Альманах Юлии Рубинской 2

Веселье хищника

Безумие почти ощутимо заполнило всё пространство вокруг. Тому, кто сейчас окажется рядом, не повезет – его тело содрогнется и рухнет в конвульсиях не просто от недостатка воздуха, а от того, как фиолетовые клубы неизвестного вещества когтями вытаскивают кислород из его легких.

История, которую почувствовала пришедшая, могла бы быть счастливой, но сегодня в этом разуме победила тьма. Сегодня иссохшее дерево в душе переломилось и дало сок: липкий кроваво красный сок – хозяйка ощущала, как он обволакивает её воспаленный разум. Онане знала, куда кидаться, ведомая интересом к темным граням человеческого существа: лицезреть историю, которая кричит о жестокости, но сдает позиции, или стать автором настоящей жестокости.

Неподалеку дом сиял теплым светом. Там пока жили уют, счастье и слабые люди. Удовольствия от несчастий других, путешественница не испытывала. Ей правила не зависть, а чистая ненависть, в которой не было ничего личного. Девушку непреодолимым весельем заражала мысль, что человека можно сломать самыми разными способами, что результат непредсказуем. Что это самое занимательное представление, единственно достойное её аплодисментов.

Волки теснятся в чащу: они выбрали жителей дома в жертву, но появился хищник покрупнее. Впрочем, почему бы гостье не использовать детей природы для своих целей. Женский силуэт в черном плаще наклонился, из-под него показалась рука: бледная кожа с преданными черноте, имеющей магическую природу, пальцами вывела на снегу некий знак. И один из волков с диким воем, упираясь всеми лапами, начал притягиваться к начертанию. Сопротивление сделало хуже, шерсть клочками оставалась на снегу, ткани рвались и трещали кости, но силы зверя не могли победить магию – притянутая четвероногая тушка в мгновение ока разорвалась так, словно её неумело вспороли изнутри, вручную растрепали внутренние органы и тем же методом сломали кости.

Наступила тишина. И в этом, поглощающем все светлое в снежном вечере, безмолвии девушка скинула на снег туфли и наступила в нутро мертвого тела. Волчья стая заскулила, но из груди колдующей раздался рык и волки скрылись в лесу, чувствуя нарушение естественного хода вещей.

Кожа их только что закланного на алтарь магии брата начала натягиваться на путешествующую колдунью, разрывая одежду, врезаясь костями в кожу и, с запахом разлагающейся плоти смешиваясь кровями и клеточными тканями. Переживающая метаморфозу последовательница тьмы не могла не кричать от боли и не стонать от наслаждения этой болью.

Дверь дома лесника открылась. И к огню домашнего очага подобралась беда.

★★★

Камилле и Лили было семь и шесть лет, им велели сидеть дома. И позже ни за что не открывать двери. Голос отца по ту сторону умолял об этом, сквозь всхлипы и крик. Камилла оцепенела тогда от ужаса и не могла подобрать слова, чтобы выразить свою радость, когда за дверью стало тихо, пусть к этому и примешивались опасения за отца. Лили ничего не слышала, всё это время девочка спокойно спала прямо на полу между дверью и столовой. Её не потревожили ни адский вой, ни страдания их отца. Камилла не могла радоваться за сестру, ей было очень страшно, она прислушивалась к каждому звуку за дверью, смотрела на дверной засов и мечтала только о том, чтобы оказать в объятиях матери. Теплых, заботливых, и в которых ничего не страшно.

Камилла не смогла уснуть. Вышла из оцепенения, только услышав рыдания матери снаружи. В окно проникаляркий свет, мама вернулась из города, значит было уже около полудня. Что отец не вернется никогда, стало понятно, когда девочка бросилась открывать дверь. У её ног упало тело, одежда была изорвана в клочья, но по некоторым чертам лица она узнала своего родителя. Девчушка вытянула перед собой дрожащие руки, не то, чтобы защититься от увиденного, не то, чтобы проверитьна ощупь и убедится в том, что перед ней мираж. На неё смотрели две бездонные червоточины: из глазниц были выдраны глаза, следы от когтей остались узором вокруг глазных впадин, так неуместно напоминая красивые вазы. Щёк на лице не было вовсе,вместо них вид надесну и потемневшие от крови зубы. Девочка шумно вздохнула с первого мгновения, захлёбываясь слезами. Дотянуться, чтобы проверить, Камилла не могла, руки не слушались, тогда она начала переводить взгляд ниже.Прежде чем дочь успела посмотреть на вспоротое нутро, мать оттолкнула её подальше и,сев перед ней на колени, обняла. Девочку трясло, не видеть было легче, но она уже поняла – папу разорвал зверь, которого они слышали накануне, мама гладила её, не позволяя посмотреть на порог. Стараясь успокоить сокровище, которое у неё осталось, она не замечала своего собственного состояния.

Младшая проснулась также тихо, как уснула. Мать и дочь переживающие трагедию, заметили её только когда девочка задала вопрос:

– Мама, а что это?

Женщина в ужасе повернулась на голос. Лили с любопытством смотрела на обезображенное тело отца и не могла его узнать. Девочка опустила палец в пустую глазную впадину:

– Дырочка, – весело сказала она и нахмурилась.

Точно также она хмурилась, когда пыталась понять, что приготовила мама, что блюдо такое вкусное. Но только сейчас она смотрела на покрасневший палец, который ранее вытащила из глазницы. На деревянный пол стекали капли, девочке стало щекотно, и она улыбнулась. Казалось, она сейчас весело и гордо скажет маме, что красная жидкость щекочется, но до этого жена лесника вскочила на ноги, схватила младшую дочь за руку и потащила наверх.Женщина краем сознания понимала, что Лили ещё никогда не видела смерть, что та просто не узнала папу – в первые мгновения по возвращении из города, она и сама не узнала. Но всё это очень пугало. Казалось, что девочка всё равно не должна так реагировать, что она оскорбляет их утрату и горе.

Камиллу снова сковал страх, она никогда не видела маму такой. Теперь её внимание было сосредоточено на том, как младшую сестру тащат по лестнице. В какой-то момент та не успела поднять ногу и взвыла, потому что её продолжили тащить. По звукам Лили кинули в комнату и заперли. Всю ночь Камилла мечтала о добрых глазах матери и нежных объятиях, но сейчас она побежала через ступеньку, только чтобы не встречаться с холодным и острым взглядом.

Обе девочки просидели в своих комнатах голодные до следующего вечера. Камилла судорожно, теребя косу, хотела выбежать из дома и обтереться снегом, чтобыпроснуться, после дурного сна. Когда мать открыла дверь, это желание прошло. Девочка подумала, что не от всех дурных снов можно проснуться, и она попала как раз в такой.

Перед ней была наполовину седая постаревшая женщина, только голос выдал её мать:

– Камилла, приведи себя впорядок и спускайся к ужину.

Только сейчас девочка почувствовала зловоние человеческих испражнений. С того момента, как вчера забежала и бухнулась на пол, она не двигалась и ходила под себя. Не зная, что с этим делать, она направилась сначала в умывальню на первом этаже, но услышала на лестнице, как мама зло кричала на младшую сестру. Раньше такая любящая и нежная женщина почему-то проклинала и унижала Лили, при этом запрещаяей плакать. Младшая сестра попала в то же положение, что и Камилла, но если старшей простили, то младшую заставили сразу убирать, причём «куда угодно, хоть съесть». Ребёнок застыл на лестнице и слушал. Плач сестры и какой-то странный звук. Только спустя время, Камилла поняла, что эти звонкие стуки – удары. Мама била Лили. И с каждым разом Камилла всё больше осознавала, что матери такой, какой она знала её до этого, больше нет.

По щекам уже какое-то время бежали слезы. Девочка зажмурилась и побежала вниз, её подгонял страх, что сейчас мать поступит с ней, как и с сестрой.

Она запнулась о свою же ногу на последней ступеньке, но выставила руки и, оттолкнувшись на скользящей по ковру ноге, поспешила выпрямиться и спрятаться за дверью умывальни. Чем больше она торопилась смыть с себя все следы бездвижных часов, тем чаще падали мыло, черпак и вода лилась мимо. А вот голову наводняли мысли: о том, что она чувствует только страх и совсем не чувствует голод;и была бы только рада не ужинать с тем, чем стала её мать; о том, как там наверху Лили; и даже приходили мысли, что от долгого сиденья в одном положении обычно всё затекает, но сейчас всё не так.

Закончив, девочка постаралась быстро и тихо вернуться в комнату, даже боясь подумать, где сейчас мать. Через открытую дверь она увидела Лили, сестра своим платьем оттирала пол уже в её комнате. Она беззвучно плакала и на голубую ткань, смятую в детских ручонках, капала кровь из разбитой губы.

Камилла тряслась и даже не заметила, как мать прошла сзади, и уже на лестнице сказала:
– Пошли ужинать.

Вздрогнув, девочка повернулась. Теперь она ясно видела, что существо, которое шло по лестнице утратило почти все черты её матери: легкость и изящность шага, нежность рук – и в целом, женщина больше походила на еле живое существо.

Ужинали вдвоем и Камилла понимала, что про сестру спрашивать нельзя. И про отца. Спускаясь в столовую, она тихонько попробовала открыть дверь – за ней ничего не было, только тонкий слой снега прикрыл за сутки тот, что пропитался кровью. От мыслей отвлек проскуливший у камина волчонок. Он был весь раненный, но казался довольным, девочка посматривала на него, но не решалась спросить. Женщина сидела за столом молча и, только убрав тарелки из-под супа, сказала:

– Этот волчонок подвергся нападению в лесу. Теперь он будет жить у нас.

Эти слова казались неправильными, странными и глупыми! При чем тутволчонок? А как же папа?! А Лили...

★★★

Скоро Камилла поняла, что как раньше не будет. Папы не было, мама теперь каждый день уезжала в город и возвращалась с мужчиной. Дочка видела, каждый раз они были разными, папы среди них не было.

Камилла знала, что мертвые не возвращаются, но папу же не хоронили, как бабушку? Их с Лили не водили на похороны, домой не привозили гроб, и мама не носила черное.
В первые дни она видела приходящих с лестницы, мама замечала её и отправляла в комнату. Потом она стала запирать их с сестрой наверху. После этого некоторое время снизу доносились непонятные звуки – но они не пугали. Страшно было, когда они затихали. Тогда мама поднималась в комнату Лили и била её, каждый день срываясь на неё всё больше.
О Камилле и волчонке женщина заботилась, хоть и казалась постоянно слабой. Еда на столе стала намного проще, но женщина всё ещё кормила её и мохнатого подопечного каждый день. Лили доставались какие-то остатки. Сестра быстро похудела и теперь пугала своим внешним видом похожим на маленький скелет. Старшая видела скелеты разных созданий в книге, но на рисунках они не пугали, может потому что живые существа не должны быть подобны неживым картинкам.

