Альманах Ирэн Блейк. Часть 2.

Когда пришла снежно-белая жуть

Гудение – и ярко-белый свет бьёт из всех щелей. Пол дрожит под ногами. Стены шуршат... Коридор упёрся в тупик с лазом, узким – наверное, и Варюша не пролезет. Но другого выхода нет.

Снимаю прибор с запястья, и лампочка-глаз обнадёживающе вспыхивает зелёным. В слезах глажу дочку по голове. Объясняю: надо влезть в эту дыру – и ползти, пока не найдёт тёмное место.

От моих слов глаза Варюши в панике расширяются. Она умоляет:

- Мамочка, не надо… Не хочу туда одна, мамочка!..

Худенькие плечики дочки сотрясаются от рыданий. Я сглатываю ком в горле и настаиваю:

- Варя, послушай, ты должна… ради меня, родная.…

Обматываю тоненькое запястье ремешком прибора.

… Суббота, ясное погожее майское утро. Совсем не хочется спать, да и улица зовет погулять. Варюша, четырёхлетний жаворонок, просыпается ровно в шесть и сразу бежит в нашу с мужем спальню и ищет папу.

- Вафельки с черничным вареньем будешь? – зеваю.

Малышка забирается на кровать. Каштановые волосы спутаны, словно дочка всю ночь не спала, а носилась без оглядки.

Пижама Варюше коротковата – подмечаю и снова объясняю ей: папа вернётся из командировки завтра, а сегодня мы пойдём гулять в парк, будем есть мороженое, покормим уток в пруду. Дочка расплывается в проказливой улыбке, точь-в-точь как у папы; на щеках проступают ямочки, и она кивает.

Лёшка смотрит точно так же. Гляжу на неё и думаю: наверное, за тёплый взгляд мужа и полюбила.

… Мы шли мимо торгового центра. Варваре приспичило в туалет. Возможно, это и спасло нас… Забежали в торговый центр. Едва успели сделать свои дела, как под ногами вздрогнул пол. С треском подскочила плитка, туалетные кабинки закачались и сложились, как карточные домики, – мы, испуганные, с криком бросились к стене, а там... За узким окном вспыхнул яркий свет – и голубое небо выцвело до белизны.

От ужаса прижала к себе пискнувшую от резкого жеста Варюшу... В помещении что-то щёлкнуло – я резко оглянулась. Лампы замигали и потухли. Ужасающая тишина разом впитала все звуки.

Снова обернулась к окну. Крохотное, у самого потолка. Потому и видно: с неба падают идеально круглые снежинки. Но… это не снег! Касаясь стекла, они шуршали и потрескивали, как гремучая змея перед броском.

Дочка не хныкала. Замерла, глядя на окно, а потом прошептала: «Мама… почему снег шуршит?»

Я открыла рот ответить – и шарахнулась в угол помещения. Зубы непроизвольно застучали от резких и пронзительных воплей и визга снаружи, на улице. Так могли кричать лишь обезумевшие от боли и страха звери. Вскоре дикие вопли били по нервам, вспыхивая уже гораздо ближе, за дверью в туалет, внутри торгового центра… И затихали – один за другим.

Что дальше – помню плохо. Разве только, что сидели с дочкой в углу, сбоку от раковины, крепко обнявшись.

Потом крики стихли. Но очнулась я не сразу… Свет не работал. Вообще. Телефон превратился в бесполезный кусок пластика.

Позднее (наверное, уже вечером) мы брели по торговому залу в темноте, почти на ощупь: огромные окна центра отражали лишь неровный мрак. Подошвы то и дело отвратительно скрипели на чём-то шершавом и хрустком. Повсюду валялись разбросанные вещи, а на кафеле застыли липкие и скользкие лужи черноты, напоминающие о крови. Желудок крутило, желчь раз за разом подкатывала к горлу. Я вспоминала мужа, представляя, что он живой и вовсю ищет нас, и брала себя в руки, сжимая ладошку дочери и внушая себе, что всё будет хорошо.

Постояли у окна. Кое-что видно. На улице всё ещё сыпались белые шарики. Низкое небо цветом и формой напоминало вату, пронзаемую болезненно яркими, белоснежными молниями.

Мы с опаской спустились по мёртвой лестнице эскалатора на первый этаж. Вокруг густая и злобная тишина, наполненная сумеречно-белым светом. Вонь аммиака и серы... Варя испуганно встала у шкафов для хранения вещей. Я проследила её взгляд и поёжилась.

