил Марк.

— Ты часто про них говоришь. Я понимаю, что они много для тебя значат.

— Всё, кис, хватит по мне елозить, — сказал Марк, забирая у Олеси валик.

Папа, мама, брат, сестра и племянник действительно значили для Марка больше, чем все остальные люди на свете. Чтобы не разлучаться с ними, он отказывался переезжать к Олесе и не гостил у нее подолгу.

Правда, дело было не только в родных. Зернышко страха, которое в нем заронила истерика Олеси, прорастало все глубже и глубже. Он приглядывался к своей новой девушке, идеальному своему варианту, и находил один изъян за другим. Маленькие Олесины руки действительно, как и говорил ее учитель, напоминали перепончатые лапки какой-то амфибии, любовью она занималась с той же неохотой, с какой выносила подтекающие мусорные пакеты, а по ночам в полусне шептала слова, которые Марк услышал еще во время их первого секса. Только это был не призыв «трогай, трогай», как он тогда подумал, а фраза Дюймовочки, которую ее заставил выучить похотливый пианист: «Ах, не трогай меня, противная жаба». Он отчетливо слышал «Ах» и «трогай», а остальные слова она произносила почти беззвучно.

Ко всему прочему, Олеся не любила животных, и шерсть на одежде Марка вызывала у нее чуть ли не отвращение.

— Когда мы будем жить вместе, — сказала как-то раз Олеся, — у нас не будет домашних животных. Никакой шерсти, никакой вони, никаких ободранных обоев.

Марк молча слушал и злился. Шерсть была ему приятнее, чем длинные черные волосы Олеси, которые он время от времени выуживал из тарелки с едой.

Марк всерьез задумался о расставании примерно через месяц. Той ночью ему приснилось, что Олеся выцарапала ему глаза, они упали на пол и покатились в разные стороны, а он пытался их найти, чтобы вставить обратно, но вместо глаз его руки нашаривали в темноте то чьи-то пальцы, то зубы, то уши. Он проснулся в Олесиной кровати и долго не мог заснуть. В голову лезли тревожные мысли. Успокоительные со снотворным не помогали. А что если Олеся обманула его насчет своей невинности и разыграла спектакль с заранее припасенной менструальной кровью, думал он. А вдруг у нее, мур-мяу, прямо сейчас случится припадок: она спросонья примет его за старика-пианиста и воткнет ему в глаз маникюрные ножницы. Или, может, она до сих пор встречается со своим учителем и собирает для него зубы своих любовников, чтобы он мог инкрустировать ими свой музыкальный инструмент...

Марк вздрогнул от грохота, который раздался на кухне. Там словно захлопнули крышку фортепиано. Он прокрался на кухню и заметил тень, мелькнувшую за окном. Это могла быть ворона. Или снег сорвался с карниза. Снова громыхнуло, и он понял, что его напугала оконная створка, ходившая туда-сюда от сквозняка.

Тогда-то Марк и подумал, что пора заканчивать с этим романом. Ему было не по пути с полоумной обманщицей, которая ненавидела классическую музыку и домашних животных.

Последней каплей стала выходка Олеси у него дома. Она долго уговаривала, и он в конце концов согласился познакомить ее с папой, мамой, братом, сестрой и племянником. Тогда-то все и решится, подумал Марк. Либо они примут друг друга такими, какие они есть, либо расстанутся. И чем раньше они расстанутся, тем будет лучше.

Едва Олеся перешагнула порог его квартиры, как тут же сморщила лицо и закрыла нос рукой.

— Как воняет, — прошептала она.

— Тш-ш! — зашипел на нее Марк.

Родные встретили их в прихожей. Белый кот-папа и рыжая кошка-мама стали тереться о ноги Марка. От них, как обычно, веяло теплом и радушием. Бело-рыжий кот-брат запрыгнул на пуфик и, нацепив на себя безразличный вид, принялся умываться. Он всегда был букой. Рыже-белая кошка-сестра с беленьким котенком смотрели на Олесю издалека, не решаясь подойти к незнакомке. Стесняшки.

Вся семья была в сборе.

— Мур-мяу, народ! — сказал Марк. — Знакомьтесь, это Олеся.

— Почему ты не сказал, что у вас столько кошек? — спросила Олеся.

— Это мои родные.

— Не смешно, — сказала Олеся и достала из сумочки валик с липучкой от шерсти.

— Убери, это невежливо.

— Марк, хватит уже. Я не хочу сидеть вся в шерсти.

— Убери его! Это никакие не кошки, это папа, мама, брат, сестра и ее сынок.