Девочка поняла, что её бить не будут и догадывалась, что за это нельзя помогать младшей сестре. И она делала вид, что всё впорядке. Только волчонок постоянно мешал, он вылечился и теперь бегал по дому между девочек, словно почтовый голубь, постоянно хватал Камиллу за подол платья и тянул в комнату Лили. Это очень злило Камиллу, неужели, если он понял, что её сестра страдает, то не может понять, что помочь Лили – значит, предать маму и напроситься на такое же отношение.Терпение кончилось, когда волчонок её укусил за руку. Камилла отпихнула его в стену, но скулёж её быстро пристыдил. Она не стала трогать волчонка, хоть и раскаялась. Решила, что достаточно того, что до прихода мамы, спрячет сестру в подвале.

Сама вернулась в комнату, потому что ждать своей участи за соучастие сестре и побитого волчонка в темноте подвала ещё страшнее. Она думала, что поступила глупо, что сегодня вместо Лили побьют обеих. Зажмурившись и прижавшись лбом к коленям, девочка сидела, стараясь не дышать. Волчонок пришёл к ней. Сидел тихо, и почему-то ласкался о её ноги. Камилле было всё равно: простил её зверь или нет – она только подумала, что это кто-то из его сородичей мог разорвать папу и таким образом испортить их жизнь.

Мамины каблуки стучат по лестнице, она открывает дверь в комнату Лили.
Внутри поднимается желание самой выбежать к маме и во всём признаться, только чтобы тоже не оказаться избитой – ноги не слушаются. Но ничего не происходит, страх не оправдывается. Мама возвращается к себе вниз, как будто всё это время бить Лили было несущественным капризом.

Волчонок первым почувствовал, что опасность миновала. И уже снова тянет за платье. Камилла упираетсяи отпихивает его руками и повторяет:

– Нет, нет. Я больше ничего делать не буду.

Но ещё какое-то время ничего не происходит, и вместо страха её охватывает жалость к младшей сестре, которая лежит одна в тёмном подвале со своими болезненными ранами. И Камилладоверяет, по крайней мере доверяет мохнатому другу больше, чем маме. Онпомогает найти лекарства. Теперь она ежедневно обрабатывает раны сестры в подвале и принесла свечу, чтобы той было не так страшно одной в темноте.

Жизнь в доме снова поменялась: мама уже было равнодушна к ним, стала больше бывать в городе, а девочки были предоставлены сами себе. И не жаловались на это, потому что им было с чем сравнить. Правда, эта маленькая радость длилась не долго, женщина начала возвращаться неожиданно. Она больше не приводила мужчин, она хватала Лили, и сама тащила в подвал – откуда снова были слышны удары.Волчонок её никогда не останавливал, и Камилла думала, если её друг боится и бездействует, то, что может она без зубов и когтей.

Теперь мать переселила Лили в подвал насовсеми запрещала дочерям общаться. И всё же старшая дочка продолжала лечить сестру, когда матери не было. Но казалось краски над сестрами всё сильнее сгущаются: со временем лекарства перестали помогать – раны покрывались мягкой зеленой корочкой, после сохли, становились серыми, а затем их заменяла новая поросль. И всё это сопровождалась такой болью, что на Лили было невозможно смотреть. Чтобы как-то утешить сестру, Камилла целовала и лизала ранки, как мама в детстве, приговаривать "сейчас не будет болеть". В какой-то момент девочка словно начала сбиваться во времени лечения – приходила, а зеленые образование покрывали раны, будто она уже лечила сестру час или полтора назад.

Камилла подумала, что всё наладится, когда приехал дядя, брат отца. Но ловя себя на этой мысли, девочка пугалась и отгоняла её подальше. Теперь женщина всегда была дома и не водила мужчин: на столе стала снова появляться хорошая еда, и мама перестала бить Лили – но она закрывалась в комнате с дядей после ужина. Девочка не могла объяснить этого, но ей часто приходила мысль, что мама предала папу – от этого было противно.

Про младшую дочку дядя ничего не знал. Мама ему лгала: говорила, что ребенок в городской больнице лечится от чахотки. Дядя в это верил, потому что Камилла тожевыглядела плохо: болезненный цвет кожи, боль в желудке и рвота, после приемов пищи. Этому было логичное объяснение, исключающее чахотку: после смерти лесника, кормильца семьи, мать с дочерями недоедали. Если резко заменить такой образ жизни на сытый, то реакция организма будет именно такой. Девочке стали сокращать порции – пока это не помогало.

Дядя был искренне рад, когда однажды, выйдя вечером из комнаты хозяйки дома, заметил Камиллу на кухне. Девочка взяла нож, мужчина уже хотел ей показать, где лежит бекон и сыр, чтобы она могла соорудить себе бутерброд, но та неожиданно направилась прочь. В недоумении он спрятался в столовой, а потом последовал за племянницей, отстав от неё на несколько шагов.

Его чуть не стошнило, когда он пришёл за девочкой в подвал, и увидел лежащую на полу Лили. Она действительно болела: большую часть кожи покрывало что-то серое. Болела, но была жива! И то, что он увидел дальше не могло называться иначе, как извращение: вместо помощи Камилла, стала поглубже вдавливать нож в тело сестры и капать фиолетовую жидкость в рану, кажется в кухонном шкафу было это лекарство, но действовало оно как-то странно. Из раны на теле ребёнка показались зеленые наросты, как будто свежие проростки рассады, и старшая племянница, наклонившись над сестрой, въелась ей в руку. У младшей племянницы не было сил сопротивляться – его в ужас приводила эта необъяснимая сцена, больше похожая на культ религиозных фанатиков. Дядя хотел отвести глаза, но не мог – ему надо было знать, что от него скрывали в этом доме. Лили сбито дышала, дергала пальцами и беззвучно плакала! Слёзы казалось только удобряли «болезнь». Глаза взрослого мужчины всё больше расширялись, ведь пока одна девочка всё больше покрывалась неестественными наростами, вторая приобретала нормальный цвет лица, её уже не рвало и не было никаких следов полуголодных месяцев.

Его плеча коснулись. Тот факт, что мать девочек всё знала уже не мог ошеломить, разум перестал справляться с абсурдностью ситуации. Женщина молча отвела его наверх, и они долго стояли между входной дверью и столовой.

Он не собирался ничего говорить или слушать. Она же попробовала удержать его, протянув, руку к щеке. При этом с неё сползло одеяло, и дядя осмотрел обнажённое тело. До этого он игнорировал очевидное, но в данной ситуации убежденность в том, что женщина напротив стала проституткой, после смерти мужа, чтобы прокормить детей –казалась самой обыкновенной.Он оттолкнул руку только потому, что ни в ней, ни в её дочерях не осталось ничего человеческого.

Ему было противно от мысли, что находился в этом доме, что верил женщине напротив, заботился о её дочери и хотел поехать в город, чтобы помочь другой; что выкинул из дома волчонка, который таскал еду и лекарства, видимо, для Лили, а не себя; что хотел лаской утешить женщину, которая в страшных обстоятельствах потеряла любимого человека.

Не набросив куртку, мужчина покинул дом. Он не вернулся в подвал за племянницей, потому что был уверен, что ей уже не помочь. Следующими гостями были уже сотрудники городской жандармерии. В ужасе от этой истории, они решили поместить семью в лечебный дом, чтобы только сбыть дело кому-нибудь другому. А младшую дочь ждала участь быть заживо погребённой, чтобы по городу не распространилась таинственная болезнь.

За тем как люди покидают дом грустно наблюдал волчонок.Но вместе с тем ему было и весело. Сбросив с себя обличье зверя, девушка размяла мышцы. Нет, конечно, не в теле маленького зверька она напала на взрослого здорового мужчину. Но это была лишь прелюдия её представления, и дальше понадобилось сменить роль. Новая трансформация повлекла за собой множественные раны, но поэтому жена лесника и взяла её под крыло – подумала, что хоть кого-то спасёт.

Внимательными человеческими глазами, отливающими сейчас кроваво-красным, колдунья наблюдала из леса, как заканчивается эта история и тихонько аплодировала. Старшая девочка смогла её удивить: лекарства не могли сами по себе причинить вред, но желание Камиллы было таким неискренним и искорёженным, что она сделала из сестры шведский стол. Да и мать девочек хороша: сначала сама сделала из младшей дочери декоративный куст, чтобы избавится от неё руками сестры, как будто это Лили была виновата в смерти отца и её выборе занятия для заработка; а потом так быстро влюбиться, что в страхе потерять этого человека, младшую дочь бросить умирать, а старшую решила держать голодом.

Жандармерия быстро закончила свои дела, а колдунья, наслаждаясь хорошей историей, смеялась и оглашала лес безумным восторгом. К этому празднику жизни ей не хватало только бокала крови.

Наследие или желания

Эта история о том, что желания прошлых поколений могут оказаться не вашими желания. О том, как можно потеряться в ложных желаниях. И о том, что настоящие желания могут ослепить людей. И тогда, даже если желания не несут в себе зла, жалеть придется до конца жизни.

– Почему ты пишешь картины?

На полу сидел парень, сквозь черные волосы значительно пробивалась седина, прибавляя лишних лет. И только эти бледные пряди выделяли его темноте. Когда глаза привыкали и начинали различать очертания предметов вокруг, то белые волосы терялись на фоне скорбной скованной фигуры, о которой могло сложиться представление, что уже в детстве она не могла поднять головы и посмотреть вверх.

– Почему ты пишешь картины? – девочка настойчиво желала узнать ответ, хотя другой человек вряд ли бы пытался искать жизнь в человеке на полу.

Художник, впрочем, не видел ничего кроме красок.

– Госпожа-а, где вы? – раздалось из коридора.

Шторы плотно заслоняли всё в комнате от внешнего мира и её внутренние богатства от грустных глаз своего создателя. И как бы невзначай темнота прятала девочку от её слуг. Нежная фигура, плывущая в темноте, словно призрак, из-за белого платьица, подошла ближе к хозяину комнаты, стараясь не шуметь, чтобы не быть раскрытой раньше, чем получит ответ.

– Брат, меня скоро найдут здесь. Я хочу знать, почему ты пишешь картины, если не можешь смотреть на них?

