Альманах J. R. Crow
Оглавление:
Я вижу гасящего
Мой отец, сколько я себя помню, был фаталистом. Адвокат по наследственным делам, он за свою жизнь насмотрелся всякого: и кирпичей, упавших на голову с собственной на вид благонадёжной крыши, и птиц, залетевших в турбину личного самолёта, и даже зубочисток, застрявших в носу — и оттого уверился, что чему быть, того не миновать.
Верный себе, он и мою жизнь распланировал от и до: я должен был продолжить семейную традицию и стать юристом. Мне же было девятнадцать, и в голове были красивые девчонки и зажигательные вечеринки, а вовсе не законодательные нормы. Вот и в тот злополучный день я прогулял подготовительные курсы, чтобы отпраздновать день рождения лучшего друга. Франко — душа компании, авантюрист и неисправимый оптимист — решил отметить его с размахом и пригласил нас на новенькую отцовскую яхту. Мы бросили якорь недалеко от берега, наслаждаясь тёплым солнцем и спокойным морем.
Шампанское лилось рекой, смех и музыка заполняли пространство. Франко, как всегда, был в центре внимания, рассказывая очередную забавную историю. Увлёкшись, он опрокидывал в горло бокалы один за другим — и к вечеру едва держался на ногах. Его лицо побледнело, а глаза начали блуждать.
— Похоже, море сегодня не на твоей стороне, — подшутил я, когда Франко, покачиваясь, направился к борту, пытаясь облегчить своё состояние.
Мы были веселы и пьяны, а потому не сразу заметили, как на вечернее небо наползли тяжёлые тучи и первые капли дождя начали падать на палубу. Ветер усиливался, превращая спокойное море в бушующую стихию. Гости, кто-то — со смехом, кто-то — с криками, поспешили укрыться в каютах, оставив меня и Франко на промокшей палубе.
— Эй, дружище, пора спуститься вниз, — крикнул я, пытаясь перекричать шум ветра. Но Франко лишь отмахнулся, продолжая цепляться за поручень. Его ноги подкашивались, и казалось, что в любой момент он может упасть за борт.
Я подошёл ближе, пытаясь оттащить его от края.
— Франко, хватит геройствовать. Пошли внутрь, — настойчиво повторял я, схватив его за плечо.
В тот самый момент небо прорезала яркая вспышка, и оглушительный гром громыхнул прямо над нами. Молния ударила в железный поручень, за который держался Франко. Я почувствовал болезненный импульс, проходящий через всё моё тело, и мир вокруг погрузился в темноту.
Не знаю, сколько времени прошло, но постепенно сознание начало возвращаться. Ощущение было странным, будто я нахожусь между сном и реальностью. Открыв глаза, я увидел, как из тела Франко выливалось сияющее, полупрозрачное облако, плавно поднимающееся вверх. Я понял, что это его душа, покидающая тело. Сердце замерло от ужаса и беспомощности.
И тут я заметил её.
По палубе шла женщина. Длинные белокурые волосы ниспадали на плечи из-под широкополой шляпы, контрастируя с идеально сидящим чёрным костюмом-тройкой под кожаным плащом. На ногах блестели лакированные туфли на высоких каблуках, которые, казалось, не издавали ни звука при ходьбе. В руке она держала изящный серп, отражающий вспышки молний. Она безразлично перешагнула через моё тело, на ходу листая какие-то бумаги, и направилась прямо к Франко.
В тот момент во мне что-то щёлкнуло. Собрав последние силы, я подтянулся к лежащему без сознания другу и начал делать ему непрямой массаж сердца. На курсах первой помощи нас учили действовать быстро и решительно, и сейчас эти знания были единственным, на что я мог надеяться. Я давил на его грудную клетку, считая в голове ритм, молясь всем известным и неизвестным богам. И чудо произошло: сияющее облако начало затекать обратно в тело Франко. Его грудь дрогнула, и он сделал глубокий вдох, заполняя лёгкие воздухом.
Я поднял глаза на женщину, ожидая увидеть гнев или досаду. Но она лишь пожала плечами и растворилась в облаке тёмного дыма.
Очнулся я уже в больнице, подключённый к множеству аппаратов. Рядом сидела мать, держа меня за руку и тихо плача от облегчения. Франко лежал в соседней палате, и, как мне сказали, его состояние было стабильным.