Прозрачные входные двери зажали тело. В проём медленно, но настойчиво влетали, рассыпаясь по полу, белые шарики.

Мы приблизились, и я резко дёрнула к себе Варю: та, точно зачарованная, нагнулась – потрогать белую кучку.

- Не надо! - пробасил кто-то сиплый.

Из продуктового отдела вышел высокий лысый мужчина в униформе охранника... В руках, обтянутых резиновыми перчатками, горит свеча. Квадратное лицо с резкими чертами, высокий морщинистый лоб. Кустистые седые брови. Жёсткие глаза осматривают нас внимательно, оценивающе. Несмотря на внешнее спокойствие, на лице мужчины – печать ужасного потрясения. В глазах проглядывает страх, отчего у меня мороз по коже.

… Жора Иваныч попросил меня помочь закрыть двери. На всякий случай… Из кармана куртки вынул пакет с резиновыми перчатками и с парой дождевиков. Велел надеть из предосторожности.

Я присела перед дочкой и попросила её оставаться на месте, пока взрослые поработают. Варюша кивнула и, обхватив себя руками за плечи, стала смотреть на улицу.

Пока оттаскивали в сторону тело старика в спортивном костюме, едва дышали, а я не могла оторвать взгляда от гнойных язвочек на коже трупа. Глаза ему полностью закрывала белёсая плесень, гнездившаяся на лбу.

- Это точно от небесного пенопласта, - хмыкнул Жора, поёжившись, и рассказал, как пару часов назад пытался остановить людей, ринувшихся из магазина к своим машинам. И как многие упали там, на улице, как истошно кричали от боли, как пытались вернуться, но… А ещё он рассказал, как группа людей мгновенно исчезла во вспышке молнии, после чего откровенно струсил и заперся в подсобке… Он говорил и дрожал, не замечая слёз.

Двери закрылись. Пару минут мы тупо наблюдали: белые шарики медленно проедают наши защитные дождевики и резиновые перчатки, брошенные в углу, возле тела старика.

… - Мамочка, я хочу пить!

Варя затормошила меня за рукав ветровки. Жора кивнул и повёл нас в буфет для персонала.

Коробка со свечами на столе охранников – настоящее сокровище! Фонарики-то не работали.

В буфете мы ели круассаны, запивая их молоком. Обсуждали разные варианты причин произошедшего… Варюша вела себя тихо, но я видела – ей страшно. Жора показал ей табельный пистолет и обещал защитить от любой напасти. Варя слабо улыбнулась.

В торговом центре мы просидели дня три. С настенным планом в руках обследовали все помещения. Живых не нашли. Странно: или в плане ошибки, или мы и правда не досчитались пары десятков помещений, вместо них натыкаясь на глухие стены и тупики.

Устав ждать помощи, терзаясь догадками и сомнениями, набили сумки необходимым и засели в офисе бухгалтерии, где снова впустую строили теории о причинах катастрофы: биологическое оружие? Инопланетная угроза? Рассказывали о себе и порой даже вымученно шутили.

Несколько раз торговый центр трясло. От взрывов снаружи закладывало уши.

… - Мамочка?! - пискнула Варюша, показывая на побелевшую от свечения стену в коридоре.

Жора вынул из кобуры пистолет, и мы несколько секунд следили, как в стене, вспучиваясь, проступают безглазые человеческие лица.

Крадучись, не спуская взгляда со стены, мы попятились к лестнице – и побежали. Свечение же медленно и настойчиво следовало за нами.

Инстинктивно мы прятались от него в технических помещениях, спускались на подземную автостоянку, убегая в шаткую безопасность темноты, отчаянно надеясь, что свечение обойдет нас стороной.

Удача нам благоволила. Поколебавшись у двери на парковку, свечение замигало и истаяло. Мы дружно выдохнули.

Варюша первой заметила, что снег закончился. Решили отправиться на разведку. Вернувшись на второй этаж забрать оставленные в бегстве сумки, мы упёрлись в тупик – в глухую металлическую стену, зловеще поблёскивающую белым инеем.

Боже, пришлось разделиться и бежать в продуктовый отдел, чтобы набрать еды и питьевой воды.

