Произведения Ланы Поповой
Содержание:
Свое место
Воздух под куполом пах гнилью и рвотный позыв скрутил желудок, призывая Стар выблевать синтетическую дрянь, что подавали на корабле на завтрак.
Готовясь к путешествию, из которого уже не вернётся, учёная знала о буферной зоне для эмигрантов в которой условия максимально приближены к земным. Конечно, для человека, до этого не покидавшего границы млечного пути, разница всё равно ощущалась. Воздух слегка мутный, это не мешало видеть, но злило, словно кто-то наложил на всё и вся фильтр размытия.
Желудок вновь скрутило и в этот раз Стар не смогла удержать синтетику, заменявшую ей пищу, внутри. Учёная едва смогла доползти до огромного сооружения и оставить следы своей жизнедеятельности возле огромной стены.
Её встречающая лишь понимающе похлопала эмигрантку по спине, мол "Здесь со всеми так."
Наконец-то победив в борьбе с желанием лечь вздремнуть прямо у стены, Стар подняла взгляд на стену.
-Боже что это?- спросила она, проводя рукой по высеченным в камне изображениям - Выглядит весьма....
На серых покрытых белым слоем чего-то похожего на плесень изображениях, с трудом распознавались жители Земли. Лица отсутствовали и лишь безгубые рты распахнуты, словно в попытке заглотить что-то, тела изогнуты в самых непристойных позах которые только удавалось вообразить очевидно, что каждая из них весьма болезненна.
Но всё же, во всей этой эротической вакханалии, при долгом изучении узнавались люди.
Тот кто в принципе мог подумать, что человеческое тело способно на такое, обладал больной фантазией.
На ладони учёной остался липкий белёсый след. Должно быть концентрат этой дряни в воздухе.
-Да, все кто только прибыли сюда, так реагируют. Не стоит волноваться, это схематичное изображение воспроизводства, - ничуть не смущаясь, добавила гид,- Пойдём, я покажу тебе твою комнату. Не королевские покои, конечно, но ты не представляешь, что здесь было раньше. Первые колонисты действительно герои.
Новоприбывшая не стала спрашивать, если же на барельефах "воспроизводство", то почему же тогда все люди изображены по одному и даже мужские силуэты выполнены в принимающей позиции. И совсем не понятно какое отношение к продолжению рода имели некоторые позы. И проникновение в некоторые отверстия, очевидно, не могло привести к деторождению.
Возможно, она что-то неверно поняла, неудивительно учитывая омерзительно приторный запах мерзости, витающей в воздухе.
Решив, что у неё ещё будет возможность всё это разузнать, Стар решила задать самый главный, волнующий её с самого прибытия вопрос:
-А местные? Когда мы сможем их увидеть? - с чисто научным любопытством спросила эмигрантка.
-Сразу узнаю учёную. Однако, тут есть правила. Правила,как известно,написаны кровью. Первые три дня выходить из-под купола запрещено. В общей сумме здесь вы проживёте один месяц. Потом если захотите можете остаться здесь, а если нет, то с местными. Но для начала нам необходимо, чтобы вы сдали кровь. Последние анализы, перед тем как вы станете частью единого механизма, - улыбнувшись, объяснила она, -У нас всё работает как часы. Космос не прощает суеты.
***
От вида собственной крови, густой и медленной, поднимающейся по тонкой пластиковой трубке, тошнота подкатила к горлу горячим пульсирующим комом. Острый привкус рвоты, смешивался с кисловатым вкусом местного воздуха. Никогда ранее Стар не страдала таким, уж сколько анализов она сдала готовясь к переезду.
Но сейчас эта бледно-жёлтая кишка по которой её кровь медленно добиралась до колбы, вызывала приступ дурноты.
-Так. Только не в моём кабинете. Вас там, на Земле, совсем что-ли не проверяют, - сказала тучного вида медсестра, протягивая девушке мешок из тонкого пластика.
Надпись грязно-жёлтого выгоревшего цвета лишь усилила рвотные позывы молодой женщины.
"Биологические отходы"
До этого дня у неё была лишь одна ассоциация с этим словосочетанием.
-Проверяли. Сейчас то зачем уже? - проныла девушка, дёрнув рукой так, что игла едва не выскочила из вены.
Она измотана. Мерзко и липко от пота, тошноты и постоянной белизны перед глазами, она физически ощущала, как эта инопланетная дрянь, так напоминавшая на ощупь сперму, собирается в каждой складке на её теле. Хотелось вымыться до скрипа.
-Последние тесты на пригодность к атмосфере и ...
-Сейчас? Когда мы уже здесь? - перебила новоприбывшая,глядя в окно медблока, -Здесь всегда так темно?
И тут же Стар влепила себе по лбу. Ну конечно, чёрное солнце.
-Это требование местного законодательства. Не хотят, чтобы вы какую-нибудь заразу на их планету занесли, а за одно и ещё раз проверят сможете ли в принципе выжить за пределами купола.
-Вы бы знали сколько мы...,- нетерпеливо начала эмигрантка, но тут же захлопнула рот.
Конечно, медработник земной колонии на далёкой планете знал с чем сталкиваются переселенцы. Мозг который позволил ей быть здесь, быть избранной для миграции на другую, мать твою, планету, сегодня чересчур часто сбоил.
-Десять лет в криокапсуе. Это я знаю. Но из-за одного человека целая планета рисковать не хочет, удивительно правда? И разве вам не хочется лишний раз убедиться, что вы не сдохните, когда выйдете отсюда?- залепляя след от иглы пластырем и больно на него надавив, перебила медсестра, - Поверьте, я поведала на своём веку таких торопыг. Просто открывается внутреннее кровотечение, кровь хлыщет из всех отвертий. И когда я говорю из всех, буквально из всех. И вены чернее, чёрного солнца. Отвратительное зрелище, не самый лучший способ отойти в мир иной. И кстати, трупы здесь не хоронят, а перерабатывают. Индустриальная планета всё-таки.
За грубыми словами действительно стоял смысл. Космос не прощал спешки, если есть хоть один процент того, что что-то пойдёт не так, видит Бог, оно обязательной пойдёт.
Сознание Стар зацепилось за слова медработника о кровотечении. "Из всех отверстий"
Из всех.
Невольно, вспомнились эротического содержания барельефы в самом центре колонии.
-А вы давно здесь? - голос эмигрантки стал заметно тише.
Голова кружилась. Вроде иглу достали, но, что-то продолжало мешаться.
-Давно, - рявкнула медсестра.
-И никогда не было желания вернуться?
Женщину начали волновать ощущение на коже. Она переборов неприязнь, опустила взгляд на сгиб локтя. Из вены торчало нечто живое, высасывающее её кровь. Серое, но покрытое этой белёсой дрянью.
-Уберите её от меня? Что это, мать твою!
-Тише, тише,- последние, что услышала Стар, перед тем, как ощутила укол в плечо.
Галлюцинации начались гораздо раньше, чем медсестра рассчитывала. Но это даже хорошо.
***
-Она подходит. По всем анализам она подходит, -лепетала женщина,- Вот. Можете сами посмотреть. Молодая, она прослужит долго. Идеально впишется в цикл производства.
Холодные равнодушные глаза с бесцветной радужкой смотрели словно бы сквозь истерящую в экстазе женщину. Создание взяло со стола колбу с кровью и повело ей у острого носа. Запах судя по движению хвоста удовлетворил его.
-Хорошо. Прошлый быстро сломался, нужно заменить. Механизм отвергает деталь,- корявый акцент резал слух, но сотрудница его поняла.
-Какую именно?
Внешний омерзительны вид местного населения уже давно не вызывал шока. Только благоговейный трепет. Эти создания смогли создать идеальный цикл. Всё на своём месте. Всё на благо производства. И если деталь не справляется её заменяют.
-Блок питания номер четыреста девяносто четыре.
Полоска белёсой жидкости стекала из его растянутого в улыбке рта по подбородку и капала на пол лаборатории.