Позже меня навестил психолог, чтобы помочь разобраться с пережитым шоком. Я попытался рассказать ему о своём видении, о женщине с серпом и душе Франко. Но он лишь понимающе кивал, записывая что-то в блокнот, и уверял, что это были галлюцинации, вызванные стрессом и электрическим ударом.
Но я-то знал, что это было реально!
После выписки жизнь должна была вернуться в привычное русло, но всё изменилось. Я начал видеть их — страшных существ в чёрном. Они были повсюду: в парке, на улице, даже в кафе. Люди вокруг смотрели сквозь них, но я видел каждый шаг, каждый жест.
Однажды, прогуливаясь по городу, я заметил такую фигуру, стоящую на углу улицы. Её взгляд был направлен на маленького мальчика, который играл с мячом на тротуаре. Вдруг мяч укатился на дорогу, и мальчик, не задумываясь, побежал за ним. Без раздумий я сорвался с места и успел дёрнуть мальчика за плечо за секунду до того, как мимо нас пронёсся автомобиль.
— Мой мячик! — ребёнок залился слезами.
— Хорошо, что не ты, — рассеяно бросил я, глядя на пустынную улицу, где больше никого не было.
В тот миг я окончательно поверил, что это не случайность: «они» действительно приходят за людскими душами.
Со временем я понял, что «они» вовсе не пунктуальны: иногда появляются раньше и ждут, пока душа покинет тело, иногда опаздывают. Что это значило для меня? Что тот, кто заполняет для них эти бумаги, почти всеведущ — но это «почти» дарит несколько бесценных минут, в которые можно вступить в схватку со смертью — и победить её.
Когда отец в очередной раз начал говорить о моем поступлении в юридический университет, я твёрдо заявил, что хочу стать врачом. Он был в бешенстве, обвиняя меня в неблагодарности и глупости, но я стоял на своём. Я чувствовал, что это моё предназначение — спасать жизни и бороться с неизбежным.
Годы учёбы были непростыми, но каждое занятие, каждая практика только укрепляли мою уверенность в своём выборе. Я старался изо всех сил, стремясь стать лучшим в этом деле. Я стал успешным хирургом, известным своими уникальными операциями, которые казались безнадёжными даже моим коллегам.
На одной из пресс-конференций, посвящённых очередному медицинскому прорыву, журналист задал мне вопрос:
— Доктор Монтгомери, как вам удаётся так успешно поддерживать угасающий огонёк жизни в своих пациентах?
Я улыбнулся, вспомнив все те моменты, когда стоял между жизнью и смертью, и ответил:
— Я вижу гасящего.
Творцы Феликса
Колечки из раскуренной трубки поднимаются вверх, расширяясь, тая в бесконечности Иного Берега. Гадкая смертная привычка, но я не вижу нужды с ней завязывать. У нас нет имён, униформа стирает любые различия, но если присмотреться, у каждого жнеца найдётся хоть одна маленькая личная слабость, которую руководство снисходительно прощает. Едва завидев нас от перекрёстка, Феликс попытался отчитать меня, что неприлично курить в присутствии души, которую именно это и убило. Недолго и неубедительно.
Феликс, Феликс...
На коленях белокурого ангела покоится душа. Исхудавший парень в больничной робе — в таком образе застигла его смерть, таким он будет до тех пор, пока не поднимется по лестнице на Небеса.
— Долго ещё? — спрашиваю тихо и безнадёжно, взглянув на часы, где стрелки застыли в положении без пятнадцати полночь.
— Я остановил время, на следующую заявку не опоздаешь, — морщится Феликс. — Потерпи.
Прикрываю глаза, позволяя себе прикоснуться к иллюзии, которую он плетёт для мёртвой души. В ней парень идёт по весеннему лесу, в длинные, там — длинные, волосы вплетены яркие ленты, за спиной висит лютня вместо привычной гитары, а рядом, подстраиваясь под шаг, бежит крылатый белый кот…
Одержимость Феликса уже не первый век доставляет мне и коллегам неудобства — он сходит с ума от современного искусства. Следит за молодыми творцами, которые пытаются раскрасить этот мир словами, нотами, эскизами. И если кто-то из его любимцев погибает во цвете лет, не успев стяжать известности и признания, на пороге вечности рассказывает сказку о прекрасной жизни в ином мире с нуля. Мы осуждаем, но ждём — ведь бессмертие обретает смысл именно в маленьких личных слабостях.
И перепалка, которую я низменно затеваю с ангелом каждый раз, носит скорее ритуальный характер.