Глухой звук, толчок, вибрация – пол вылетел из-под ног. В панике вскочили на ноги. Я подняла Варюшу, шипя на её вскрик: «Мамочка, больно!» Жора лихорадочно запихал все пакеты в сумку, поглядывая на потолок в сети трещин и на молочно-белый свет, ползущий со стен.

Даже улица, белая от ядовитого вещества, пугала меньше, чем происходящее в торговом центре.

Варюша на моих руках. Жора перекинул на плечо ремень отяжелевшей сумки, и мы, обутые в резиновые сапоги (единственное, что придумалось для бега по улицам с белым ядом), понеслись к выходу.

Снаружи ориентиром служат остовы фонарей. Машины исчезли, лишь колеблются призрачные контуры зданий. От белого вокруг уже тошнит... В груди от бега спирает, в боку колет. Но остановиться нельзя. Инстинкт вопит: остановка – смерть.

Под подошвами скрипит псевдо-снег, ноздри опаляет и раздражает аммиачная вонь. Остаётся позади ТЦ, скрежет и вой. Ватные небеса часто режут насквозь зигзаги молний. Почему же не гремит гром?!

Задыхаясь, я обернулась. Колени подогнулись, мороз прошёлся по позвоночнику. Варюша вцепилась мне в шею, дрожа и всхлипывая.

Горизонт везде одинаково дымчато-белый! Торговый центр исчез!

Холод упал – и снова начался снег. Дикая паника. Оглядываемся и бежим, лишь наугад, чудом наткнувшись на вход в подземный переход. В глубине перехода – тишина, плотная, практически осязаемая, только слышен шелест нашего дыхания, да режет нос запах аммиака. Темнота, и боязно сделать шаг вперёд, ибо… вдруг там притаилось что-то неведомое?

Мяуканье, жалобное. Настоящее.

- Мамочка, где котики?! – возбуждённо шепчет дочь. Я облегченно вздыхаю, оглядываясь на Жору, запалившего свечу. Пламя ровное, яркое.

В глазах мужчины уверенность: мяуканье – в переходе безопасно. Снова мяуканье – Варя отпустила мою руку, чтобы побежать вперёд.

- Дочка, стой, подожди! - крикнула я и побежала за ней. Жора за мной.

Разбросанные книги и детские игрушки под ногами, растоптанные цветы и лотерейные билеты. Разбитое стекло в газетном ларьке. Снова «мяу» – явно из раскрытой двери магазинчика, и Варя первой заскакивает внутрь.

Грязная, измученная старушка с двумя неопределенной породы кошками явно не в себе, что-то лепеча. Острая вонь мочи и фекалий. На полу две сумки для переноски животных.

Старушка хрипловато попросила воды.

Тощие, с узловатыми пальцами руки, обтянутые сухой кожей, дрожа, поднимаются. И – голос Жоры, резкий, предупреждающий: старушка и так не жилец, а вода ещё пригодится.

Он отступил к дверям, а мне хочется плюнуть. Как же так?! Я покачала головой, игнорируя уговоры и пристальный, неприятный взгляд Жоры.

- Дай сюда воду, Жора. Мою бутылку с водой.

Он поджал губы, глянув с лютой злобой, и кинул бутылку на пол.

Старушка с трудом отпила, вода лилась по подбородку. В глазах на мгновение появилась искра жизни.

- Спасибо, дочка, - схватила меня за руку. - Возьми кошек, пригодятся.

Закрыла глаза, вздрогнула и обмякла… Во взгляде Жоры укор: я же говорил!.. Кошки ластились к ногам. Я покормила их, открыв пакет с сыром. Обе без проблем дали посадить себя в переноску.

Жора мерил шагами подземный переход и, думая, что я не замечаю, прикладывался к пол-литровой бутылке водки.

Снег кончился резко: просто в один момент исчезло шуршание падающих снежинок о ступеньки.

Ватное небо местами позеленело, вспыхивая молниями, бьющими по глазам. Контуры зданий колеблются в туманной дымке. Казалось, ватные облака лижут стены высоток. Ориентироваться практически невозможно. И вокруг опостылевшие, неестественно ровные горки белого псевдо-снега.

С каждым шагом идти всё тяжелей.

Белые шарики под ногами потрескивали, рассыпаясь и снова прилипая друг к другу. Безветренно, и оттого непонятно, откуда идёт аммиачно-сернистый дух, раздражающий глаза и ноздри.