Девочка повторила этот вопрос достаточно, чтобы он прорезался в сознании парня, хотя голос скорее всего отозвался, как глас собственного безумного разума.

– Мать не научила меня, как иначе можно проявлять чувства.

Девочка не мало потратила времени над загадочным упорством брата в живописи, которая ему не дается, но такого ей в голову не приходило. Она совсем не помнила мать, та умерла незадолго до её трехлетия. Вместе с отцом. Они отправились подготовить столичный дом к переезду, и на горной дороге случился обвал. На участке, который всегда считался безопасным, но всё же подготовил для них роковой конец.

– Так значит, от родителей нам досталось только твоё умение проявлять чувства в картинах? – прошептала задумчиво девочка.

Материальные блага девочка не брала в расчёт, потому что её волновала только духовная опора. Сейчас ей было семь лет, и на прошедшем дне рождении она остро ощутила, что у неё никого нет. Есть брат, но ему самому нужна забота – наверно, художники как равную цену за свой дар приносят умение жить в обществе. Так именинница поняла, что взрослеть придётся сейчас. И что ей бы очень пригодился совет от родителей. Хоть какая-то маленькая часть явления взрослости, которую надо усвоить и взрастить в себе.

И единственным источником информации мог стать старший брат. Потребовалось несколько месяцев хорошего поведения и жаркий летний день, чтобы служанки ослабили бдительность, и она смогла пробраться к затворнику-брату. И она получила то, что искала – цель. Всё что приближает к этой цели и будет взрослением.

Позабыв о скрытности, четко и громко она дала клятву:

– Хорошо, Кладзель, тогда я сделаю так, чтобы наше наследие признали другие.

Дверь с шумом распахнулась и под гомон «Госпожа!», «Зачем вы пришли к этому медведю?», «Раньше за вами не водилось таких привычек.» …

– …не пристало леди общаться с такими нелюдями, – проговорила тихо ведьма, закрывая дверь за недавними гостями.

В темноте горели два кровавых глаза. Художник был так потерян в себе, что даже не заметил рядом смертельную опасность.

– Нца-нца-нца, пациент скорее мёртв, чем жив, – безвольному художнику задрали подбородок и заглянули в глаза. – Глаза, точно, как у матери – но даже после смерти в них было больше жизни. Бедная маленькая принцесса. Интересно, что будет делать эта девочка, когда её старания рассыпятся о желание брата. Но, пожалуй, ей понадобится помощь.

– Потанцуем?

– Нет, Ваше Высочество, – веер резко сложили, подтверждая своё решение на языке бального аксессура.

– Могу я узнать, чем вызван Ваш решительный отказ, миледи?

– Я для вас всего лишь трофей. Танец – прекрасный способ окутаться в шлейф чужого успеха.

Принц явно не ожидал, что ему откажут в этой игре, но сохранил самообладание.

– Леди Акциния, признаю, что посмел себе такие мысли, но Вы вовремя осадили меня, – усмехнулся будущий монарх.

– Вы не раскаиваетесь, продолжаете считать себя правым. Мой ответ прежний, – юный цветок семьи Граспин развернулась и пошла прочь.

За спиной раздавались шепотки «она отказала принцу», «такая же странная, как и её мать» ...

Но вдруг Акциния услышала не без удовольствия:

– Глупые. Она станет королевой, – казалось одна из почтенных дам собрания так и хочет добавить «а вы пустоголовые курицы нет», но, как и положено в обществе, оформила свою мысль без перехода на брань, – потому что ни одному достойному государству не нужны попусту разряженные и рассыпающиеся во всем перед мужем правительницы.

– Брат, ты занят? – девушка осторожно приоткрыла дверь.

Юноша, сидящий под окном, тут же съежился, словно паук, убегающий в темноту.

– Я сейчас закрою! – торопливо исправила ситуацию и продолжила нежным голосом. – Я знаю, что в темноте тебе лучше работается, но в этом освещении так плохо видно твои картины, ты же покажешь их потом при свете?

Акциния любила своего брата и его картины той любовью, которая не досталась рано почившей матери. И эта любовь делала слепой её разум: она не замечала, что даже для художника брат ведёт себя странно.

– Ты опять забыл поесть, такой увлеченный.

Девушка, не заботясь о платье, села на пол, по пути подхватив поднос.

– Я как раз вовремя и накормлю тебя. Суп, правда, почти остыл, но ты такой обычно и ешь, – не замечая, монологом она заполняла окружающую их пустоту.

– Я сегодня была во дворце. Мои бесконечные уроки окупились, принц сразу обратил на меня внимание. Правда, он тот ещё самолюбивый попугай. Оказалось, легко понять, что я привлеку больше внимания, если буду строптивой с ним. Он не такой как ты, совсем мальчишка, хочет больше того, что запретно.

На какое-то время девушка ушла в свои мысли и, только после звона ложки в пустой тарелке, поделилась ими:

– Помнишь, в детстве, я потеряла репутацию хорошей девочки, чтобы узнать, зачем ты пишешь картины? И сейчас ничего не изменилось. Есть только одна достойная причина стать королевой: чтобы другие признали твои картины, наше единственное наследие, – и тихо, с несдержанной досадой Акциния роняет драгоценную истину. – И тогда мы станем семьёй.

Девушка обняла брата за руку и положила голову на его плечо.

Из коридора раздалось звонкое цоканье, и в царствие мрака проник теплый свет.

– Брат, прости, что я тебя тревожу, но я выхожу замуж! – девушка прошла насквозь, чтобы распахнуть окна. – Я уволила последних слуг, в этом доме больше никто не будет говорить недостойные вещи о нашей семье. Да и сам дом нам не нужен, мы переезжаем в замок. Король всего неделю не дожил до нашей с принцем свадьбы, и теперь статус жены будет для меня ещё и статусом королевы.

Цветок аристократии обернулся, чтобы увидеть будущее из своей мечты, как наяву, и не сдержала вскрик. Акциния так и осела у окна.

Девушке казалось, что она сейчас умрёт. Вот она задыхается, её тело поглощает паника. Бьет крупная дрожь, а голос словно отняли. Парализована. Или она смотрит на свою агонию со стороны? Эта мысль вызывает истеричный смех, не мог же брат изобразить её состояние, увидев будущее. Но странное помрачнение сознания отступает, и она берёт себя в руки, подсаживается к брату в угол.

– Кладзель, прости. Прости, это моя вина. Всё это время я и не думала, как тебе плохо. Тебе, наверно, одиноко здесь. Твои картины здесь никто не видит?! Поэтому твои чувства такие… Я это исправлю, обязательно! Завтра я стану королевой этой страны и тебя признают! – Акциния с трудом сдерживала слёзы и прижимала голову брата к груди.

Невольно она хотела согреть его своим горячим сердцем. Сидели они так долго и Акциния, задумавшись, начала прошептать.

– А он изменился, от его самовлюблённости с первой встречи и следа не осталось. Он относится ко мне как к равной. А как он нежно сделал предложение… – девушка немного смутилась, вспомнив, что не собиралась рассказывать брату.

Положив голову брату на плечо, она сделала вид, что не произнесла ни слова.

Девушка шла без остановок. Король давно заметил, что её не то, что не привлекает роскошь убранств, в ней нет нисколько уважения к мастерам, приложившим руку к созданию этого великолепного дворца. А для него это был не только показатель статуса, но и память династии – было больно видеть равнодушное отношение со стороны жены.

– Акциния, я хотел что-то тебе показать, – сдержанно позвал мужчина.

Она оставила свои мысли и обернулась, но, было очевидно, что даже не пыталась понять, чего от неё хотят.

– Не могла бы ты вернутся на несколько шагов назад, – голос стал прижимистее, говоря об истекающем терпении.

Взглядом монарх добавил, что жене короля не следует так выделяться. Но Акциния продолжил относится меланхолично: понимание своего чрезмерного равнодушия её нисколько не беспокоило.

Молодой человек и не мог представить, что его супруга так быстро изменится. В какой-то момент он таил в сердце юношеские надежды на надежного друга в браке и во дворце, и все они оказались пусты.

– На этом гобелене моя семья, до восьмого колена, потому что...

– В девятом кровь была смешана в политическом браке с родом Варгиния, что из восточных царств, ныне признаваемом главными врагами королей.

Всё было верно, он и раньше знал, что она прекрасно выучила историю его семьи. Раньше принимал это за искренность, а сейчас видел в этом только холодный расчет.

Король отвел взгляд от гобелена, продолжать разговор не хотелось. Затеял его как наименее короткий и формальный способ рассказать о своём решении, но холодность девушки отбила всякое желание. Почувствовав тупик в разговоре, Акциния стала мягче:

– Я помню, твои предки не любили сидеть на месте. Не гнушаясь делами простых людей, все прославились. Король Грен организовал экспедицию в тернистые земли, чем добыл для страны значительные ресурсы минералов. Королева Эклипте и твоя мать прославилась способностями архитектора, хотя и отдавала предпочтение фонтанам. Её далекая проматерь, прославилась каким-то дивным умением изготовления вин. Даже кораблестроители и печники есть в твоем роду. Так и что именно ты хотел показать?

Мужчина до боли стискивал кулаки. Эта безучастность тона подтачивала его изнутри. Его семья, стены его дворца, люди, которые вкладывались в благополучие всего рода и страны веками – всё меркло в пустоте, создаваемой ею. Он не знал, каким усилием воли до сих пор не поднял на неё руку. Но, точно, знал, что готов променять всё это тотчас на возможность избавится от неё.

– Завтра я уезжаю с солдатами в восточные земли.

Он внимательно посмотрел в глубину синих глаз.

– Надолго? – изменившимся, более серьёзным тоном спросила девушка.

– Я вернусь только со славой победителя.

Акциния повернулась к гобелену и молча смотрела на него. Решив, что ожидания на соучастие тщетны, король собрался уйти. Но неожиданно девушка продолжила разговор.

– Значит, ты достойный продолжатель своего рода: бежишь за известностью, чтобы сохранить наследие своей семьи. Пусть Ваше желание исполнится, мой король.

Было невозможно понять, откуда взялось столько нежности. Столько поддержки и ласки, он не получал даже до свадьбы. Монарх был готов признать, что ошибся в отношении своей жены и отпустить идею с войной. Но она снова разбила все надежды.

– Я выполню свой долг: Вы вернётесь и найдете королевство таким же процветающим, каким оставляете его.

Он ей никогда был не нужен. С окончательно разбитым сердцем, король отправился проконтролировать военные сборы.