- Да, я давно заметила, что он начала барахлить. Уверена, скоро может выйти из строя.
Рот у мрази и так был словно разрезан от уха до уха в гротескной пародии на улыбку, но сейчас бесцветные глаза смотрели недовольно. Внедрение земной формы жизни в производство всё ещё новая технология, но достигнутые результаты поражали. Ни одно создание во всем бескрайнем космосе, не удавалось вписать в цикл так идеально.
Заводы-сплетение туннелей, напоминавшие кишечник огромного создания, соединение живого и механического призванное бесконечно производить. Идеальный прекрасный симбиоз.
Трубки, провода оплетали человеческое тело, стараясь, поглотить его, сделать частью себя. Кожа некогда молодого, полного жизни мужчины за много лет служения в паре с механизмом стала серой, сливаясь с ним даже по цвету.
-Если новый блок питания не подойдёт, то вернём старый на место проследите за его сохранностью, - произнесла тварь нажимая на кнопки пульта.
Трубки словно не желая подчиняться командам с механическим стрекотом задвигались в теле мужчины. За годы грубый неземной метал буквально сросся с человеческим телом, покрылся соединительной таканью которая теперь с влажным хрустом рвалась. Трубы выскользнули из ануса, уретры, ушей, рта, носа. Мрази использовали всё что только было возможно чтобы идеально вживить теплое живое тело в цикл.
Тело грузо упало, проскользив по полу на собстевенной крови и остановилось у ног земного сотрудника.
Сейчас это нечто покрытое слоем слизи, крови, пота, дерьма с разодранными дырами в теле менее всего напомнало человека, просто плоть. Плоть живая, пульсирующая от бесконечной боли, всё ещё способная давать крохи энергии и оттого всё ещё ценная.
Сотрудница выдернула из вен иголки через которые поступала чёрная питающая тело жижа. Именно от неё кожа становилась серой, эстетично вписывая плоть в механизм.
Мразь провела когтям по груди, оставив длинную кровоточащую рану, пересекающую красный воспалённый от постояного механического воздействия сосок. Плоть вздрогнула от боли.
-Всё ещё может работать, но недолго, - вытирая коготь о рабочую кожаную накидку, выдала вердикт тварь.
-Нужно установить новую.
У земной сотрудницы проблемы с пониманием инопланетного акцента, но попросить повторить она не смела.
-Не хочу..., -заскулило окровавленное нечто у её ног.
Отслужившая своё деталь.
-Не хочу...- вновь и вновь повторял мужчина, даже не пытаясь открыть глаза и прикоснуться к матери.
-Её аклиматизация началась гораздо быстрее. Она сможет приступить к работе уже через две недели.
Тварь что-то довольно прострекотала на родном языке.
***
Мерзкий запах гниения, недостаточно невыносим, но постоянно бередил сознание, ослабляя разум. Еда здесь тоже отдавала мусорно-сладковатым амбре и наглухо отказывалась усваиваться организмом. Всё съеденное постоянно просилось обратно. Эмигрантка уже и забыла когда в последний раз был день который она проводила не на унитазе. А попытка обратиться за помощью всегда приводила к одному и тому же, ей что-то вкалывали и учёная валялась у себя, ловя подобие наркотических приходов.
И в голове эхом вновь и вновь повторялись слова гида:
"Часть единого механизма."
Сперва она подумала, что эта акклиматизация. Это всё же другая планета. Но и у тех что здесь давно организм реагировал точно также. И никого это не беспокоило. Постоянная тошнота, боль, дымка вокруг. И всюду эти изображения. Человеческое тело вплетено в систему, систему не деторождения, систему производства.
"Человеческое тело совершенно, идеально и должно служить."
Заповедь высеченная в камне.
И после того как, вернули того мужчину, Эрика, кажется. Никто не обратил внимания на его состояние. А ведь этот....кусок мяса, уже мало походил на человека, что внешне, что поведением. Кожа липкая, похожа на ту же плесень, что покрывала резные изображения, запах распада несмотря на то что-то мужчина жив не проходил. Он стал его частью.
Внутреннее повреждения едва ли позволят ему прожить долго. Анальное, отверстие, уретра, глотка изодраны, они долго и систематически подвергались механическому воздействию.
Зашить это всё, позволить хоть немного зажить не представлялось возможным. Вновь и вновь мужчина самостоятельно наносил себе повреждения пихая в себя всё подряд, не давая швам зарубцеваться. Дерьмо, пот, кровь и слёзы, всё это покрывало палату мужчины. Он пытался... Сделать себя частью чего-то.
Но медсестра упорно продолжала его штопать без анастазии.
И несмотря на то,что это должно приносить невообразимую боль, всё что мог говорить Эрик, это мольбы.
Мольбы вернуть его за купол, вернуть его на работу, вернуть на завод.
-Что они с ним делали? Такое ощущение, что его насиловали несколько лет. Господи помилуй.
Её пугало не столько сама ситуация, сколько реакция людей на неё. Надо бежать, эти твари делают с нами нечто ужасное. Но ведь она сама сейчас сидела здесь, вместо того, чтобы бежать к кораблю, умоляя отправить её домой.
-Нет, конечно. Как ты могла такое предположить? Как мерзко! - уязвлённо произнесла женщина, что была гидом Стар, - Он на протяжении многих лет был важной частью цикла, необходимой деталью. Часто люди служат на заводе до самого конца. К сожалению, он перестал справляться, редко, но это бывает.
-Что вы имеете в виду?
-Все мы здесь живём в надежде, что однажды займём своё место в едином механизме и что займём его навсегда. Но не все для этого подходят. Тебе кстати очень повезло. Ты скоро займёшь своё.
Соль земли
Почему они решили довериться ему?
Человеку, что пришёл из ниоткуда и ведёт их в никуда.
А есть ли другой выбор?
Останься они в той пещере, служившей им домом на протяжении стольких лет, в которой соль, с молчаливого согласия своей жертвы, поглотила единственную большую женщину, что он видел.
Она оставила его с порождением их иррационального инстинкта продолжать род на руках.
До-чка. Странное слово, будто инородное, нечто единственное несолёное, в засоленном мире. Он так ни разу и не смог его произнести.
Сухой, покрытый язвами язык не был на это способен, только на невнятное мычание, сопровождавшееся невероятной болью.
Соль.
Даже внутренние органы, пытаясь работать, скрипели из-за неё.
Всё скрипело, двигаясь, содрогаясь в последних приступах агонии.
Соль хрустела в воде, врезаясь в берега небольшого куска земли, всё ещё не засоленного. Под ногами при ходьбе, при движении воды казалось: ещё немного — и даже дыхание редких живых созданий скоро будет сопровождаться вездесущим скрежетом.
Даже редкие растения, развеваясь на ветру, казалось, тихонько поскрипывали.
Мужчина двинул изодранными в кровь губами, собирая образовавшуюся за ночь соляную корочку. Белый порошок тут же хлынул в горло. Мужчина громко и сухо закашлялся. Это было гораздо солонее, чем обычно. Каждое утро было испытанием, будто соль за ночь пыталась поглотить их, сделать частью себя.
От каждого движения, хруст и осыпание белого минерала, раздражающего кожу. Боль от проникающих в раны мелких кристаллов, уже так привычна, что не замечалась.
— Папа, — позвала дочка подходя к мужчине, что её породил. — Там вода падает с неба. Пресная. Просыпайся, — хватая ёмкость, грубо сшитую из лоскутов кожи, крикнула она, выбегая на улицу.
Сумку, сшитую из кожи большой женщины, из живота которой и вылезло это маленькое создание.
Каждый раз, видя сосуд в руках дочери, внутри его груди подвывало, что это противоестественно, но инстинкт выживания тут же затыкал назойливый голос.
У них есть ёмкости из плотно сплетённых листьев дерева, что росло недалеко от их предыдущего убежища, но заплатки на нём росли со скоростью, которой позавидовали бы и кристаллы пожирающего всё вокруг минерала.