Мы заходили в подъезды, стучали в двери квартир, но никто нам не открыл. А заглянув в окна первого этажа, мы оцепенели: везде блестящие металлическим блеском стены, идеально ровный пол, точно покрытый белым листом, напоминающим нержавеющую сталь.

Жора взял меня за руку. У него неприятно холодные, липкие от пота пальцы, но от их касания стало спокойнее. Я поёжилась. Не нужно слов: инстинкты требовали как можно скорее уходить, ибо здесь нет живых. Здесь теперь чужая территория. Но… куда идти?

… Я несла кошек, Варя шла чуть впереди, всё чаще сипя с одышкой. Пот пропитал одежду насквозь, от усталости хотелось просто сесть. Жора то и дело ругался сквозь зубы, не стесняясь в крепких словцах и выражениях.

Спальный район позади. Белые холмики напоминают минное поле. Белый квадрат впереди. Возможно, то пустая парковка?

- Кажется, огонек вон там, в окошке! - махнул рукой Жора.

Снова пошёл снег. Жора с энтузиазмом помчался к зданию. Я не спешила, всё с дрожью думалось о минном поле.

С чертыханьем он поскользнулся и, по-глупому размахивая руками, видимо пытаясь удержаться на ногах, упал, а затем начал с криком проваливаться в «снег», словно тающий под ним. А рядом с пшиканьем взорвался холмик. Белые шарики взмыли вверх и стали оседать на тело Жоры. Я успела схватить охранника за руку – и увидела, как шевелятся на его волосах, тихо поскрипывая, белые шарики, перебирая лапками, точно жучки.

- По… моги!

Жора кричал, захлёбываясь, а они лезли в его рот. В глаза. Забивали ноздри. Уши и кожа точно таяли, покрываясь тонким белым налётом.

… Отчаянные вопли кошек и толчок Вари в спину… Грудь сдавлена страхом и безнадёгой. Скользкие от пота пальцы разжались сами... Глаза щипало от слёз. Я отступила в сторону от белого месива, оставшегося от человеческого тела: оно мягко растекалось по дороге, прикрываемое, доедаемое падающими с неба шариками.

… Несмотря на страшный «снег», мы, осторожничая, добираемся до приметного здания, посматривая себе под ноги и на холмы. Я уже не думаю о том, что нас ищет Лёшка. Я боюсь закрывать глаза, потому что вижу не Жору, а мужа – умирающим под падающим псевдо-снегом…

… Каштановые локоны Варюши спас капюшон ветровки. Ту выбросили, едва мы очутились в доме с людьми, осторожно окликнувшими нас с дороги. Часть же моих волос осталась на плечах (мою ветровку тоже выбросили). Кожа чесалась, хотя нас протёрли прокисшим молоком, поясняя: средство проверенное. А кошки – удивительное дело! – не пострадали.

Командовал здесь высокий, широкоплечий Герман, в камуфляжке, с военной выправкой в движениях. Толстая женщина, с усталым отёкшим лицом, Зинаида Михайловна, готовила, а двое вызывающего вида ребят, с пирсингом на лице, крашеными волосами и агрессивными татуировками на тощих руках и шеях, глядя на нас исподлобья, тасовали карты.

Кошкам обрадовались все. Люди улыбались, хоть и неуверенно, но атмосфера потеплела, а кошек поочерёдно гладили до довольного урчания.

Неожиданно самым разговорчивым и дружелюбным оказался Герман. Он дал нам спальные мешки и показал общую спальню в помещении без окон. Предупредил: ночью держаться вместе, поскольку стены постоянно двигаются и помещения изменяются, то исчезая, то расширяясь. Экскурсию по жилищу и наше обустройство мужчина поручил Зинаиде Михайловне. А Варюша, по-детски любопытная и дружелюбная, пошла знакомиться с ребятами, игнорируя их вновь хмурые и неприветливые лица.

В первую очередь мы помылись, пусть и холодной водой: из-за кислого молока от меня и Варюши неприятно пахло.

Здесь готовили пищу на походных спиртовках. Выходило довольно неплохо, был даже кофе, хоть и растворимый. От тёплой пищи потянуло в сон. Засыпая, крепко прижимая Варьку к себе, заметила необычный прибор на запястье Германа и то, что подле двери бодрствовал один из ребят.

На кошек общие приказы и правила не распространялись, но мы с дочкой присматривали за ними.