– Я могу оставить его на вас? Знаю, вы галерист, и ранее ни за кем не присматривали, но титул и земли, что я вам обещаю достаточная награда, чтобы позаботится о человеке и его художественном наследии. Что вы думаете на этот счёт?

– Да, госпожа совершенно права. Художник для меня та же ценность, что и картина. Я сделаю всё для его лучшего будущего.

Акциния не хотела искать скрытые смыслы в широкой улыбке гостьи: наверняка, галеристка решила, что получит огромную награду задаром – но уж она проследит, чтобы это было не так.

– Я подготовлю всё для празднования победы в восточных землях. Спасибо, что нашёл её для меня так быстро, – королева одарила мужа благодарным взглядом и вышла из кабинета.

Как только утихли шаги, в кабинете воцарилась мрачная тишина. Чтобы её разбавить, женщина сказала:

– Поздравляю, Ваше Величество! Ваша победа сможет обеспечить спокойную жизнь многим поколениям.

Но монарх скривился, словно не было слов, который могли бы причинить ему большую боль. Тишина снова нависла над находившимися в комнате, пока мужчина не бросил в сердцах:

– Ждёт, что я буду плясать под её дудку ради её полоумного брата, – казалось, что жене просто перепал огонь от непрошедшего впечатления военных действий.

Галеристка же проигнорировала намёк на то, что король хочет поговорить с ней отдельно:

– Ваше Величество, но ведь все лавры с её деяний достаются Вам. Ваша подпись на всех важных бумагах, Вам достанется вечная признательность народа и Вас сохранят в истории как достойного правителя.

Смелость подданной открыто ему противоречить подкупила, поэтому король рассказал, какую уготовил ей судьбу:

– Она играет со мной. Но я введу свои правила и прикажу бросить тебя в темницу.

У правителя всё было на лбу написано: вернувшись из долгого похода он искал признаки измены или заговора своей жены, но ничего не нашёл и стал действовать импульсивно, словно его до сих пор окружают враги и, несмотря ни на что, нужно выжить. Печальные последствия душевных потрясений, но женщине было некогда выслушивать и соучаствовать:

– Глупые люди, – ниже, словно заигрывая, проговорила дама. – Вам преподносишь ваши мечты на блюдечке, а вы начинаете сходить с ума.

Девушка села на письменный стол спиной к королю и распустила волосы – мужчина негодовал и был возмущен одновременно. В движениях поданной не было изящества, что могло бы говорить о желании выторговать свою жизнь телом, – её действия были открытой наглостью. Если бы всполох огненно-рыжих волос не отвлёк внимание, то он бы уже взорвался.

Отреагировать на дальнейшие обстоятельства монарх мог единственно, выхватив меч из ножен – в долю секунды тело женщины рухнуло на пол, словно подготовленная к разделке туша. Не возникало сомнений – галеристка была мертва. И ужасом по телу расползалось осознание – так было с самого начала. Но мёртвые не могут двигаться, говорить – всё, что она делала мгновение назад!

Разум искал защиты в воспоминаниях, но на войне трупы ни разу не уподоблялись живым!

– Понимаешь, любое тело – просто кости и ткани, в крайнем случае атомы или энергия. Ничего живого в основе нет, ничего что нельзя разложить и собрать. А если правильно съесть, пришить, вправить – то можно стать кем-то другим, – ответил кто-то на его мысли.

Король не мог вымолвить ни слова от сковывающей беспомощности. Он умеет защищаться, но на кого махать мечом? В комнате остался только голос: будто ранее какая-то сущность покинула тело рыжей девчонки и оказалась в самом воздухе.

Страх прибавляло то, что закаленные в боях рефлексы молчали. Эту странность он мог описать только одним: противник настолько силен и опасен, что тело уже считает себя неспособным сражаться. Ни шанса... – пронеслось в голове.

– Где ты!

– Твой вопрос звучит как торг за твою жизнь: он резок и выдаёт твой дикий страх, но он и демонстрирует мудрого и опытного война, который за доли секунды может оценить своё положение.

Казалось голос был везде и нигде. Даже пришла глупая мысль, что телу по ту сторону стола отрубили голову, а окровавленное горло стало раструбом, предвещающим его смерть. От инстинктивного страха мужчина поддался суеверности и перегнулся через стол – но там лежало самое обычное мертвое тело. Необычным было всё остальное в этой ситуации: живой мертвец, голос и это существо, возможности которого превосходят человеческие – оно просто не могло существовать.

Сердце мужчины бешено колотилось, руки холодели, а работа мозга замирала, словно единственный способ самозащиты – постепенное убийство собственного организма. Одного органа за другим, чтобы предстоящая боль ощущалась немного притупленно.

– С жертвами не торгуются, – голос не торопился и в то же время чеканил слова, играя реквием несчастной душе. – Но ты не только жертва, но и помеха, да и твои навыки оценки противника вызывают уважение.

Хотя на самом деле у ведьмы не было другой причины, кроме собственной прихоти, ради наиболее эффектной развязки.

– Я позволю тебе узнать ответы на все вопросы: где я, как я стала Эбигейл Грихель – самой известной галеристкой столицы, не перестав быть собой. Пожалуй, начнём с того, что я всё это время была за твоей спиной.

Король резко обернулся, чтобы нанести удар мечом.

– Всё ещё за спиной.

После этих слов из всех углов к ногам мужчины потекли тени. Мир стал неправильным без теней. Стол, шкафы с книгами казались плоскими. Теперь его окружали только цветные пятна – комната превратилась в коробку из холстов, а вся мебель стала бессмысленными пятнами краски. Перед глазами короля всё начало расплываться и сливаться – он не мог понять, как книги находятся в шкафах, не мог отличить шкафы от дверей, даже письменный стол перед ним виделся так, словно перестал быть объемным.

Разум начинал сдаваться под натиском ирреальной картинки окружения. Правитель наощупь выхватил из ящика стола штоф и залил его содержимое в себя, но вместо легкой безмятежности в голове разлились первобытный страх и безумие. Алкоголь не мог помочь с той же скоростью, с какой происходящее оказывало давление на органы чувств и разум.

Но словно угадав, что теряют свою пешку, тени проникли в брючину и побежали вдоль тела, разрезая, как стекло, плоть. Боль вернула монарха в сознание, но он уже был чужой игрушкой, и мог только опереться руками на стол, закрыть глаза и отчаянным хрипом звать на помощь.

Теперь женский голос раздался изнутри, из-под кожи:

– Не переживай, ты будешь жить. Ещё и выиграешь от этой ситуации. Просто я преподам тебе урок: я могу вселиться в тебя, но наши сознания останутся раздельными. Впрочем, я могу тебе объяснить, как исполнить твою мечту, иначе – ты сольёшься с Эбигейл. И я тебе помогу, какой кусочек от неё ты хочешь откусить сначала?

– Ваше Величество, мы прибыли!

Акциния с улыбкой встретила брата и его сопровождающую. Когда девушка в первый раз увидела современный аристократический костюм на ухоженном – каким он давно не был – Кладзеле, легко посмеялась.

– А с лицом ничего не придумали?

У мужчины был угрюмый опустошенный взгляд. Ни улыбка, ни другие признаки жизни не озаряли его лица. И это разительно контрастировало с солидным костюмом – казалось, что призрак украл чью-то одежду, чтобы ненадолго побыть в обществе живых. Но для Акцинии это было странным не более, чем пятно грязи. И Эбигейл играла по правилам своей королевы:

– Нет, я договорилась припудрить его, просто мастер по косметике не успевала во дворец. О, вон она.

Девушка подошла быстрым шагом и тут же раскланялась.

– Ваше Величество.

– Приступай к работе, – коротко бросила королева.

Мастер поднялась, чтобы взглянуть на своего подопечного и отпрянула: мужчина выглядел не иначе, чем сама смерть.

– Я... не могу, – голос дрогнул, а глаза уперлись в пол, только чтобы больше не видеть безмерную пустоту серых глаз, которая готова поглотить всё целиком.

– Представь, что это палитра, – хозяйка галереи не дала возможности сбежать и подтолкнула к рабочему месту.

Через пару минут, вздохнувшая от довольства собой миссис Грихель вернулась к королеве. Акцинии очень нравилось иметь с ней дело: хорошая деловая хватка, умеет использовать связи, имеет оригинальное художественное виденье и делает всё быстро. Брату с ней тоже было комфортно – прежде, чем он успевал возмутиться новой одежде или необходимости есть за столом, его сопровождающая успевала подготовить других присутствующих к странностям, успокоить Кладзеля, превратить всё происходящее в шутку и оставить старшего Граспина в покое, что обычно обеспечивает его довольство.

– Я успела выглянуть в зал...

Казалось девушке не легко продолжить, но от взгляда галеристки было уже не спрятаться:

– Его Величество не пришел, – грустно сказала она. Руки поднялись, чтобы обнять за предплечья, но уловив свою слабость, королева одернула их. И вряд ли бы она нашла этому логичное объяснение, но в глазах её подданной промелькнул холод, словно бы она была недовольна привязанностью госпожи к мужу? Против воли вырвалось немного напуганное дополнение. – Тебе не кажется, что Его Величество тебя избегает?

Галеристка просветлела и даже улыбнулась. Она, конечно, не поверила, что именно по этим рельсам должен был пойти разговор – но ей была удобна новая колея.

– Госпожа, я не из знатной семьи. Если Его Величество и избегает меня, то это совсем не удивительно. Уже только из-за того, что слуги видят меня постоянно с Вашим братом, ползёт множество нелицеприятных слухов.

Взор Акцинии сразу стал снисходительно-покровительственным. И обе знали, что это напускное, и обе просто соглашались с этой игрой.

– Я не знала. К сожалению, для меня кружки подобных слухов закрыты.

– А Вы бы хотели к ним что-то добавить? – пошутила собеседница, словно заранее зная, что её не накажут.

Их прервала испуганная мастерица:

– Ваше Величество, я приношу свои извинения, я не успела, я пыталась его догнать, – лепетала девчушка.

– Где мой брат? – стальным голосом спросила королева.

Мастер обмерла и еле слышно прошептала "не знаю". В глазах Её Величества показалась огненная ярость, и она занесла руку.

–Ай, – вскрикнула мастерица и хотела закрыться, но...

Руку в белоснежной перчатке перехватили.

– Королеве не пристало терять контроль над эмоциями, – спокойно, словно приятный холод туманного утра, владел её голосом, проговорила Эбигейл. – Если мы не видели господина Кладзеля, то он может быть только в зале.

И развернувшись, галеристка пошла к экспозиции. Королева стояла и в себя её привёл только писк напуганной девчушки.