Сон как рукой сняло. Ему казалось, что ещё пара дней — и мир засолит их окончательно, но кто-то свыше, видимо, ещё не оставил их.
Он ничего не ответил маленькой женщине, покрытый язвами, и с языком с бледно-жёлтым налётом, отказывался слушаться, выполнять то, ради чего он и был дан людям. Когда вас двое, речь едва ли можно назвать самым необходимым и нужным. Когда вас трое, и третий не знает вашего языка, а вы его, ситуация кардинально не меняется.
Выйдя на улицу из пещеры, где они остановились для ночлега, мужчина простонал от ощущения жизни, стекающей по его телу; его тело жадно пило воду, впитывая каждой порой. Мужчина вытянул руки ладонями к небу, смывая с них соль, успокаивая алые раздражённые участки кожи.
Но времени наслаждаться нет. Нужно собрать как можно больше воды, наполнить все сосуды, мешки, себя — всё, что только удастся.
На этой стороне от соляного хребта, ещё пару десятилетий назад именуемого горным, с недавних пор дождь — это последний источник пресной воды. Последнее пресное озеро недавно окончательно засолилось, концентрация минерала в его водах превысила все допустимые для питья пределы, как и все реки и озёра до него. Оно было ключом к их выживанию на протяжении многих лет, но... Они знали: этот день настанет.
Взрослая женщина, одна из последних, что ему довелось видеть, предпочла жизни — соль. Бесконечные боль, страх и борьба за выживание заткнули подвывающие, трепыхающиеся в высушенном теле инстинкты.
Её живое розовое тело со временем полностью слилось с солью, и их бывший источник питья выталкивал отделившиеся от тела части. Будто давая понять: останутся здесь — умрут. Что дополнительно подтверждалось покрытыми тонкой солевой корочкой тельцами мелких животных.
Они уже месяц не видели в этой пещере ни единого живого организма.
Однако её смерть не была напрасна. Мешок из её кожи позволял им долго хранить воду. Волосы, жёсткие от долгого пребывания в воде, послужили верёвкой, которыми они теперь всё перевязывали. Часть мяса была употреблена, часть завялена и оставлена про запас. Из костей смастерили самые простые инструменты.
Можно ли справедливо рассудить, что соль забрала её? Тело — точно нет.
Разбирая её тело на нужные для выживания детали, в груди мужчины что-то встрепенулось — что-то странное, инородное. В душе всего на мгновение стало невыносимо горячо и тяжело, словно что-то погибшее сотни тысяч лет назад шептало ему, что есть в этом действии нечто неправильное. Но это было лишь мгновение. Стоило соли попасть на свежую, только появившуюся на ноге язву, как странное ощущение покинуло тело.
Надо было идти. Иначе соль поглотит и их.
И они ушли. Вот только куда они идут?
Он помнил, как мужчина без двух пальцев на правой руке пришёл в их жильё. Грязный, покрытый корками раздражённой алой кожи, с впалыми глазами. Белок красный, покрытый кровью из-за лопнувших сосудов.
Их проводник сказал, что за хребтом, в нескольких днях ходьбы, есть огромное пресное озеро.
Бай-куль.
Это слово повторялось снова и снова, очаровывая.
За хребтом много воды.
Это то, что удалось понять из короткого разговора жестами.
Мужчина с израненными руками неразговорчив, а если и пытался сказать что-то, то язык его был неизвестен девочке и мужчине, чьё семя породило её.
Однако два жеста волны и три пальца на одной руке и один на другой, обозначавшие четыре дня пути, всё пояснили.
Потом уже в дороге стало ясно, что речь шла не о четырёх днях, а о месяцах дороги. Когда это открылось, ужас охватил всё существо путников.
Выдержат ли они? Воду следовало экономить уже сейчас, несмотря на наполненные до краёв сумки.
Это невозможно и будет истинным чудом, если они преодолеют и треть пути.
Но выбора нет.
Сосуд в руках маленькой женщины наполнился до краёв, и она застыла, распахнув измученный ранами, сухостью и корочками рот навстречу живой влаге. На лице — чистый экстаз.
Она плюхнулась на месиво из соли и грязи, выпрямила ноги и растопырила пальцы, чтобы вода попала на нежную кожу перепонок и то же самое сделала с руками.
Именно сейчас, глядя на хрупкую иссохшую, измученную фигурку, ласкаемую дождём, мужчина вспомнил, что перед ним ребёнок, человеческий детёныш. Много ли ей отмерено?
Дожди всё реже посещали этот мир. Если ли шанс у неё прожить ещё хотя бы лет пять?
Есть ли шанс, что им хватит воды до следующего дождя? Дойдут ли они до обещанного пресного рая?
Сосуд, сшитый из листьев, дал протечку. Глаза мужчины расширились от ужаса и заставили бросить всё и как можно быстрее найти остатки смолы, чтобы заклеить протечку.
Сердце содрогалось, словно зверёк, умирающий в конвульсиях от обезвоживания.
Они не могли себе позволить потерять ни одной капли. Не могли. Иначе не дойдут. Он грубо мазал листья смолой, заклеивая брешь.
Давай.
Кончики пальцев потели, мешая работать.
Он судорожно лепил лист за листом, постоянно поднимая голову, проверяя, не пропал ли дождь, не оставил ли их умирать.
Они не могли потерять и капли.
Не могли. Иначе не дотянут. Иссохнут. И соль поглотит их.
Во всей этой суматохе оба не обратили внимания, что их проводник не собирает воду, а стоит на коленях, возведя руки с ободранными до костей кончиками пальцев к небу. Места, где ранее были сожранные гангреной пальцы, ярко выделялись на фоне бледной, почти прозрачной кожи ладоней.
Он кричал что-то на своём языке:
— О Пресная Мать, ты вновь даришь жизнь своим недостойным детям. Дети не достойны твоей милости. Но скоро дети отблагодарят тебя сполна! Позволь мне принять твой дар! — завершил он, распахнув рот и высунув язык, затхлый и лишь слегка покрытый плёнкой влаги.
В этом всём было нечто первобытное, нечто недоступное для понимания жителям другой стороны солёного хребта.
Вода стекала по его худому, высушенному до состояния чего-то вяленного телу, смывая соль, омывая раны, разъеденные ею.
Он словно знал или верил, что некая сила не оставит его, не позволит воде перестать падать с неба.
Напившись, он всё же достал несколько сумок из кожи. Но сшитых гораздо искуснее, аккуратнее. Сумки выкрашены в тёмный цвет, и определить, чья это кожа, невозможно.
Кожа проводника до того измучена солью, высушена, что кое-где потрескалась, позволяя и без того редкой, ценной влаге покинуть тело.
Дождь длился поразительно долго, щедро поливая немногих живых, давая им вдоволь напиться. Словно готовя их к чему-то.
Девочка сидела под падающей водой, подставив своё иссушённое лицо потоку благословенной влаги. Она подставляла язвы, красные от раздражения участки кожи, чтобы пресная вода уняла зуд хоть на несколько минут. Сняла боль, ставшую её спутницей с рождения.
Куда они идут? Чтобы выжить? А смогут ли они выжить там? А если и да, то надолго ли?
Возможно ли, что человека с израненными руками им послала высшая сила, чтобы наконец-то приостановить страдания?
Вода размыла соль, кое-где открывая землю. Действительно, чудо. Последний раз они с дочерью видели землю в пещере. Сейчас там, наверное, с потолка свисают белые сталактиты.
Израненные стопы шагали по мягкой скалистой земле. Это было куда лучше, чем идти по слою соли, впивавшейся в ноги, раздражающей алую и хрупкую кожу между пальцев ног. Сумки с водой приятно оттягивали плечи, и путь стал гораздо терпимее. Будто бы впереди действительно что-то есть, и оно ждёт.
Целое озеро воды. Возможно ли, что это правда? Кроме как верить в это, иного не оставалось. А осталось ли что-то, кроме веры, сопряжённой с желанием выжить?