— Когда тебе уже надоест, а?
— Никогда! — горячо восклицает Феликс. — Хотя вам, проводникам, этого, конечно, не понять! Вы же ни черта не понимаете в искусстве! Скажи, вот кто-нибудь из вас создал что-то необыкновенное, на века? Хоть раз?
— Высший из восточно-европейского, — невозмутимо отвечаю я, — он создал легенду.
Ангел меняется в лице. Похоже, до него ещё не дошла эта новость.
— Что?! Это который... главный жнец четвёртого?.. Он.. — Высший?! Боги, боги, боги! То есть теперь можно не ждать, что он свалит в сансару, да?
— Ну что ты так бурно реагируешь, — прячу смешок за затяжкой, — ты к западно-европейскому приписан, вы даже не пересекаетесь по долгу службы.
— Не пересекаемся, как же, — ворчит Феликс. — А между тем, сто лет назад из-за него весь отдел миграции премии лишили! Даже тех, кто был вообще ни при чём!
Странная эта штука — премии. В потустороннем мире на самом деле деньги не имеют такого значения, как придают им смертные. Ни для ангела, ни для демона ничего не изменится, если ему не выплатят премию, зарплату или всё. Просто в огромной бюрократической машине, где проходят века и тысячелетия прежде, чем поменяется хоть что-нибудь, премия стала своеобразным мерилом успеха. И лучший способ доказать оппоненту свою правоту — сделать так, чтобы он остался без неё. Кто это придумал, зачем? Я не знаю. Я всего восемьдесят лет здесь работаю.
— Так, ладно, — с видимым трудом смиряясь с повышением самого виртуозного сочинителя жалоб и претензий во всех сопряжённых мирах, ангел машет рукой, — не отвлекай меня! А то опять дыры в сюжете появятся!
— Как с той девочкой из Германии, в которую на третьем свидании влюбился король? — и тут не упускаю случая его подколоть, — Феликс, ты сам не дотягиваешь до уровня тех, для кого стараешься. Смирись. Тем более, когда душа верит, что жизнь настоящая, она не переживает о её принципиальной нелогичности.
— Об этом переживаю я. Так что, пожалуйста, просто заткнись.
Что ж, молчу. Достаю бланк ежедневного отчёта и начинаю заполнять, чтобы не терять времени, как бы абсурдно в куполе безвременья это ни звучало.
А в сказке пожилой бард дарит правнуку свою лютню и засыпает в кресле-качалке навсегда...
Облик мёртвой души меняется. Старик открывает глаза и непонимающе озирается вокруг.
— Где я? Кто вы?
— Ведущий жнец второго отдела западно-европейского управления смерти, — привычно произношу первую часть ритуальной печати, как делал много раз, — вверяет эту душу в юрисдикцию Небес.
— Ангел-привратник принимает эту душу в юрисдикцию Небес и обязуется доставить её в место пребывания между жизнями, — по протоколу отзывается Феликс, но голос его звучит с непередаваемым удовлетворением.
Кивнув на прощание, надеваю шляпу, прикрыв полями лицо, и чёрным туманом переношусь в мир людей.
Великие боги, если вы меня слышите, пожалуйста, пусть мне сегодня больше не попадётся ни одного непризнанного таланта..
Крышечка
Полная луна спряталась за тяжёлые серые тучи, будто оскорблённая светом городских фонарей, что посмели попирать владычество ночи. Антоша ловко присел у заднего крыла чёрных «Жигулей», привычным движением сунул в бак шланг и с силой втянул воздух, пока не ощутил во рту едкий привкус бензина. Владельца этого морально устаревшего транспортного средства он заочно считал своим благотворителем и лучшим другом — у «Жигулей» труба бензопровода прямая, как реактор Звезды Смерти, не нужно никаких ухищрений, чтобы добыть немного топлива для верного железного коня.
Антоша захаживал сюда минимум дважды в неделю, и обычно всё проходило спокойно, поэтому он был расслаблен, даже насвистывал себе под нос песенку модной певички. Внезапный порыв холодного ветра взъерошил волосы и заставил вздрогнуть — в этом дуновении чувствовалось что-то невыразимо зловещее... Где-то поблизости хлопнула железная дверь подъезда, раздался нервный собачий лай. Вроде бы ничего такого, обычные звуки ночного города, но чутье буквально кричало бежать отсюда как можно быстрее. Антоша поскорее выдернул шланг и захлопнул лючок. Лишь вскочив на мопед, он обнаружил, что всё ещё сжимает в кулаке крышечку от бензобака, которую обычно заботливо прикручивал на место. Возвращаться было глупо и страшно, а потому Антоша просто бросил её в карман куртки.