– Ты можешь идти домой, я пришлю награду по адресу, – выдавила королева, пока всё внимание было приковано к руке.

Она вложила в удар всю силу, но его остановили с такой легкостью, словно то была не галеристка, а закаленный годами боёв рыцарь. И почему у миссис Грихель перемотаны руки? Отвлекшись от мыслей, королева направилась на поиски брата.

Кладзель оказался в своей комнате. Где же ещё ему быть – совсем как крыса, в своём тёмном углу.

– Эбигейл, оставь нас.

Женщина удивилась, а потом удивилась ещё раз, ведь у королевы в глазах была мутная поволока.

– Ваше Величество, может быть Вы устали? Выставка имела такой успех, не мудрено, что Вы утом...

– Ты считаешь, что это победа?

На мгновение женщина оторопела, а потом улыбнулась.

– Поняла, Вам нужно поговорить с братом, я оставлю Вас.

Акциния проследила за тем, как поданная тихонько прикрыла дверь, и замкнула её, словно бы дала пинка галеристке, которая была не при чём.

Их разделяла тишины. Он опять на неё не смотрел. Смотрел, в какой-то только ему доступный мир образов.

– Кладзель. Кладзель, – почти со слезами. – Кладзель!

Раздался надломленный крик и тишина. Он не слышит и не видит её, как всегда. Королева обессилено осела на пол. Девушка знала, что выпила лишнего, но это было невыносимо. Победа?! Её брат даже не улыбнулся, ни взгляда, ни слова не досталось ей. С семи лет она жила ради этого дня: чтобы все аплодировали, восхищались, писали восторженные речи – чтобы чувства её брата, единственное наследие их родителей, признали. И он стал счастливым, хоть на немного.

Что ещё она для него может? В первые дни в роли королевы, она наивно подумала, что его внимание привлечёт вкусная еда и дорогие, красивые вещи. Она вывозила его в самые изящные места и читала ему комментарии преподавателей академии художеств, когда у тех находились хорошие слова о его картинах. Она бросила к его ногам богатства, но и это не тронуло его сердца.

– Что? Что я могу для тебя сделать? – процедила сквозь зубы, не сдерживая слёз отчаяния, но ответа не последовало.

Девушка завела руки за спину. Больше ей нечего дать. Слава – она жила, чтобы дать своему брату славу. Но это его не тронуло. Его ничего не тронуло из того, что она ему дала.

Пол был холодный, но не холоднее его глаз. Акциния задула все свечи, темнота скроет её, как в тот день, но в этот раз он посмотрит на неё.

Девушка прикоснулась к его губам своими, чтобы отдать последнее, что у неё осталось – свою плоть.

– Я не могу больше это терпеть! Она запятнала честь королевской семьи. Весь замок только и говорит о том, что она каждую ночь проводит со своим братом, а не с мужем! – мужчина не замечал, с какой силой сжимает кулаки.

Король еле мог сдерживать яростный крик, но подавить эмоции вовсе не был в силах. Эбигейл Грихель смотрела как по светлой коже стекает кровь, а затем капает на пол. Её нисколько не волновало напряжение, скопившееся в этих сильных руках. И даже побои, к которым привело бы затянувшееся молчание, представлялись ей приятным дополнением к картине с королевской кровью. Жидкость, что краснее красного намного прекраснее голубой. Голубая кровь вряд ли бы имела такое дурманящее действие... Усилием воли девушка вернулась к ситуации: пешка опять норовит соскочить со своего места.

– Ваше Величество, из-за долгого пребывания в военном лагере Вы вероятно забыли, что она всегда была привязана к своему брату.

Эффект был верным – кулаки разжались. Разум остыл не то от верности сказанного, не то от осознания, что галеристка знает о том, что было до её появления в замке.

– Но почему слуги заговорили сейчас?

– Потому что только Вы умудрились не заметить, что королева беременна, – король оперся о шкаф, а Эбигейл спокойно продолжила. – Злым языкам просто надо о чём-то посудачить. Скрасить будни новостями. Беременности случаются каждый день, а вот ребёнок от инцеста – нет. Думаю, Вы бы сами не устояли перед такой темой.

– Это, правда, мой ребёнок? – охрипшим голосом спросил король.

– Вашему Величеству не о чем беспокоиться, теперь Вы только должны быть рядом с Вашей женой.

– Да.

Мужчина отлип от шкафа и пошел к двери, но остановился. Вопрос "как я с ней заговорю" повис в воздухе. Весь вид говорил о детской неловкости в деликатном вопросе. Пришлось сделать напоминание:

– Ваше Величество.

Вспомнив, кем является, король спокойно и уверено покинул кабинет.

– Ваше Величество, будет прекрасным отцом, – позволила себе комплимент горничная, не сводя взгляд с мужчины держащего на руках спящего ребенка.

Мужчина приложил палец к губам и служанка, оставив поднос, удалилась. Ночь стояла тихая, и чистая луна взирала на него с неба. До полуночи было ещё больше часа, и белый свет не падал на кровать, ослепляя спящую девушку.

Король не смог бы сказать, сколько прошло времени до пробуждения Акцинии, потому что даже после этого он какое-то время не чувствовал себя существующим.

Девушка, как проснулась нашла взглядом фигуру, что отбрасывала тень: ничего не говорило о том, что у окна примостился исполин, мудрый и рассудительный, вопреки молодости, сильный духом и телом – наоборот было очевидно, насколько человек оказался маленьким, вопреки выдающимся физическим данным, он был сломлен. Акциния прижала ноги к груди под одеялом и подала голос:

– Он спит?

Ответом была тишина и ни единого движения у окна.

– Эрис, ребёнок спит?

По уставшему движению головой могло показаться, что сам король только пробудился, но блестящие в темноте глаза не позволяли усомниться в том, что мужчина ни на минуту не отвлекся от кошмара наяву.

– Почему?

В груди стало тесно от боли и горькие слёзы навернулись у девушки на глазах. Она не могла солгать и не могла найти слов, чтобы ответить.

– Ты ведь знал, – смогла она жалко выдавить из себя и укрепить свою речь бессмысленным аргументом. – Ты сменил большую часть слуг.

Да, король догадывался, что не может иметь детей. Но признание истины бы сломило его ещё раньше, поэтому он оттягивал до последнего.

– Я хотел верить, что королева будет на стороне своего мужа, своего королевства.

– Как ты понял? Ведь все младенцы почти одинаковы... – она и сама не понимала, говорит она это, чтобы узнать, или просто чтобы между ними не было тишины.

– Так ты собиралась от меня скрывать и после рождения ребёнка? – ответ был совершенно равнодушным. – В моём роду не было сероглазых, и в твоём по материнской линии уже одиннадцать поколений не было. Были у твоего отца и брата.

Акциния понимала, что цвета глаз мало. Но глупо верить, что ребёнок будет похож на того, у кого вряд ли вообще может быть ребёнок. Девушка взяла себя в руки и села на постели, она должна сделать то, ради чего и решила оставить ребёнка:

– Отнеси ребёнка ему. Брат уедет вместе с ним...

На самом деле девушка не была уверена, что, став отцом, Кладзель почувствует себя счастливым, но если этого не случится, то их будет ждать беспросветное отчаяние.

Король не дослушал, он подошел и передал ребёнка. Акциния невольно перехватила младенца и посмотрела на детское личико и не смогла сдержать рыданий.

– Ты плачешь о ребёнке или о своём брате?

Но девушка не могла ответить. Её поглощало что-то чёрное. Она даже не могла спросить, случилось это само или мужчина помог вернуться маленькой душе на тот свет. А монарх и сам знал ответ, поэтому не стал затягивать паузу:

– Ты не поскупилась не только своим достоинством, но и честью короны. Мне до самой смерти не смыть со своей семьи твоего позора.

В конечном итоге эта женщина убила все его мечты. Он, точно, останется в истории – как шут, под носом у которого жена сношалась с родным братом. Но он мог заслужено её наказать.

– Я заменил слуг не только, чтобы слухи быстро не расползлись, но и, чтобы обеспечить моей жене сохранность при операции. Ты больше не сможешь иметь детей.

После этих слов, король удалился, оставив свою жену наедине с испорченными телом и духом.

Для поминальной церемонии был выбран слишком красивый сад у подножья замка. Озабоченные потерей на стабильное будущее, которое мог обеспечить наследник, люди горевали. Король издалека смотрел на маленький гроб. Красивая обивка и роскошные украшения не могли спрятать от него ужасную истину. И тем не менее он с удивлением осознавал внутри равнодушие. Дитя не вызывало ненависти. И мать ребёнка не вызывала ненависти. Когда-то он её по-настоящему любил. Умную, талантливую, знающую себе цену и свободную от предрассудков. Акциния была лучшим цветком из всех аристократок. Но он был её недостоин. Ещё юн и по-молодецки глуп. Он решил оберегать этот цветок. Создать для прекрасной девушки условия максимально приближенные к тем, в которых она выросла. Он дал ей неограниченную свободу, позволил Акцинии поселить её брата в замке и упускал, как она влияет на изобразительное искусство, продвигая картины Кладзеля Граспина и заставляя критиков ими восхищаться. Стоило просто сорвать этот цветок. Чтобы не жалеть сейчас о том, что он завял.

– Вашему Величеству разве не стоит утешить жену? – спросила, подошедшая миссис Грихель.

– Я ничем не могу помочь материнскому горю. Я должен позволить ей пережить это самостоятельно.

Девушка повернулась и попыталась прочитать что-то в глазах мужчины.

– Вы знаете, что зачастую увядшие цветы можно спасти, если проявить больше внимания и заботы?

– Этому цветку нужно не моё внимание.

Отвечать галеристка не стала, перевела взгляд на королеву, окутанную в белый, пустой и одинокий цвет. Акциния не могла сдержать слёз, но плакала всё ещё не о ребёнке.

– Ты не хочешь обсудить свой обман? – молчание нарушил король.

Видимо, разговор он позволил завязать, только чтобы спросить об этом.

– Я не обманывала. Я сказала, что Вам не следует беспокоится об этом. В этом нет лжи. Как бы вы не поступили, я исполню ваши желания.

– Тогда мне вовсе нет смысла помогать Акцинии.

– Я могу исполнить ваши желания через десятки лет, а вы можете сделать это завтра.

Ведьма с искренним интересом посмотрела на правителя, но не увидела ни любви, ни благодарности, ни восхищения, ни ненависти. Причина бездействия мужчины была проста – у него уже не было чувств, которые он мог бы бросить в топку заботы.

Неожиданно в общую скорбь пробилось праздное пустословие.