Недалеко от места, где их застал дождь, мужчина без пальца достал из размытой пресной водой земли нечто странное. Острое. Белое. Треугольное и с зазубринами по краям и коричнево-красное с одной из сторон. Цвет окаменелого мяса. Мужчина пошевелил почти сгнившим языком, пытаясь коснуться собственной десны, но тут же замычал от нестерпимой боли, что дали мелкие белые язвочки, покрывавшие весь его рот изнутри.
Зуб. Вот, что это напоминало. Огромный зуб.
Это невозможно.
Чтобы на умирающей в агонии земле хватило воды, чтобы выживали столь огромные создания, как обладатель этого зуба? Если это действительно был он.
Нетрудно представить, как десятки подобных идеальных, совершенных резцов дробят кости своей жертвы, жестоко разрывая плоть. Всё должно быть в крови от этой яростной схватки за выживание, спровоцированной голодом.
Голову пронзили воспоминания, как озеро в их пещере, пока только подёрнутое солёной коркой, окрашивалось в алый, когда он разбирал тело женщины.
Кровь нельзя пить, а озеро уже не годилось для питья.
Он помнил, как медленно кровь покидала тело и смешивалась с лишённой жизни водой.
Это невозможно, ведь крови было так немного в сравнении с водой и солью, но когда они покидали своё жилище, мужчине казалось, что озеро дало алый отблеск.
Может ли быть, что огромное создание, обладавшее целым арсеналом для добычи пищи и потрошения этой пищи во рту, испытывало ту же тяжесть в груди, что он, прикасаясь к некогда живому телу?
Однако сейчас, вспоминая этот момент, в груди не колыхнулось ничего. Только отвращение от всего, от липкости кожи и запаха, исходившего от внутренних органов.
Разделывая тело и прося дочь помочь, он не думал о том, что чувствует она. Возможно, чувствует. Он тогда не думал. Эта функция будто пропала, исчезла. И стало хорошо и понятно.
Проводник положил зуб в единственный карман, пришитый грубыми широкими стежками к покрытому дырками куску ткани, служившей ему подобием одежды.
Горы, полностью покрытые солью, нависали над ними, словно гордые, равнодушные, всесильные создания, когда-то забытые, но взявшие своё со временем и продолжающие забирать. И нет в них и капли жалости к остаткам живущих.
Хотя если и какой-то долг действительно имел место, ныне дышащие слабые создания едва ли имели к нему отношение.
Размеры гор пугали, мнимая хрупкость пугала ещё сильнее. Соляной валун мог придавить их в любой момент. И всё закончится.
А если подумать, то плохо это или хорошо? Смерть.
Думал ли он о том, чтобы утопиться вслед за женщиной? Да. Дело не в привязанности, хотелось, чтобы боль прекратилась. И только.
Но что-то внутри, родственное той тяжести в груди, вопило, кричало, умоляло не делать этого. Голос миллионов умерших до него сородичей. Инстинкт. Животная суть. Словно он обязан отмучиться, отстрадаться. Будто у этого жалкого подобия существования есть цель.
Может, она и правда где-то существует?
На берегах пресного озера.
— Эй, — крикнул проводник, указав рукой на одну из огромных белых стен, состоящих из соли.
Крик — судя по всему, единственное, что понимали люди, живущие по обе стороны солёного хребта. Хотя и он скоро затихнет, погружая мир в бесконечную глухоту и немоту.
Дав знак идти за ним, проводник произнёс на своём языке:
— Пресная Мать ведёт нас и дарит мне свои дары, чтобы потом я мог преподнести ответные дары через Бай-куль. Я понимаю тебя, Пресная Мать. Я вижу твой знак.
На мгновение мужчине показалось, что проводник говорит, зная и даже надеясь, что его не поймут. Тогда зачем говорить? Остался ли смысл в словах в мире, где цель — только выживание? Какие слова и кому можно произносить, не зная, переживёшь ли грядущую ночь?
Выходила из земли не гора. Эта огромная глыба соли, возвышающаяся над живущими, уходила в небо, почти сливаясь с ним по цвету, но внутри неё было нечто.
То, что заставило израненные, сухие, испещрённые ранами и болезненными пятнами рты распахнуться в испуганном мычании. Чудовище. Огромное. Замурованное в глыбе соли.
Мужчина видел когда-то, когда был гораздо меньше, похожих на это чудовище вытянутых созданий с плоскими отростками, которыми они двигали, передвигаясь в водах озёр.
Но самые крупные обитатели воды были размером с ладонь.
А это порождение кошмара, казалось, могло заглотить человека целиком.
Всё тело создания излучало древнюю, первобытную мощь.
Сколько должно быть воды, чтобы там смогло существовать это? Чтобы там могло существовать несколько таких?
Вода без сомнений была его домом — до тех пор, пока мир его не отверг. Острый плавник смотрелся угрожающе, а тело, поражающее размерами, из-за мутности соли не разглядеть; хвост прятал истинные размеры создания и уходил вглубь. Кожа чудовища выглядела шершавой и плотной; белые глаза, выжженные солью; пасть полна зубов — острых, словно осколки расколотого черепа.
Челюсть распахнута в последней попытке охоты или же в яростном крике, заглушённом солью.
Чудовище, отвергнутое миром, где было рождено править. Оно засолено так же, как и мелкие ящерицы и грызуны, что они встречали на пути, и так же отвергнуто водой, как и большая женщина.
Проводник достал свой трофей, найденный в земле.
Он начал говорить, дополняя слова жестами:
—Та, кто слушает Пресную Мать, сказала: «Раньше было много воды. Были озёра, огромные. И это жило там. И таких было много. Но озеро было солёным, и когда Пресная Мать решила наказать живущих, все большие озёра превратились в глыбы соли и покрыли всю землю. Остались только маленькие озёра и полоски, текущие от них. Но и они с каждым годом превращаются в отраву, и даже Бай-куль не может сопротивляться её воле, — проводник прервался. Губа его, иссушённая солью, треснула, и наружу выступила капля крови, делая образ воистину пугающим, будто он зверь, вернувшийся с удачной охоты. — Когда мы принесём расплату за все ошибки, Пресная Мать вернёт воду. Так говорит та, которая слушает.
Руки то и дело показывали волны — магический, чарующий знак воды.
Мужчина и маленькая женщина поняли одно: было время, когда воды было много. И это чудовище было там. Возможно ли такое? Огромные массы воды, способные стать пристанищем такого зверя.
Это невозможно.
Может быть, у них галлюцинации, которые периодически терзали остатки разума, сводимого с ума жаждой, жарой и постоянной болью? И это чудовище, замурованное в глыбе соли, — лишь плод их предсмертной агонии?
Поверить в это куда проще.
Ведь если это так, то та земля, припылённая солью, по которой они всё это время шли — дно огромного — больше чем всё, что они могли себе представить — водоёма. Куда ушла вся эта мощь? Жизнь?
Проводник сжал найденный зуб в руке и двинулся дальше.
Что-то тихо треснуло в глыбе, создавая иллюзию внутренней жизни.
Пустые, белые, без зрачков и жизни глаза продолжали смотреть им в спину, и на мгновение показалось, словно чудовище дрогнуло, распахивая зубастую пасть шире.
Оставался всего один месяц до конца пути — изматывающего, мучительного. Последнего рывка в борьбе за выживание.
Мужчина постоянно открывал кожаный мешок, проверяя, сколько воды осталось. Скоро в этом не будет надобности. Воды будет в достатке, они смогут выжить.
Бай-куль. Из речей ведущего стало понятно — это озеро, то самое озеро, к которому они идут. Дитя Пресной Матери. Огромное, полное жизни.
Бай-куль.
Это слово постоянно мелькало в речи мужчины без пальцев, когда он становился на колени, царапая кожу о тонкий соляной покров земли.
На третий месяц их странствия маленькой женщине стали сниться кошмары. Кошмары о чудовище, замурованном в соли. Во снах оно сжирало её, отрывая руки, ноги. И вода вокруг становилась алой.