Мотор угрожающе взревел, предостерегая невидимых чудовищ. Разрывая ночную тишину, мопед вылетел со двора на шоссе. Встречные потоки воздуха привычно ласкали лицо, под колёсами горел асфальт, и Антоша вновь почувствовал себя королём дороги, могучим львом, что готов бросить вызов любому трусливому врагу, скрывающемуся в тени...
Открытый люк возник на пути так неожиданно, как зияющая пасть подземной твари. В последний момент рванув руль, Антоша заложил умопомрачительный вираж, чудом избежав падения. Утихшая вроде тревога вновь вцепилась в сердце холодными когтистыми лапами. Антоша даже скорость снизил, решив, что попал в полосу неудач, и нужно проявить немного осторожности.
Подъехав к дому, он увидел старика Рабиновича с первого этажа, который, страдая бессонницей, поливал фиалки на подоконнике перед распахнутым для проветривания окном.
— Глушитель прикрути, вредитель! — привычно крикнул Рабинович, замахиваясь на Антошу лейкой.
Антоша привычно его послал. Дуралей старый, ничего не понимает. Глушители — это для скучных цивилов. Антоша не такой, он настоящий бунтарь!
Закатив мопед в подъезд, он поднялся на лифте на свой этаж и ключом открыл дверь в пустую квартиру — сосед опять сбежал на какую-то ролёвку. И хорошо, значит, не разбудит утром натужным пыхтением. Придумал тоже, зарядку делать... Все знают, что сильному зарядка не нужна, слабому зарядка не поможет! Предвкушая крепкий продолжительный сон, Антоша плюхнулся на свой диван и закрыл глаза.
Его сморило мгновенно, но сон не принёс желаемого облегчения. Во сне Антоша брёл по вязкой чёрно-серой пустоте, которая пульсировала, сжималась преследовала, не давая ни мгновения покоя. То там, то здесь возникал зыбкий силуэт человека в старомодном полосатом халате. Иногда у него были кошачьи ушки и хвост, а вот лицо терялось во тьме... или вместо лица у него была одна лишь широкая безумная улыбка?..
Антоша проснулся в холодном поту. Вскочил, тревожно озираясь. Света из окон было недостаточно, чтобы разогнать пустоту, и она продолжала уютно гнездиться вокруг. Силуэт заварного чайника на столе белозубо улыбнулся от ручки до носика. Трясущимися руками Антоша нащупал бензиновую зажигалку и с четвёртой попытки зажёг огонь. Пустота не решилась соваться в круг света, бессильно скалилась издалека. Он так и просидел, прижав ноги к груди, до утра. И лишь когда закончился бензин, а в окно заглянул луч рассвета, Антоша смог вздохнуть спокойно. Более того, ночной страх показался ему нелепым и смехотворным. Он уже не малец, чтобы пугаться кошмаров!
Залив в утомлённое тело две кружки растворимого кофе, Антоша заглянул в холодильник и испустил протяжный разочарованный вздох: перед уходом сосед сожрал остатки скудных запасов. Пришлось одеваться и ползти вниз.
На лавочке перед подъездом, как всегда, сидел старик Рабинович.
— Найди себе уже гараж! — Он гневно погрозил клюкой. — Сколько можно стены в подъезде пачкать?!
— Тебя не спросил! — огрызнулся Антоша. Вот ведь, привязался! Гараж-то, конечно, был бы получше, но откуда у студента такие деньги? Понимать же надо!
Но настроение Рабинович всё равно испортил. Сердито взгромоздившись на мопед, Антоша поехал в магазин. Ближайший был недалеко — всего-то два дома по дворам. Прислонив железного коня к стене с рекламой сельдерея и корма для кошек, Антоша замешкался всего на секунду — наклонился, чтобы завязать шнурок. Только это его и спасло — с крыши сорвался массивный кирпич, ударился о плитку тротуара в считаных сантиметрах от колеса мопеда, разбрызгивая куски камня во все стороны.
Антоша рефлекторно схватился за голову, впервые в жизни жалея, что не надел шлем. Он-то думал, шлем — это для трассы, когда обочины сливаются в сплошную полосу, а в ушах свистит ветер...