— Я сейчас уйду, — пригрозила Олеся.

— Убери!

— Марк, пожалуйста, хватит, ты меня пугаешь.

Марк выхватил из Олесиных рук валик. От неожиданности она вскрикнула и отшатнулась от него, ударив ногой маму-кошку. Та жалобно мяукнула и вместе с папой-котом запрыгнула на пуфик.

Марк потерял над собой контроль. Он долго терпел ее вранье, закрывал глаза на ее безумие, сносил ее уколы в свой адрес. Но это было выше его сил.

Марк влепил Олесе пощечину, схватил за волосы и швырнул на пол. Никто не смеет обижать его родных. Он сел Олесе на живот. Никто! Он бил ее по лицу и по голове, сжимая валик в руке. Никто! Олеся стала кричать и звать на помощь. Никто! Он попытался засунуть ей в рот валик, чтобы она перестала рычать, лаять и скулить, сука паршивая, но она крутила головой и отбивалась.

— Противная жаба! — вдруг прокричала Олеся. — Трогай меня! Трогай!

Марк подумал, что она обращается к нему, но ошибся. Окно в гостиной разбилось, на пол посыпались осколки. Родные Марка побежали посмотреть, что там стряслось, а один из родителей — скорее всего, это был храбрый папа, — угрожающе зашипел. Затем на ковер что-то бухнулось.

Марк поднялся на ноги и, схватив Олесю за волосы, поволок ее в гостиную, как древние мужчины таскали своих древних сук. Воспитательный процесс начался еще тогда, в первобытьи. Она рыдала, и от ее слез член у Марка отвердел, как это всегда случалось, когда он лишал кого-нибудь девственности. Во время их первого раза, кстати, Олеся не плакала, и это лишний раз доказывало, что она водила его за нос. Порченая, невоспитанная, лживая, совсем-совсем не идеальная.

В гостиной Марк отпустил Олесю, а его член поник и съежился. На ковре сидела огромная, размером с половину пианино, жаба — грузная, склизкая, бородавчатая. Это была не увеличенная копия обычной жабы, нет, это существо напомнило Марку уродливую игрушку из его детства — сродни тех, которые приходилось окунать в емкость с водой, чтобы через несколько дней они разбухли, выросли и приняли облик динозавров, птиц или животных, причем одинаково уродливых, словно пережеванных, проглоченных, а потом выблеванных. Жаба мерзко лыбилась, выпучив на Марка свои оранжевые глаза.

Он замер, глядя на тварь, а та выбросила из пасти свой длинный язык и схватила папу-кота, который продолжал яростно шипеть, выгнув спину и встопорщив хвост. Не успел Марк вскрикнуть, как папа исчез в жабьем брюхе.

Жаба моргнула и тут же снова открыла пасть. На этот раз язык, липкий и крепкий, как бечевка, обвился вокруг лодыжки Марка. Он упал. Попытался ухватиться за Олесю, но та отпрянула от него. Марка потащило. Он попытался сопротивляться, и это было так же бессмысленно, как играть в перетягивание каната с грузовиком. Оставалось только кричать.

Сначала ноги, затем туловище, а под конец голова — тварь проглотила Марка в три присеста. Оказавшись в жабьем брюхе, Марк смог сделать один маленький вдох. Было тесно и горячо. Он ощутил себя скомканной бумажкой, брошенной на растопку в печь. Марк кончиком мизинца нащупал что-то гладкое и твердое. Это была косточка его папы-кота, который успел частично перевариться желудочным соком твари.

Жаба сытно рыгнула, но Олеся этого не услышала. Она выбежала из квартиры. Спускаясь по лестнице на первый этаж, вызвала такси.

— Не трогай меня, не трогай, не трогай, — шептала Олеся.

Она с ужасом думала о том, что теперь ее слова-обереги, которые она твердила ежедневно на протяжении многих лет, потеряли защитную силу. Она впустила противную жабу. Приняла ее помощь. Теперь Олеся принадлежит ей. Жабья жена с перепончатыми лапками.

Подъехало такси. Олеся села на заднее сиденье и попыталась собраться с мыслями. Надо было решить, куда ехать и где прятаться. Домой нельзя, там жаба, к подруге нельзя, жаба и туда может прийти… Водитель, интеллигентный старичок в очках, доброжелательно поздоровался с Олесей и включил радио. Из динамиков донеслись яростные удары по клавишам. Шостакович, узнала Олеся. Она заткнула уши пальцами и зажмурилась. Бежать было некуда.

Хромоножка

Автор: Олег Ушаков.