Он протянул дочери мешок, позволяя сделать глоток. Её губы прильнули к нему, делая жадный глоток и целуя кожу женщины, породившей её. Мать не переставала заботиться о ней и сейчас.
Их последняя ночь в дороге. И дальше только жизнь без боли, без постоянного страха проснуться замурованным в глыбе.
Но если даже чудовищ — мощных, всесильных, идеальных — не пощадил мир, то почему должен их? Разве человек совершеннее зверя, совершеннее идеального хищника? Они нужнее всех остальных, кто выбрал соль сам или иссох, покрытый белым налётом, ставший частью огромного — размером с мир — кристалла?
Маленькая женщина обняла сосуд с водой и, прижимаясь к тому, что ещё недавно было вместилищем жизни большой женщины, уснула. Испытывала ли она ту же тяжесть в груди, что и он, когда увидела тело?
А если да, то отпустило ли её это чувство так же, как и его?
Мужчина-проводник смотрел на них, и взгляд его сквозь толщу темноты ночи ощущался, словно сумка, набитая камнями. О чём он думал, ведя их?
И впервые мужчина, чьё семя породило маленькую женщину, подумал:
«А зачем ему забирать их? Зачем помогать? Зачем уходить от большого источника жизни сюда, где её не осталось?»
Звери на его глазах грызлись, убивали себе подобных ради капли воды. Сколько раз грызлись они, когда пещера, в которой они жили много лет, начала покрываться солью? Отчаянье, боль, возрастающая от соли в ранах, отсутствие еды, а потом и воды, давали понять: один из них даст жизнь остальным, и никто не хотел стать тем, кто отдаёт жизнь.
Он не видел, как большая женщина ушла в уже солёное озеро. Он помнил только розовый, тёплый, мягкий остров её тела по центру воды, подёрнутой соляной коркой.
Помнил руку, которую озеро отторгло первой, а потом и всё остальное тело.
Так возможно ли, что он просто хочет им помочь?
Разве человек совершеннее зверя, совершеннее идеального хищника?
Возможно, в этом суть. Человечность.
— Бай-куль примет вас, — произнёс вновь их проводник на своём родном языке. — И отблагодарит нас за то, что мы привели вас к нему.
И вновь его не поняли.
Солёная скала вновь затрещала, и где-то в отдалении упал и раскололся огромный валун. Грохот от него распространился на невообразимые расстояния, наполняя звуком пока не до конца немой мир.
Страх заставлял каждую ночь судорожно вглядываться во тьму. Каждая тень, каждый треск, каждый вздох — чужой или свой — заставлял сердце замирать от ужаса.
Никого не могло быть во тьме, но разум, пытаемый жаждой, усталостью, существованием создавал образ один ужаснее другого.
Чудовища просыпаются по ночам, но просыпаться уже давно некому.
Осталось лишь эхо воды, когда-то наполнявшей это место.
Проводник достал зуб, сверкнувший сероватой белизной во тьме ночи. Возможно, думает, что из него сделать. Из остатка тела ранее живущего.
Жизнь чудовища уровнялась с жизнью большой женщины.
Треск.
Он не прекращался. Валуны — части поменьше, мелкие крупицы — падали, разбивались. Всё вокруг лишено жизни, и лишь ветер, гоняя соль, шумел. А что, если нет?
Они знали и осматривали только то расстояние, на которое хватало воды.
Что если где-то тут обитает нечто враждебное, подобное тому существу, замурованному навсегда в огромном кристалле соли?
Мужчина не знал, что пугало его сильнее: то, что они действительно остались совсем одни из последних людей на Земле, или то, что это, возможно, не так?
Он гонял мысль об этом по кругу. Снова и снова.
Невозможно. Нет. Нет таких существ. Всё сдохло! Покрылось солью.
Кто способен двигать огромные массы соли, кто способен выживать без воды на пекле днём и в нестерпимом холоде ночью?
Вновь перед глазами та огромная зубастая водная тварь. Скольких она сожрала, когда была жива? Сколько убила, чтобы выжить и просто продолжать жить? Что если остались подобные ей, способные ходить по земле?
Но, конечно, воды для этого не достаточно.
Мужчина достал из сумки кусок вяленого мяса. Это еда. Иной у них давно не было. Живущий обязан использовать для выживания всё. Это правильно. Это закон. Инстинкт.
Но глядя на это красное... Каждый раз внутри что-то противилось. Женщина сама выбрала свой путь, её инстинкт замолчал.
Инстинкт, вырабатываемый миллионами лет, замолчал.
Треск.
Что-то вдалеке рухнуло. На этот раз звук гораздо ближе, чем до этого. Что-то приближалось. Он не знал, что конкретно, мог только представить, но...
Страх давил на корень языка. Слюна застыла во рту тяжёлым вязким комом. Она уже давно не смачивала горло, а лишь омерзительно обволакивала тонкой плёнкой.
Он знал, что оно где-то там — там так же явно, как то, что у него две руки и две ноги. Он чуял его запах — острый, столь отчётливый, запах скорой смерти. Он не видел его, но мог представить его так ясно и так чётко. Он не хотел видеть.
Не хотел знать наверняка.
Дочь снова проснулась, мучимая кошмарами. Её крик, раздававшийся по округе, заставил кожу покрыться мурашками. Несмотря на стоявшую духоту, жару, запахи умирающих живущих.
Если кто-то кому молится, их проводник существует, то пусть они доберутся.
Просто дойдут.
Они видели пересохшие реки, русла которых теперь только влажная белая масса из соли и воды; видели другие озёра, которые разделили судьбу рек.
Белизна умирающего мира ослепляла.
***
Боль. Треск. Страх.
Уголки губ треснули, огонь обжигающей боли усилился новыми кристаллами соли, попавшими прямо на свежую рану.
Тело ломило, голова скоро лопнет. И кровь польётся, подобно тонким ручьям. Хотя вместо крови уже тоже, наверное, густое месиво из алой жидкости и белой смерти.
Бай-куль.
Они дошли. Смогли.
Когда между двумя скалами-гигантами проступила первая полоска ярко-голубой воды, мужчина упал на колени и взглянул на небо. Он не знал, кого за всё благодарить. Что это за высшая сила, что буквально за руку довела их сюда?
От красоты огромного озера захватывало дух. Вот оно — огромное, кажется только, оно одно способно питать жизнь на земле. Гигантское, вода голубая, словно ненастоящая. И ни единой корочки соли...
По самому центру, словно спина древнего подводного создания, возвышалась небольшая скала.
В такой воде наверняка есть жизнь. Она просто обязана там быть.
Все страхи, монстры, чудовища остались там, в белой смерти.
Девочка, превозмогая боль в покрытых пятнами ступнях, перешла на бег, готовясь ощутить обжигающую, вдыхающую жизнь прохладу.
— Нельзя! Прояви уважение к сыну Пресной Матери! — почти прорычала на языке этой стороны соляного хребта женщина. Она была обмотана куском чёрной ткани, покрытой следами воздействия соли, которая кое-где разъела цветную ткань. — Бай-куль может не простить такое обращение и покрыться белой смертью.
Её лысая голова была покрыта тканью, но когда ветер приподнимал накидку, мужчина увидел, что вся кожа покрыта влажными, наверняка болезненными язвами, источающими нечто дурно пахнущее.
— Та, Кто Слышит Мать, — начал их проводник, — они уверуют в Пресную Мать. И их Вера вернёт нам милость Бай-куля и его матери. — Он склонился перед Слышащей Мать, но в этом движении не было уважения, почитания — только смирение.
— Ты привёл новых верующих. Они послужат Пресной Матери и сыну её. Ты можешь остаться, — тихо, но грозно произнесла женщина, и взгляд её мельком коснулся мест, где ранее были пальцы. — Ты был наказан и изгнан за своё нежелание отдать себя Пресной Матери, но она вновь привела тебя к нам.
На лице проводника хотела проступить улыбка. Хотела, но не смогла. Сухая, высушенная кожа губ тут же трескалась от каждого движения. Проводник уже давно всё понял: они умрут.