– Ребёнка хоронят в закрытом гробу, бедное дитя совсем не увидело мир.

– Я слышала, что король и королева приняли такое решение, потому что ребенок родился уродцем. Якобы у него такой нос, словно случайно вместо лица прокаженного, он оказался на лице принца.

Галеристка оглянулась и увидела говорящих. Две фрейлины стояли в окне второго этажа. Они смотрели прямо на гроб и не заметили, что их господин стоит у самой стены.

– Это правда? – спросила Эбигейл.

– Тебе лучше знать, – король говорил тихо, не желая выдавать себя дамам, развязавшим языки. – Мне никогда не отмыться от этого позора.

Брошенная в сердцах фраза привлекла внимание женщины, но отвечать она не стала. И не дожидаясь, пока закончится церемония, вернулась к своему подопечному.

Девушка тихонько приоткрыла дверь и, не заглядывая, спросила:

– Позволите, Ваше Величество?

Король читал, но, узнав голос, оторвал взгляд от страниц. Акциния вела себя робко, хоть он сомневался, что причина в угрызениях совести или неловкости. У неё это всё было как-то наоборот: он долго думал об этом и даже пришёл к мысли, что может оно и хорошо. Ведь что такое угрызения совести, неловкость, смущение? В сущности это очернение себя из-за мнений окружающих. Даже признаваемые людьми высшие сущности дают только абстрактные наставления – и то иной раз думаешь, не прибавил ли сказитель от себя – нигде нет четкого описания правильной жизни. Следовать нечему. Значит, и наказывать свой дух не за что.

Когда монарх пришёл к этой мысли в первый раз, усмехнулся себе: "Может это я невежда, так боялся пересудов, что приказал лишить свою жену матки". Но от этого суждения он быстро отказался. Слухи не раны, но суверенитет государства, зачастую зиждется на авторитете его представителей. Лично он считал глупым для сотни человеческих душ ставить столпом одного короля, королева тоже должна быть чем-то большим, чем красивая картинка. Но к сожалению, эта позиция плотно связывает репутацию королевских супругов, если в глазах других, особенно в политической сфере, падает один, то падает и второй. А с ними следовательно – всё государство.

Это было и причиной, по которой король опасался, без фанатизма опасался, угрызений совести. Правда, свою королеву он сейчас опасался больше. Что могло заставить её прийти к нему? Уже несколько дней, как она начала вести себя обычно и казалось отошла от последствий содеянного. И вчера, и сегодня они обсуждали политические и экономическо-производственные перспетивы государства, которые могли реализовать в ближайшее время. При этом она казалась полность успокоенной и уравновешенной. Предположить, что Акциния может так просто прийти, чтобы лечь с ним снова в постель – девушка определённо имела незжоровую зависимость, но в брате, а не в интимном разгуле. К тому же сквозь приоткрытую дверь виделся блеск золотого платья – она пришла в дневном наряде, что пораждало ещё больше вопрос.

Во-первых, это заставляло задуматься о её душевном равновесии. Ведь вероятно, она не хотела тревожить его так поздно, но не решилась прийти раньше. Во-вторых, она хотела обсудить то, что не должно было дойти до других раз пришла в его покои.

Пока король пытался разгадать причины пришествия своей жены, чтобы подготовить себя к возможным потрясениям, встревоженная тишиной девушка уже не могла ждать:

– Вы не хотите меня видеть? – своим обращением она словно сократила дистанцию, и мужчина понял, что томить её больше нельзя.

– Проходи, – сократил он "расстояние" ещё на шаг, надеясь, что это поможет избежать напряжения между ними.

Зев в темный коридор раскрылся, напоминая, что замок уже спал, тихая осторожная фигура нырнула в теплое освещение комнаты и прикрыла за собой дверь. Казалось, она хочет стать меньше и незаметнее, чем была на самом деле. Для хорошо знающего её супруга, всё вокруг королевы призывало быть осторожнее. Ей нужно было ещё немного времени, чтобы собраться.

Мужчина рассматривал оранжевые, бежевые, бледно-желтые, коричновые круглешки, которые сменяли друг друга на золотистой ткани. Мерцание успокоило переживания, которые стали завязываться узлом в груди – и как раз вовремя, чтобы не отразиться на лице короля.

– Садись. Ты что-то хотела обсудить?

Платье зашуршало по простыни, Акциния села спиной к мужу и заговорила, тихо, выдавливая из себя слова:

– Вашему Величеству, – при этом правитель отметил, что его попытки неформализировать разговор провалились, – нужен наследник. Может с другой девушкой у Вас будет ребёнок, Вам стоит поробовать.

Монарх не поверил своим ушам, он посмотрел на девушку, пока та нервно мяла кожу на пальцах. Она предложила ему завести любовницу? Для этого есть столько слов: наложница, фаворитка любовница... Мужчина повторил про себя её слова и понял. Озвученное предложение было не о незаконных связях, а о другой королеве. Словно, услышав его мымли , она добавила:

– У Вашего Величества есть много способов сослать меня.

– И ты с таким исходом будешь согласна?

С ответом немного помедлели.

– Да, я подчинюсь, – всё же проговорила королева.

Да, новость была действительно не для слабонервных. Его Величество давно понял, что девушка преследовала свои цели, выходя за него замуж. Других аристократок интересовал он, его богатство и статус, а для Акцинии эти детали были не ценнее акзинитовых серёжек. Поняв корыстность её деяний, он попытался сбежать на войну, а вернувшись просто смирился с этим. Смирился и заметил, что его жена – хороший друг в работе и быте. И говоря откровенно в своей постели он не мог представить никого другого. Каждый раз казалось, что он обнажает не её тело, а душу. И особенно приятно было в эти моменты замечать не странстную, а заботливую ласку девушки. Где-то глубоко внутри она его любила.

Монарх не обольщался романтической надеждой, не верил в любовь всецело, не хотел её проверять, она была его опорой, пока оставалась невысказанной. Поэтому он такой её и сохранит.

– Посмотри на меня, – прикосновение к запястью, выдало, что девушка дрожит.

Лицо королевы было безэмоционально и ещё более красиво в свете свечей, словно его жена застыла в моменте и останется такой навсегда. Но эти мальчишеские мечты были выброшены из головы, сменившись дельными рассуждениями:

– Ты этого совсем не хочешь, – он протянул руку и коснулся чужой щеки. – Безэмоциональное напряженное лицо говорит о том, что собственное предложение вызывает у тебя слёзы. Ты никогда не отказывалась от своих целей, ради меня или королества, что заставило тебя передумать?

– Я чувствую, что меня окутывает что-то темное, и если я останусь, случится что-то непоправимое.

Король вздохнул. В интуитивные страхи он не верил. Сначала правитель боялся, что Акциния не отойдет от смерти единственного ребёнка, но за два дня он уверился в здоровье её душевного состояния. Значит, всё должно было наладится.

Прямо сейчас мужчина даже забыл, что в замке действительно есть темная сущность, которая может стать непоправимой для всех них. Он отложил книгу и завел мысленный разговор с собой.

"Я не могу быть однозначным к тебе, всегда будто существовало две леди Граспин. Одна прекрасная королева, друг, ласковая и заботливая жена, а вторая словно сестра-близнец, которой недали полноценно развиться в утробе. Она уродлива в своей любви только к одному человеку и готова переступить через всё для него."

Растегивая крючки, а следом расшнуровывая корсет, король проговорил:

– Снимай платье, сегодня ты будешь спать здесь.

Девушка повернулась и коснулась пальцами, насколько дотянулась, руки мужа, останавливая его:

– Ваше Величество, вопрос о наследнике очень важен... – она прикусила губу, не в силах сказать, что сожалеет о том, что не смогла сделать ему этот подарок.

Монарх устало выдохнул, и чтобы закончить разговор, признался:

– Я уже нашел наследника, но думаю ты поймешь моё решение, не втягивать тебя в этот вопрос.

Рука разжалась, но расслабленности под кожей не чувствовалось.

– Я не буду выбирать другую королеву. Ты хорошо с этим справляешься. И ты сама знаешь, что вероятные кандидатки на твоё место будут бесполезны и даже вредны, – правитель пояснил. – Вредны относительно государственных капиталов.

Акциния снова повернулась, чтобы как-то парировать, но её прервали:

– Ты либо делаешь всё так как ты хочешь, либо отказываешься от своих желаний. Услышь на этот раз моё желание, – голос бвл ровным и уверенным, – я хочу, чтобы ты осталась.

В голове шевелились черные барашки мыслей, они готовы были в тысячный раз нашептать о подлом предательстве этой женщины. Но голос рационального главы государства был громче – другой талантливой, умной и энергичной корелевы среди здешних аристократок нет. Поддаться чувствам и найти другую значит зарыть себя и королевство – это убеждение было твердым, поэтому мужчина старался каждый день простить свою жену. Не хотел испытывать яд ненависти, не хотел подводить народ. Но чтобы его не подвести нужно собраться и проявить строгость.

– Королевству нужна его королева. А твоему брату не нужна сестра. Я хочу, чтобы ты сделала выбор. И как король, – "хотя скорее муж" честно пронеслось в голове, – я завтра подпишу приказ о том, чтобы твоего брата отправили к водопадам Апрели (а́прели). Там врачи открыли новое средство от нервных расстройств. Он поедет вместе с Эбигейл.

Акциния молчала, кажется, информации было слишком много для одного вечера. Она пришла такая хрупкая из-за волнительного разговора, а он надавил слишком сильно. Король немного испугался того, что сделал, но не сдавался.

– В умывальной, как всегда, есть комплект ночного белья для тебя. Переоденься.

Девушка ушла и время пошло мучительно медленно. Начав сомневаться в своем время ощущении, правитель встал и подошел к каминной полке. Сорока минут однозначно много, чтобы передеться ко сну. В умывальной король обнаружил девушку с невидящим взглядом, капризами назвать это было невозможно – девушка не отрегировала даже на холодную воду. Ответ не заставил себя ждать по полу сновали тени, словно живые. Монарх вспомнил слова супруги о непоправимом и, скрепя зубами, сказал, что они могут отправить Кладзеля к водопадам, когда она будет готова. Только после этого Акциния отмерла, мимолетно глянув на супруга стеклянными глазами.

Монарх ещё раз тяжело вздохнул и взял девушку на руки. Ничего другого, как уложить королеву спать в дневной сорочке, не оставалось.

– Прекрасное утро! Щекочущая трава под ногами и ласковое солнце, – обратилась женщина к подопечному, но как только подошёл живой человек, перестала обращать на него внимание. – Утро настолько чудесное, что Ваше Величество решил нас посетить?