— Ты сюда не ходи, туда ходи! — крикнул с крыши подоспевший рабочий. — Для кого ленту натянули, э?
— Какая лента?! — заорал Антоша в ответ, и только после этого заметил бело-красный полосатый хвост, что как змея уползал прочь, подгоняемый ветерком.
— Привязывать лучше надо! — напоследок огрызнулся он и поскорее шмыгнул в магазин.
Он никак не мог оправиться от случившегося, а потому, конечно, задел бутылку дешёвого коньяка на нижней полке, и тот упал, разлетевшись на осколки и залив грязноватый пол.
— Ма-а-аладой человек! — протянула продавщица, переходя на ультразвук.
Но Антоша уже не слушал. Он пулей вылетел на улицу, проскользнув мимо растерявшегося охранника, вскочил на мопед и погнал прочь.
В этот момент он понял — это не случайность. Антоша никогда не верил в мистику, но сейчас он не мог придумать другого объяснения происходящему. Благо, недалеко отсюда жила гадалка, бабушка Калерия. Дочь красного кавалериста, несмотря на говорящее имя, не осталась верна идеалам мировой революции и охотно торговала антинаучными заблуждениями оптом и в розницу.
Прошмыгнув в подъезд вместе с молодой мамочкой, Антоша пулей взлетел на нужный пролёт и стал судорожно колотить в обитую дерматином дверь. Сначала ничего не происходило, он начал опасаться, что хозяйки нет дома... вдруг раздался щелчок, створка распахнулась так резко, что Антоша чуть не упал.
— Входи, я знала, что ты придёшь, — невозмутимо произнесла старушка в яркой цветастой шали.
Сбитый с толку, Антоша покорно поплёлся за ней в недра квартиры. Воздух казался спёртым, удушливо пахло травами и какими-то благовониями.
Калерия жестом указала ему сесть перед столом, покрытым узорчатой чёрной скатертью. Антоша подчинился, устроился на краешке самодельного и очень неудобного железного стула, сложив руки на коленях.
Гадалка водрузила в центр стола большой хрустальный шар и уставилась в него, прикрыв веки. Её морщинистые пальцы едва касались прозрачных граней...
— Открывается... — голос сделался дребезжащим хриплым, словно шёл из самой глубины веков, — вижу ярость и гнев, давние, нерастраченные... вижу силы друг другу чуждые, замешанные в одно проклятие...
Лицо гадалки внезапно исказилось ужасом. Она вскрикнула, отдёрнула руки от шара, словно обожжённая.
— Уходи! Немедленно уходи! — вскричала она. — Это слишком сильная магия, ей здесь не место!
И с неженской силой принялась выталкивать Антошу прочь, будто опасаясь, что проклятье перекинется и на неё.
— Тётя Кар, ну вы чего?! Вы должны мне помочь! Чё делать-то?! — вяло сопротивлялся Антоша, пока гадалка теснила его к выходу.
— Если хочешь жить — не садись больше на мопед! — отрезала Калерия и с треском захлопнула дверь перед самым носом.
Обидное происшествие тем не менее всё расставило на свои места. Это же Рабинович с первого этажа его проклял! Ну а кому ещё Антошин мопед поперёк горла встал? Вот ведь злобная мстительная душонка!
На мопед Антоша взбирался с опаской, будто он сейчас взорвётся, как заправская бомба. Был даже соблазн просто докатить железного коня до дома, но он решил рискнуть. Чем быстрее он доберётся до старика, возьмёт за грудки, а может и в табло даст, если вздумает в несознанку уйти — тем быстрее избавится от проклятия.
Антоша гнал по дворам во весь опор — и не заметил, как из переулка показались чёрные «Жигули». Машина ехала прямо на него, не собираясь останавливаться! Металлический бампер хищно блестел, будто жаждал крови... Антоша нервно повернул влево, избегая столкновения, не рассчитал поворот и на полной скорости врезался в столб. Рухнул на тротуар, сбивая дыхание. В глазах потемнело, всё плыло, но одно он увидел отчётливо — крышечка, что всё это время лежала в его куртке, каким-то непостижимым выкатилась на асфальт.
Антоша не знал ни латынь, ни древнескандинавскую письменность. Но даже если бы знал, ему вряд ли бы это помогло.
На крышечке было написано:
Fures ad mortem.
Рунами.
---------—
Fures ad mortem — воров к смерти (лат)
Автор: Рейстлин Маджере.