Так пусть он умрёт в окружении своей стаи.
За время долгой дороги и мужчина, и его создание смогли запомнить некоторые постоянно повторяющиеся слова в речи жителей этой стороны соляного хребта, но проводник редко произносил что-то вне своих странных ритуалов. Понять, о чём же говорил мужчина без пальцев с женщиной, являвшейся у них главной, невозможно.
Сухой ветер дул в спины, заставляя усталые тела шататься, а накидку Слышащей Мать — развеваться, делая её похожей на огромные плавники.
Это всё странно. Их вели к озеру, вели к воде, к жизни. И их, измотанных долгой дорогой, жаждой, солью, с жалкими, но драгоценными каплями воды в мешках, не пускали к озеру.
Озеро для них не просто огромная яма с водой, это нечто, вызывающее религиозный экстаз, трепет — то, ради чего можно умереть... и убить. Живой организм, нуждающийся в заботе и уважении.
И они должны понять, что оно для них значит, чтобы их допустили к нему?
Мужчина с покрытым язвами ртом помнил, как с таким же рвением и трепетом, охранял своё озеро от маленьких животных, а потом и не только от них. Казалось, чем больше они из него пьют, тем более солёным оно становится.
Он разговаривал с ним, бился лбом о берега, умоляя не покрываться солью.
Он чувствовал себя сейчас подобно зверю. Он готов рвать и метать, лишь бы ощутить мягкость, лёгкий травянистый вкус пресной воды. Всё тело требовало её. Они цедили собранную дождевую воду, как могли, упиваясь маленькими крошечными глотками. Конечно, этого было слишком мало для истерзанного ежедневной долгой дорогой и постоянной жарой организма. Но иначе бы они не выжили. Больше дождей не было. За казавшиеся бесконечными месяцы дороги ни единой капли, сверх того, что было отмерено в тот день.
Словно это действительно был последний дождь.
Боль, вечный страх, соляные бури, вгоняющие соль под кожу, в раны.
Девочка лишилась зрения на один глаз.
Теперь, вместо глаза цвета озёр — ярко-красная воспалённая рана и белый зрачок. Крупица соли разворотила там всё.
Страх.
Чудовища преследовали их по пятам. Пытая ужасом тела, измученные месяцами пути и неизвестностью перед будущим. Каждую ночь они шумели, бушевали, руша то жалкое, что осталось от земли. Казалось, древняя сила, которой не сотни, даже не тысячи, а миллионы лет, решила уничтожить всё, что когда-то сотворила.
Грохот падающих валунов, словно шаги гигантов, преследовал их, заставлял срываться с места среди ночи.
Мысли не покидало водное чудовище, замурованное в соли. Что-то столь величественное и совершенное не выжило, почему же они должны?
Просто потому, что они люди?
Просто потому, что наконец-то нашли себе подобных?
Но подобные не встречали их сумками с водой и едой. Смотрели как на тех, кому суждено скоро умереть.
Взгляд женщины напротив пугал. Она похожа на чудовище, замурованное в соли. Гибкая, плотная, высушенная, она смотрела на них не как на уставших путников, а как на зверьё, которое можно приласкать, приютить, но если прижмёт нужда, отправить в расход.
Она подошла и положила руку на покрытую редкими, шершавыми от соли и солнца волосами голову маленькой женщины.
— Она должна научиться восхвалять Пресную Мать и Бай-куль, прежде чем встретится с ними.
Прикосновение казалось даже ласковым, но девочка замерла под рукой, словно готовясь встретить очередную соляную бурю. Они прятались в норы, прижимались к белым, равнодушно холодным стенам. Им редко когда улыбалась удача, и они ночевали и пережидали буйство стихии в пещерах. Порой буря могла задержать их на одном месте на несколько дней. Взгляд обоих гостей этой стороны соляного хребта то и дело умоляюще падал на голубые воды озера. Бай-куль. Одно из немногих слов, что они выучили за время странствия. В этом слове было всё, вся их жизнь. Без него только смерть. И они дошли. Смогли превозмочь всё. Но люди... Такие же люди, как они, не пускали их к нему, в его прохладные, гостеприимные пресные объятья. Озеро было так близко и так недоступно, словно мираж, словно измученный рассудок вновь издевался.
Но таков закон по эту сторону хребта.
Нужно потерпеть немного. Он уверен: осталась самая малость, и их пустят. Они просто не могут не пустить, это не по-человечески.
Если высшая сила помогает именно человеку, то именно из-за человечности. Иного просто не могло быть.
Из пещер, окруживших озеро, вышли ещё люди. И все иссушены, запуганы. Живые трупы, которым осталось всего ничего. Многие без частей тела — рук или ног.
Мужчина с другой стороны хребта понял сразу, почему так. Еда. И судя по количеству калек, промышляют они пожиранием своего же вида давно — гораздо дольше, чем они.
Горло сдавило. Нет. Хотелось рыдать, завыть в голос.
У этих людей нет ни единого признака, что они пьют воды больше, чем их гости.
Нет. Ему просто кажется. Может, на то есть причины, как те причины, почему их не пускают к озеру. Свои правила, законы. Разум судорожно пытался придумать хоть одну причину для того, чтобы не пускать живущее, умирающее создание на водопой. Не смог.
Нет. Не могло... Не может быть.
Первобытный ужас застилал глаза. Ему нужно знать, нужно проверить, убедиться, попробовать на вкус всего одну каплю — и он успокоится. Будет соблюдать все правила, будет верить в кого скажут.
Мужчина рванул к озеру. Он вложил в этот рывок все свои силы. Боль прожгла всё тело. Язвы и кожа, разъеденные солью, взвыли, противясь акту бессмысленного отчаяния.
Если кто-то наверху и есть, кто-то, кто дарует жизнь, кто дарует воду, то сейчас он оставил одного из своих подопечных. Закрыл глаза, отвернулся, оставляя своих созданий в бесконечной пустоте и отчаянии.
Озеро Бай-куль.
Ребёнок этой всемогущей, древней, как сам мир силы. Тот, о ком они молились, с кем мечтали встретиться, на чьей груди мечтали выдохнуть, охладить уставшие тела.
Солёный.
Солёность его разъедала язык, обжигала язвы, вгоняла в отчаянье, в чёрную тоску.
Всё. Это конец.
Внутри была тяжесть, подобная той, что он ощутил, видя розовое тело большой женщины; подобная той, что он ощутил, разделывая тело, поглощая её мясо, наблюдая за тем, как это мясо ест их дочь. Всё это не имело никакого смысла.
Крик вырвался из самой глубины разодранного рта. Первобытный крик умирающего в агонии животного.
На мгновение ему показалось, что он ослеп. И когда прозрел, понял, что лучше бы это действительно было так. Зачем смотреть на мир, который и так скоро рухнет под пятой древних? Зачем смотреть на покрытое солью и смертью нечто, зовущее себя миром, на людей, что уже застыли в соляном плену и не умирают лишь благодаря инстинкту выживания?
Вода скользила между пальцев, обжигая разъеденные, воспалённые перепонки между пальцев. Они умрут. Он знал это и до этого, но был шанс, отчаянный шанс, что всё будет... Неважно что, но будет.
Глаза жгло.
Плачут люди солёной водой. Тот, кто желает спасти людей, не мог такое придумать. Такой издёвки.
— Когда мы задобрим Пресную Мать, она сделает Бай-куль пресным, и мы будем жить, — произнесла женщина-чудовище, положив руку на покрытое красными корками плечо. — А иначе зачем бы он здесь был?
Мужчина что-то простонал, разбередив язвы и раны, покрывавшие его рот. И найдя в себе последние крупицы чего-то, до чего пока не добралось отчаяние, выдавил:
— Не понимаю.