Монарх остановился, взгляд стал суровее.

– Тебе не следует так обращаться.

– А что я нарушила? – наигранно удивлённо спросила Эбигейл.

– Ты заговорила первой, ещё и находясь не подле короля.

– Для меня нормы не имеют значения. Давайте лучше поговорим на более интересную тему: Вы уже знаете, что кто-то откопал ребёнка?

Губы поджались, но с полным самоконтролем мужчина ответил:

– Это либо ты, либо она. Я не знаю, что ты такое и...

– И я каждую секунду чувствую твой страх. И безмерно уважаю за то, что умудряешься не подавать виду. Но Акциния другой случай: на неё Вы можете повлиять.

– Если по ночам она где-то плачет над разлагающимся телом младенца, а днём способна быть королевой – я готов заплатить эту цену. Кстати, из-за неё я и пришёл. Ты не знаешь, где она?

– Смотря зачем вам, – беззаботно проговорила Эбигейл, отводя взгляд.

– Мне нужен её совет.

– Она просила её не бес-по-ко-ить, – издевалось существо.

– Это касается угрозы войны…

– Ваше Величество опять решил поиграть в солдатики?

Короля задевало любое напоминание о том, что в молодости он опрометчиво отправил многих людей жертвовать собой ради призрачной награды, поэтому он поставил на место ведьму:

– Замолчи, иначе я найду способ отлучить тебя от двора, – и добавил. – Руками Акцинии.

Он сомневался, что такая угроза сработает с той, кто может существовать одним лишь голосом, но не собирался спускать чрезмерную наглость. Эбигейл же лишь улыбнулась и продолжила разговор, словно вспышки монаршего гнева не было:

– Перед бурей всегда затишье, Ваше Величество. Но я искренне восхищаюсь, как этих крох спокойствия может хватать, чтобы в людях заново зажглась любовь. Как?

– Перед бурей люди вспоминают, как им дороги те, кого они готовы защищать.

Галеристка хмыкнула и ответила:

– Я проиграла эту философскую битву. Королева должна быть в напевной. Она бурю встречает одна, с мольбой на устах.

– Ваше Величество? – осторожно раздалось из-за двери.

– Я просил меня не беспокоить.

Но дверь открылась, и в кабинет заглянула Акциния. Её не спровадишь, если ей что-то нужно.

– Что-то случилось?

– Драгоценная, – поправила девушка.

– Что? – удивился мужчина.

– Раньше ты меня так называл, Эрис, – прозвучало так, будто обнажили слабость.

Монарх мельком глянул в бумаги на столе. А потом сложил руки в замок и посмотрел в глаза девушке.

– Я действительно так тебя называл до свадьбы, – с этими словами он встал и втиснулся между письменным столом и Акцинией. – Хотя в твоих чертах на удивление хорошо сохраняется молодость, помнится ты и тогда не была сентиментальна.

Король заправил, выбившуюся прядку из причёски, затем поправил манжеты на женском платье. Он делал это так хладнокровно, словно проводил осмотр.

– Ты плохо отмыла кровь, – наконец изрёк он.

Мужчина провёл большим пальцем по разводам на чужой руке, девушка вздрогнула. Впервые он разгадал её.

– Ты поправила меня, потому что сделала что-то непоправимое и теперь чувствуешь себя напуганным ребёнком?

– Нет, – но в её глазах мужчина видел обратное.

– Я не буду тебя успокаивать, ты заслужила навсегда потерять покой. Но я сопровожу тебя на выбранном пути.

Ухватившись за соломинку, королева покрепче перехватила руку, что раскрыла следы её преступления, и повела мужа из кабинета.

Его Величество шёл по знакомым коридорам, но всё ему казалось страшным отражениям замка, а не реальностью. Наконец Акциния толкнула одну из дверей, и в последнее мгновение перед тем, как переступить порог король заметил, что в комнату заползли тени.

Антураж, который открылся взору, вызвал тошноту. Одного взгляда хватило, чтобы понять – именно это дело он пытался безуспешно разъяснить несколько дней. Пропажа десятков женщин и их детей – дело было настолько сложным, что глава розыскного департамента пришёл к королю и попросил помочь. Преступник скрывался под самым носом.

– Как ты это скрыла?

– Я всё-таки королева. И всегда была умнее тебя, – невесело усмехнулась она.

Оглядев, картину ещё раз он не сдержался:

– Отвратительно.

Кровавые рисунки на полу и стенах. Кости и куски плоти. На определенных местах рисунка были разложены детские тела разного возраста, пола и степени разложения. На сохранившихся пятнах кожи можно было увидеть порезы, ожоги и вышивки неизвестных символов. А в центре тело, накрытое алым бархатом – её ребёнок. По крайней мере мужчина сделал такое предположение. Редкие дорогие красные свечи окончательно превращали эту картину в театр извращений.

– Я хотела его воскресить... – поясняла или оправдывалась девушка, обнимая себя одной рукой.

На языке было много слов о её сумасшествии, перемешанные с бранью, но король сдержался:

– Ты хочешь сказать, что все эти дети заслужили того, что ты сотворила, чтобы твой полусгнивший уродливый ребёнок вернулся к жизни?

– Он не гни... – Акциния не закончила фразу, поняв невозможность того, что собирается сказать.

Но король удивился сильнее – он заметил, что в комнате нет запаха разложения. Только спертый запах крови. Видимо, кто-то постарался, чтобы поддержать безумие его супруги. Но теперь она всё осознала, и её картина мира пошатнулась.

– Теперь все в сборе? – раздался голос, словно подхватывая падающую в бездну девушку.

К центру кровавого рисунка потекли тени и сложились в человеческий силуэт. Женщина, если это вообще человеческое существо, выглядела экстравагантно. Юбка – иглы, переплетённые кровавыми нитями. И лиф – черный атлас с теми же красными элементами. Местами на одежде и руках, будто прилипли, висели кусочки цепей. Босые ноги и отсутствие иных украшений, кроме кровавых подтеков – выдавали её чужеродные представлениях о красоте. И в довершение – светящие красные глаза.

– Она сказала, что может исполнить любое желание. Я хочу подарить и тебе эту возможность... – призналась Акциния.

Его Величество пересёк расстояние между ними и раздался звонкий удар.

– Теперь тебе уже всё равно на всех этих младенцев, да? Тебе пообещали любое желание и воскрешать уже никого не надо? Ты о них уже забыла! Предлагаешь мне… – правитель не смог договорить, всё это было мерзко, ненормально! Он утробно рычал и старался не терять контроль. Хотя, кроме отрывочных мыслей об ужасе происходящего, он мог думать только о том, чтобы тыкнуть лицом жену в каждый из сотворенных ею трупов.

Девушка приняла удар и затравленно посмотрела в пол, однако, найдя, чем возразить:

– А ты отправлял людей на войну. Итог одинаковый.

Дыхание сбивалось от чужой наглости, но он ответил достойно:

– И я жалею об этом. А ты не научилась на моих ошибках и не собираешься понимать, что творишь.

Призванная сущность не собиралась им мешать, она наслаждалась зрелищем. Король понимал, что всё это бред. Акциния могла призвать только того, кто и так всегда был с ними. От этого он злился на жену ещё сильнее – её слепота, когда что-то касается брата, непреодолима!

Воспользовавшись воцарившейся тишиной сущность подошла к правителю, но тот выставил меч, чтобы сохранить между ними расстояние. Смеющийся взгляд кровавых глаз говорил: "Мы это уже проходили, Ваше Величество". Но огонь ненависти в глазах короля свидетельствовал о том, что он готов призреть абсурдность своих действий. Что ж, чужая боевая готовность нисколько не мешала ей спросить:

– Каково Ваше заветное желание?

Он знал, что нападать первым на более сильного противника самоубийство, особенно когда неизвестны пределы его мощи, а ещё знал, что промолчать ему не позволят:

– Я хочу, чтобы исполнилось желание Акцинии, и это сумасшествие наконец закончилось, – он сказал первое, что пришло в голову, понимая, что ответ не имеет значения.

Виновница замерла и боялась поднять глаза. А сущность засмеялась, уточнив после:

– Ты готов ради такой как она пожертвовать уникальной возможностью?

– Я не думаю, что у меня есть какая-то возможность. Только Акциния считает, что одна создала всё зло. Я много думал об этом: даже если бы мы преодолели свои слабости, зло которое всегда манипулировало нами, не отступило. Это просто игра, предрешённая с самого начала: противник сильнее, а мы не заметили, как дали ему фору. Я не думаю, что всё закончится хорошо, поэтому я хочу сохранить самое важное – любовь к дорогим людям, – несмотря на честность своих слов, он не смотрел на супругу. Он говорил это для себя: если бы всё разрешилось мирно, он бы уже не подарил свою любовь ей.

– Акциния, какое желание у тебя? – существо на самом деле не интересовал ответ, или оно решило поторопиться, чтобы уверенность призвавшей не пошатнулась.

– Никакого, – решительно сказала девушка и посмотрела в глаза ведьме. – Думаю, у меня всё есть.

И королева робея посмотрела на супруга. Ведьма нисколько не потеряла самообладания. Она улыбнулась и, развернувшись, направилась к камину. Король внимательно следил за ней. Раньше он приметил шторы по краям комнаты, – это было дизайнерское решение, их узор должен был составлять с узором камина композицию, словно картина в раме – на фоне развернувшейся мистерии совсем не придал им значении. Но ведьма обратилась к кому-то, находящемуся за одной из штор. Из разговора стало ясно, что там было проклятие их королевства – Кладзель Граспин.

Сев на корточки, она говорила очень нежно:

– Его Величество озвучил своё желание. Твоя сестра отказалась. А ты? У тебя ведь есть желание, которое ты, изъеденный обществом, не можешь высказать. Прости, но, чтобы я тебе помогла, придется заплатить дополнительную цену. Что ты можешь дать?

Она побарабанила пальчиками по подбородку и задорно встала, как бы мимолетом прихватив чужой глаз. Из-за шторы было не видно, но по звуку было очевидно, что существо действительно вырвало его из глазницы. Художник даже не вскрикнул. Видимо, он действительно ходячий труп – подумал король.

Как мужчина и ожидал, их не отпустят, даже если они возьмут желания в свои руки. Он подошёл ближе к Акцинии и выставил меч, ожидая, что гнев вельмы достанется именно ей.

– Ваше Величество, всё же решил отбиться от меня? Это очень кстати.

Дама сделала несколько шагов, никак не реагируя на сталь, пронзающую её тело. Потом рукой поймала собственную кровь и окропила ей глаз в руке. Прежде, чем король успел отреагировать, она схватила королеву и притянула к себе. Сильно и аккуратно, чтобы опередить сопротивление и не ранить о холодное оружие. Все произошло со скоростью выше человеческое, мужчина слишком поздно понял, что глаз затолкнули в рот Акцинии. Монарх запоздало вытащил оружие и собирался атаковать – его умений хватило бы, чтобы задеть только одну цель, – но ведьма уже расползлась тенями. Воин замер без объекта поражения и шумно выдохнул, уподобляясь свирепому быку.

– Акциния, как ты?

Девушка держалась за горло, из глаз лились слёзы. Она очевидно не могла избавится от противного чувства в горле, но мысли её были заняты другим.

– Прости-и, прости, Кладзель.

Девушка не удержалась на ногах. Мужчина, вспомнив личный опыт, понял, что её сознание слилось с сознанием брата.

– Я, я хочу, чтобы мой брат был счастлив, – сквозь слёзы пискнула она.

Король опустил оружие – после драки не машут. Акциния в страхе смотрела на мужа. Но тому было не за что её осудить, девушка сопротивлялась этому существу, как могла. Он годами жил в страхе, а она сделала это так просто и решительно, она всегда была храбрее и готова была вступить в игру, рискнув всем.

Тени снова сошлись в женскую фигуру.

– Ну вот, осталось только узнать: Кладзель Граспин, что принесёт тебе счастье?

Из-за шторы раздалось:

– Я хочу, чтобы все почувствовали то, что чувствую я.

Короля разобрал смех. Над ними просто поиздевались: Акцинии не обязательно было загадывать желание, им вдвоём вообще не обязательно быть здесь – ведьма просто смеялась над ними. И он начинал понимать, что именно было таким смешным. Ещё смешнее ему казался он сам – что он испытывает к Акцинии? Любовь? Жалость? Или всё-таки ненависть? Как он мог быть так уверен мгновение назад? Как решился вступиться за неё против возможно всесильного противника? Готов был поддержать её и простить?

– Эрис? Эрис! – Акциния испуганно попыталась привести мужа в чувство.

– Бесполезно сестра. Пока ты рядом, он не придет в себя.

– Что? Почему?

– Вы двое так много пережили, что только у вас есть иммунитет к моему желанию. Но в его иммунитете есть брешь – ты. Рядом с тобой, он потеряет всю внутреннюю гармонию, – Кладзель говорил так, будто это был не их первый разговор. – Это очень забавно – вот только он был уверен в желании любить тебя, а теперь испытывает из-за него самые большие муки смятения.

В голове Акцинии было столько вопросов. Но самое главное – она узнала в хватке ведьмы силу, которой однажды её удар остановила Эбигейл Грихель. И поняла, что годами её водили за ручку, играли с ней, как с куклой.

– Всё это время ты выполняла только его желание.

Притаившаяся ведьма тут же ответила на обвинение:

– Меня вообще не волнуют ваши желания. Но разве твой брат не счастлив на сколько это возможно? А король прославится: все запомнят его как создателя бога. А вина, – ведьма серьезно ответила, покачивая головой. – Вина за то, что вы больше не хотите того, о чем мечтали, не на мне.

– Тогда я не понимаю, – прошептала Акциния.

– А что тут понимать, сестрица? Не только ты используешь всё, чтобы добиться своих целей.

– Но я же всё делала для тебя!

– Да, – короткий ответ, после которого Кладзель замкнулся.

Акциния подняла глаза. Теперь в её брате не было пустоты, слабости и равнодушия. Всем видом он насмехался, и ему не мешала кровь, стекающая по щеке.

– Хорошо, я тебе расскажу. Ты же ничего не знаешь о нашей матери?

– То, что говорил ты и историю нашей семьи.

– Ничего, – подтвердил художник.

В ушах девушки зазвенело, но она смогла услышать дальнейшее повествование:

– Её никто не любил в свете. Она была бездарна всё всём, но особенно бездарна в живописи. И именно там она хотела сказать своё «Я». Наверное, за это упрямство её и полюбил отец. В конечном итоге у неё ничего не вышло, ей даже закрыли вход во все знатные дома. Но тогда она принялась за меня. Не менее бездарного художника: ты и сама видела. Я не всегда ел, мало спал, но почти всегда рисовал под её "в картине нужно показать свои чувства". Как она надо мной не издевалась, ничего из меня не вышло. И разочаровавшись, она пошла на крайние меры. Видимо, нашу семью всегда притягивали отбитые идеи. Она начала поить меня парализующими ядами.

Он коснулся щеки под глазом. Мужчина вёл себя как шут, но то, о чём он говорил было несмешным:

– Ты ведь хочешь спросить не больно ли мне? Это ничего по сравнению с тем, что делала она.

– Но у тебя нет шрамов, – Акцинией владело замешательство.

– Она причиняла боль, но она и лечила, – спокойно объяснил, а потом продолжил с прежней иронией. – Я был всего лишь её картиной. Да и на мне заживало, как на собаке, – "зачем ей это" вместе с ужасом застыли на лице младшей Граспин. – Она решила, что если я перестану чувствовать телом, то смогу перенести свои душевные переживания на картины. Чувствовать я перестал, но художником не стал.

Он сделал паузу и посмотрел на огонь. Он годами мечтал выплюнуть правду в лицо сестре, чтобы стереть её приторно-заботливое выражение лица.

– Она умерла. Вместе с отцом, бесполезной тряпкой, привязанным к ней, как собачонка. И изменилось всё, кроме одного: я для общества остался нонсенсом. Художником без таланта, отпрыском буйной фанатичной девицы. Мне был путь заказан во все общественные собрания. Это моё наследие, дорогая сестрица. Как вишенка на торте появилась ты и пообещала, что сохранишь наследие нашей матери. И я ничем не мог ответить. На тот момент яды так размыли мои мозги, что я был фанатиком идей сумасшедшей мамаши.

А потом ты стала королевой, и местные лекари меня выходили, хоть я и не подавал вида. Проблема была в том, что вместе с тем, ты начала продавать, дарить, выставлять мои картины, каждую из которых я мечтал уничтожить. И тогда, я придумал, как наказать всех, кого ненавижу. Ты была первой в этом списке, после матери, но та уже отошла в мир иной. И знаешь, я даже не ожидал, что всё выйдет так хорошо. Кого бы ты не приманила своим упорством, я легко вплёл свои цели в то, чем эта ведьма тут занималась. Ну ладно, я заболтался. Мне всё равно, но ты явно не переживёшь, если Его Величество умрёт, сойдя с ума.

– Что? – Акциния кинулась обратно к мужу, того трясло, вены вздулись и слышались бесконечные стоны, она с ужасом ждала, что увидит белую пену. – Что с ним!

На её требование Кладзелю было всё равно, он ответил медленно:

– Я не знаю, как это работает.

Акциния встала и залепила брату пощёчину.

– Как ему помочь?

Он коснулся проступившего следа, сожалея, что ничего не чувствует:

– Я бы не советовал так делать. Ты разве не слышала, что сказала та ведьма "король прославится, как создатель бога", – и он перешёл на заискивающий шепот. – А теперь подумай: кто тут подходит на роль бога?

И Акциния поняла. Если все перестают понимать свои чувства, перестают ощущать физически, то они не способны работать, воспитывать детей, жить – повсеместно нарастает паника. И вот посреди хаоса появляется тот, кто знает, как с этим бороться, знает, какие лекарства могут это вылечить. Её брат, забравшись по ступеням из страха, собирается стать богом объятого беспомощностью мира. Над ним уже никто не будет издеваться, никто не посмеет его отвергнуть.

– Ребёнок, – злобно процедила королева.

– Не больший, чем ты, – парировал он с усмешкой. – потратить столько лет ради внимания старшего братишки.

Она проигнорировала укол:

– Ты сказал, я нужна тебя. Если ты не скажешь, как помочь ему, то я не буду помогать тебе. Я лучше соберу против тебя армию.

– Я рассчитывал на твою строптивость. Ты так любишь быть предана мужчинам, только не можешь остаться верной одному до конца жизни, – он замолчал, но не добившись реакции, продолжил. – Пойти против меня ты не сможешь: ты не дашь людям то, в чём они будут нуждаться почти так же, как в воздухе. Но я согласен: я буду помогать тебе поддерживать его жизнь – мы же семья. Для начала, тебе лучше выйти. Пока он видит тебя – ему хуже.

Акциния задержала долгий взгляд на муже. Боль причиняло то, что, полюбив, она не может остаться с любимым человеком. Она упустила столько времени с этим заботливы и искренним мужчиной. Спрятав слёзы, девушка вышла за дверь. А брат, пританцовывая, последовал за ней.

В коридоре младшая Граспин попыталась сбить ухмылку с брата-паяца:

– Только попробуй засмеяться, и я найду способ причинить тебе боль, – прозвучало в отношении насмешливой гримасы.

– Хорошо, как будет угодно. Я просто продолжу помогать тебе помочь ему: теперь ты должна выселить его из замка.

Королева сдавила его за подбородок, не замечая кровь под своими пальцами. Для неё он не стал божком и не сможет причинить ей вреда, поэтому обращаться к себе без уважения она не позволит.

– Ты собрался шутками разбрасываться?

– Нет, – сказав это не по ситуации забавным, искаженным голосом, он отцепил руку сестры. – Видишь ли, достаточно близости твоего призрачного образа, воспоминаний, чтобы он был в этом состоянии. А в замке всё напоминает о тебе, Ваше Величество.

Он наигранно раскланялся, пока Акциния терялась под натиском ситуации. Ей казалось, что все её знания, годы учёбы рассыпались, как разбитые песочные часы. А брат не упускал момента, чтобы продолжить издёвки:

– Да, чтобы подданные поменьше бунтовали придется сказать, что убивал он, а не ты. А-то будут переживать, где их любимый король. Да, лучше сослать его как умалишенного под домашний арест где-то далеко. Ты же не позволишь кинуть его в темницу или больницу?

Он спрашивал это так легко, пока у неё сердце разрывалось на кусочки, она не могла уже сдержать рыданий.

– Не плачь ты, я останусь с тобой. Ты же этого всегда хотела, – он бездушно обнял хрупкое женское тело.

– Ты же меня ненавидишь.

Он наклонился и прошептал на ухо:

– Нет ничего приятнее, жить с тем, кого ненавидишь, в качестве победителя.

– Я... проиграла? – отказываясь признавать реальность, промолвила королева.