Он повернул голову и взглянул на последнее, что у него осталось. Если не пойдёт дождь, сколько дней они протянут? Неважно. Теперь уже ничего не важно. Он взглянул на дочь и сейчас ощутил то же чувство, когда она вылезла из большой женщины. Румяная, сморщенная, кричащая, живая. Её крик тогда на мгновение будто осветил пещеру и тут же вогнал обратно во мрак боли.
Он уже тогда знал: это дитя — порождение древнего инстинкта — не проживёт долго.
Зачем же они пытались скрыть от них, что озеро уже давно мёртвое? Зачем притащили их сюда, будто на убой? Будто умирать в стае легче?
Взгляд скользнул к проводнику.
А есть ли смысл об этом спрашивать?
Они возможно и до завтра не дотянут, если только не пойдёт дождь. А он не пойдёт. Отчего-то мужчина знал это наверняка, так же ясно, что хочет умереть, прижимая к себе последнее, что у него осталось. Пусть соль поглотит их так, замурует.
И они останутся так на сотни, миллионы лет.
Их положили между похожих на живые трупы людей.
Дождь, что застал путников в начале дороги, сюда не заглядывал. Это место словно забыто теми, кого они боготворили.
— Дочка… — раздался хриплый голос мужчины над ухом у маленькой женщины.
Боли от язв он почти не ощутил. Словно так и должно быть, словно это слово так и осталось чем-то единственным, лишённым соли, в этом пустынном, жарком, мёртвом и солёном мире.
— Мы умрём, да? — произнесла она — тихо и так спокойно, что к горлу отца подкатила истерика.
Он кивнул, не в силах больше говорить, и прижал маленькое худое тельце к себе.
«Да, мы умрём. Но мы уйдём вместе».
— У меня живот болит, — завыла она, трогая вспухший от голода животик.
Последние время он часто у неё болел, однако учитывая то, что они ели, не было ничего удивительного. Всё, что оставалось, — это попытаться заснуть.
Сон к нему пришёл так быстро, как никогда раньше.
Девочка так же крепко заснула. Впервые за столько месяцев кошмары оставили её. Были только темнота, запах чужих немытых, почти мёртвых тел, затхлости, сухости, высушенных выделений.
Даже дышать больно. Запахи собственной мочи, рвоты и только высшие силы знают каких ещё выделений, резким зловонием били в нос, не давая ничего соображать.
Но чудовища сегодня позволили ей заснуть, не выплывая из глубин подсознания, чтобы вновь и вновь разрывать её плоть.
Ночью у маленькой женщины пошла кровь, сделав из неё женщину большую.
Утром мужчина проснулся один. Во всей пещере ни души, ни живых трупов, ни дочери. Тихо. Тишина звонкая, оглушающая. Такая будет царить, когда все умрут. Люди, звери — все.
Такая тишина стоит после того, как произошло нечто страшное. Страшнее всех чудовищ, страшнее смерти.
Он вышел из пещеры. Все люди стояли у кромки озера, глядя на розовый остров тела среди голубой глади. Маленький остров. Глаза видели, но разум не понимал увиденное. Кто-то решил уйти в соль?
Как? Почему?
Где его дочь?
Голова закружилась. Но инстинкт толкал тело. Не инстинкт выживания, а родительский. Он обещал ей. Спал рядом и не проснулся, когда...
Женщина-чудовище что-то говорила, размахивая чёрными плавниками с пятнами от соли. Все что-то галдели в ответ. Страшно. Единая масса, ведомая чудовищем. Ведомая безумием и близостью смерти.
— Пресная Мать, мы дали тебе самое ценное, что у нас было. Эта девочка была способна дать жизнь, так дай нам жизнь. Пресная Мать, сжалься над последними живущими. Да будет Бай-куль волей твоей снова пресен! — кричала она, возведя руки к небу, которое возвышалось над ними равнодушными серыми, лишёнными дождя облаками. Весь мир словно окончательно перестал слышать, внимать последним живым людям.
Озеро равнодушно осталось солёным. А розовое мёртвое тело нежным цветом выделялось на фоне яркой, ослепляющей отравляющей голубизны.
И губительной красоты.
Дикий, красивый в своём ужасе пейзаж. Огромное солёное, мёртвое озеро цвета из иных миров и тело, что ещё недавно было живым, тёплым. Невозможно родным.
Мужчина подошёл к кромке воды. Её рост, цвет волос, разъеденная от соли кожа, оттенки участков ещё здоровой кожи — он знал всё и сам не понимал, что помнит всё это. Это она.
Внутри не просто тяжело. На плечи будто взвалили огромный валун, не позволяющий дышать.
Позыв рвоты скрутил желудок. Не могло этого быть, чтобы весь их путь закончился здесь и вот так.
Крик и рёв разорвал грудную клетку. Крик истинного горя.
На четвереньках, словно зверь, он вполз в воду, вытаскивая тело. Крик в какой-то момент застрял в глотке и стал выходить жалким хрипением, который издавали мелкие животные, прежде чем сдохнуть.
Слёзы скользили, чертя кривые линии на покрытых корками щеках.
Он спал рядом, обещал уйти вместе, чтобы через миллионы лет остаться так.
— Ночью она стала женщиной. Единственной, способной даровать жизнь. Остальные женщины здесь утратили этот дар Матери. Это был знак. Пресная Мать и Бай-куль захотели её. Твоя дочь принесла великую жертву, и нас за неё вознаградят, — смотря ему прямо в глаза, прошептала женщина с искрой умирающего мира в глазах.
Чудовища не замурованы в соли. Они не рушат мир, они просто умирают. Никого нет. Мир просто закончил жить — и всё. Настоящие чудовища здесь. У кромки озера. Чудовища, убившие последний смысл.
Он ведь не просил ничего, кроме тихой смерти вместе. Без боли. Без удушающей тяжести в груди.
— Не понимаю! — взревел в ответ мужчина, убирая с лица дочери мокрые волосы.
Мертвенно-бледное личико спокойно, нет страха, ужаса, кошмаров. Это давало слабую, но такую нужную надежду на то, что высшая сила действительно прижала её к своей груди, что она сейчас действительно в мире, где много воды, где солнце мягко греет, а не испепеляет.
Он привёл её сюда сам.
Он зачерпнул солёную воду ладонью. Он знал, что через пару недель она начнёт покрываться соляной корочкой. Мужчина взглянул на чудовище в чёрной одежде. Всё стало ясно и без слов.
Они умрут. Все.
— Нужно немного подождать. Жертва не будет напрасной, Пресная Мать нас услышала. Бай-куль станет пресным. — Глаза её были полны отчаяния, боли.
Она знала, что это неправда. Никого нет. Бай-куль — такое же озеро, как и все, и станет солёным так же, как и все. Покроется коркой и превратится в единую большую глыбу соли. Так же, как и все озёра и реки до него.
Если Пресная Мать есть, она уже давно не смотрит на них, отвернулась и глядит в сторону другой земли, другого мира. Если он есть. Она не обратит сюда свой взгляд.
Ждать. Он понял только одно слово. Ждать.
Он также ждал, но их старый дом сейчас, наверное, покрыт огромным слоем соли. Волны питающего долгие годы озера застыли навсегда. И где-то там уже слились с ним — остатки большой женщины, те жалкие крохи, которые они смогли придумать как применить и забрать с собой. Горсть костей.
Он посмотрел на неё пустым, равнодушным взглядом. Имели ли смысл месть, ненависть — всё то, что, наверное, должен был сейчас испытать человек?
Даже если и так.
Его инстинкт замолчал. Выработанный миллионами лет, миллионами жизней людей, живущих до него. Инстинкт, родившийся вместе с появлением жизни, древний, как сама жизнь. Инстинкт выживания, назойливо толкавший вперёд, замолчал, умер за ненадобностью.
Покрылся солью где-то глубоко внутри.
Он поднял дочь на руки — маленькую, иссушённую. Сил еле хватило на это действие.
Толпа чудовищ ревела, кричала, причитала, ведомая речами своего лидера. Они верили ей, продолжали верить, потому что иного не оставалось. Они бились в истерике, проверяя воду настолько часто, что у многих от соли начал вянуть язык.
Бесполезно.
Нападение чёрного принца
— А я тебе говорил! Надо было в лагере остаться! — кричал Лёша, перед тем как в очередной раз споткнуться и упасть прямо на влажную землю.
Его чёрные шорты и серая футболка ещё два падения назад стали почти одинакового цвета. Цвета грязи.
Он уже не думал о том, как будет объяснять вожатым свой внешний вид. В голове только одна мысль: «Убраться от этого проклятого места подальше». Ну почему он каждый раз идёт на поводу у Юрки? Каждый раз ведь одно и тоже. И до чего же обидно, что чудят они вместе, а ругают только Лёшу.
«Юра и так раздолбай, ему без толку говорить, а ты, Лёша... Отличник. На медаль идёшь».
Но у Лисичкина какой-то особый, почти магический, дар убеждения. Иначе как объяснить, что Лёша забыл вместе с ним на бахче ночью?
—Так если ты такой умный, то чего сам не остался?! — заорал Юрка, помогая другу встать. — Да кто мог знать, что бредни старика правдой окажутся? Ничего, Лёшка, вот доберёмся до лагеря…
— И что тогда?! Как будто бы нам кто-то поверит, — на грани истерики сказал Лёша. — Чёрт, нога застряла. Не могу вытащить. Юр, чего застыл? Посвети телефоном!
Лёшка продолжал дёргать ногой, но та застряла крепко.
Кудрявый тут же полез в рюкзак доставать смартфон.
— Лёш... — начал Лисичкин, и этот тон очень не понравился пострадавшему.
— Ну, чего там?! — Лёша опустил взгляд. — Твою мать! Юра, помоги мне! Помоги.
Вокруг щиколотки младшего крепко обмоталась лоза. Лёша уже знал, что это арбузная лоза. Если она тут — значит, и арбузы близко. Паника охватила его. Он схватил друга за руку и встряхнул его. Нужно выбраться, пока арбузы не нашли их.
— У тебя же есть походный нож! — заорал он, продолжая трясти Юрку за плечо. — Доставай. Быстрее!
Лисичкин вместо этого опустился на колени и начал дёргать лозу руками, предсказуемо без толку. Но он продолжал. Тонкая кожа на кончиках пальцах лопнула, кровь в свете фонарика телефона зловеще блестела. Лёша ощутил себя в океане, полном акул, которых приманила его кровь.
— Юр, где твой нож, мать твою?!
— Да Мария Павловна забрала сегодня, — ответил Юра, отчаянно пытаясь отодрать растение от ноги лучшего друга. — Старая мымра! Лёха, ты держись!
Лоза сжимала ногу так крепко, что та начала белеть, а кожа возле места захвата собралась гармошкой. Казалось, ещё чуть-чуть — и кожа разорвётся, не выдержав.
Кровь. Её слишком много. Юра не понял, что произошло. Рёв жуткой боли Лёши отчего-то не сразу дошёл до его ушей, и он продолжал бормотать под нос проклятья в адрес вожатой. В захваченную ногу, прямо над местом, где Юра пытался хоть что-то сделать, вцепился зубами арбуз. Живая ягода смотрела на него глазами-косточками и с улыбкой погружала зубы всё глубже в ногу Лёши. Кровь друга ручьями стекала от места укуса, вниз по коже, пачкая руки Юры.
Ягода смачно причмокнула, вгоняя клыки глубже под кожу, доходя до кости. Юру вырвало на куст рядом. Фонарик телефона зловеще подсвечивал всё происходящее.
— Больно! Больно! — вопил Лёша, пытаясь отцепить от себя это нечто. — Юра, помоги!
Вторая лоза поползла вверх по его телу и обвилась вокруг его шеи, намереваясь задушить. Секунда — и Лёшу утащили во тьму.
— Лёша! — закричал Юра. Он смело ринулся в темноту бахчи, ориентируясь уже не на крик, а на булькающие звуки, что издавал его друг.
Юра старался не думать, почему крики друга становятся всё тише.
Ночь словно обволакивала это место. Всё вокруг вопило о том, что нужно бежать отсюда, но бросить лучшего друга Юра не мог. Господи, лишь бы живой был! А там его подлатают в медпункте и перевяжут. Подорожник приложат, в конце концов.
Поскользнувшись на чём-то влажном, Юра едва не упал. Лёшка... Его тело лежало среди рядов арбузов. Всюду кровь и внутренности, которые громко и противно хлюпая, пожирали арбузы, лозами разрывая плоть и пихая её в свои пасти. Желудок вновь скрутило. Юра зажмурил глаза, но чавкающий, склизкий звук будто проникал сквозь ушные перепонки в мозг.
Совсем рядом прозвучал выстрел, и один из арбузов, пожирающих лицо Лёши, разлетелся на части, покрывая своими выделениями всё вокруг. Лицо лучшего друга Юры стало кроваво-алым месивом, только глаза и лицевые кости белели среди всего красного.
— Пацан, чего застыл! Жить надоело?! — крикнул сторож лагеря, перезаряжая ружьё. — Беги, пацан! Беги!
Юра, будто очнувшись, зашевелился. Ноги, видимо, на адреналине разогнались до такой скорости, что даже ребята из старших отрядов обзавидовались бы. Как он только об этом умудрился подумать сейчас! Пару раз он замедлялся, оборачиваясь назад: старик, успевая отстреливаться, бежал следом.
— Не оборачивайся, пацан! За пределами бахчи они тебя не достанут, — ревел охранник во всю мощь прокуренных лёгких.
Звуки разлетающихся арбузов и выстрелов не прекращались, преследуя Юрку.
— Мамочка! — пролепетал Юра и в один большой прыжок сиганул в заросли крапивы.
Жгучая боль быстро распространилась по телу, но он был жив. Это главное. Отсюда можно было быстрее и безопаснее доковылять до ворот лагеря, чем идти по бахче напрямую.
— Павел Андреевич, сюда! — позвал Юра, размахивая руками в разные стороны.
Он впервые назвал сторожа по имени, а не одним из тех обидных прозвищ, что ему надавали старшие.
— Молодец, пацан, — похвалил сторож, направляя ствол старенького ружья вниз.
Юрка тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. Теперь, когда опасность миновала... Лёшка... Перед глазами так и стояла картина: распластанное тело друга, внутренности, торчащие из живота. То тут, то там белели кости. Он даже идти сюда не хотел. Почему Юрка жив, а Лёшка — нет?!
— Почему они… — всхлипывая начал, Лисичкин, — меня не тронули, Павел Андреевич?
— Играются, — удивительно спокойно сказал сторож и закурил сигарету. — Издеваются. Хотели, чтобы ты увидел и запомнил — всегда так делают. Одного оставляют.
И тут резко сторож вновь поднял ружьё, перезарядил и выстрелил куда-то в пустоту, как сперва показалось Юрке, но уже знакомый звук разрываемой арбузной плоти, ему всё объяснил. Юра вгляделся во тьму и замер от ужаса: сотни глаз-косточек смотрели на него. Он был уверен, что ягоды зловеще улыбаются.
Один из арбузов что-то выплюнул в их сторону. Что-то маленькое, круглое и белое.
Лёха...
Глаз покатился и остановился прямо у края бахчи.
— Жалко... — только выдохнул сторож. Из внутреннего кармана потрёпанной куртки он достал фляжку и с усталостью отпил. — Помянем.
Юра не мог оторвать взгляда от Лёшкиного глаза. Такого не могло быть, но ему показалось, что друг — точнее то, что от него осталось — смотрит на него осуждающе. Конечно, как могло быть иначе?
Юра посмотрел на сторожа. Тот похлопал Юру по спине и произнёс, утешая:
— Ты это... Себя не вини. Натура у вас такая. Вам говоришь одно, а вы противоположное делаете. Давно я говорил, что надо снести лагерь. Да кто послушает старого пьяницу?
Запах арбузного пойла заставил Юрку поморщить нос.
Автор: Лана Попова.