Утром кормили овсяной кашей и чаем с черствым печеньем. Готовила Зинаида Михайловна, сразу поинтересовавшись, есть ли у меня припасы. Консервам обрадовалась. Водой-то они запаслись, разместив бутылки и канистры в спальне.

Герман после завтрака провёл подробный инструктаж: в одиночку – никуда. Ибо здесь заблудиться – раз плюнуть. Затем нас разделили на группы: для обхода жилых помещений, для наблюдения из окон на лестничной площадке. Ребята хмурились, но не спорили, уходя на обход территории, а нас с Зинаидой Михайловной поставили на дежурство ночью и днём наблюдать за улицей.

Смотреть в окно с лестничной площадки жутко: от белизны болели глаза. А дочка хотела играть, и угомонить её не получалось, пока Зинаида Михайловна не предложила Варе порисовать да посмотреть книжку с картинками, которую вытащила из своих вещей, – и неожиданно так расплакалась, что и мне горько стало.

- Ну, что вы, не надо так…

Подошла и обняла её. Даже Варя рядом встала, за руку женщину взяла и тихонько сказала:

- Тётенька Зина, не плачь…

Та шмыгнула носом, через силу улыбнулась, ласково посмотрев на Варю, и, погладив её по голове, рассказала, как поехала за продуктами, оставив беременную дочку дома, и теперь знать не знает, жива ли она…

- Знаю, глупо надеяться, но так хочется верить.

Она утёрла слёзы. А я взяла и с юмором рассказала про свою никогда не унывающую свекровь. Настроение нам обеим подняла. Сказала ещё, что сдаваться нельзя. Мы ведь не знаем, что в мире происходит. Может, проблему, какой бы она страшной ни была, решили и идут нам на помощь?..

- Оптимистка ты, однако, Лена. Но убедила, - хмыкнула женщина.

Так и стояли у окна, делясь только хорошими воспоминаниями. Варя на полу цветными ручками рисовала дремлющих рядом кошаков да солнце, большое и ярко-жёлтое.

Всё хорошо поначалу и даже спокойно. Обыденный день, чередование дежурств, и на миг можно притвориться, что за окном зима, а мы здесь в вынужденном заточении. Тревожило только всё возрастающее беспокойство на лице Германа, его загадочная оглядка на крохотный наручный прибор и то, что продуктов мало. На воде-то долго не выстоять.

Варвара успела подружиться с ребятами, хихикала с ними, играла в прятки, не покидая безопасных мест. Кошки поначалу разбрелись, изучая территорию, но вскоре вернулись, инстинктивно держась ближе к людям.

От дочки я узнала, что у дядечки военного волшебный датчик, который приведёт нам помощь. А Зинаида Михайловна намекнула на некий секретный план, сказав, что Герман просил продержаться всего две недели. По её честному взгляду я поняла, что женщине большее неизвестно – она не из тех, кто задаёт вопросы. Я же, когда урезали рацион, когда Варя и голодные кошки привычно просили есть, а наши консервы и запасы еды закончились, подошла к Герману и потребовала объяснений. Он отложил в сторону тарелку с жидкой овсянкой, встал, возвышаясь надо мной горой.

- Послушайте, Елена Витальевна… - Показал на руке приборчик в форме пирамидки, с зелёной точкой в центре и кнопками сбоку. - Это маячок. Он работает – значит, с руководством всё в порядке. Значит, нас найдут. Сигнал бедствия активирован в начале события. Не паникуйте, осталось продержаться несколько дней.

В голосе Германа спокойствие, в глазах – убеждённость.

- Хорошо! - выдохнула я.

А он неожиданно дал добро на моё участие в завтрашней разведке и сухо улыбнулся одними губами.

За Варварой и кошками обещала присмотреть Зинаида Михайловна, назначенная как всегда на дежурство у окна, почти до середины заметённое псевдо-снегом.

… Впереди шагал Герман, за ним паренёк с фиолетовыми прядками в модно стриженных волосах. Петя. Второго, с зелёными прядками, звали Женя. Он проверял ближайшие комнаты. Я плелась в хвосте с сумкой в руках и нещадно чадящей свечой.

- Ты только не паникуй, если не по себе станет. Здесь с каждым днём всё слегка по-другому, - шепнул мне Петя.

На третьем этаже в стене оказалась дыра, из неё привычно светлело. Резко пахло аммиаком, на стенах местами проглядывали трещины, а на полу потрескивали редкие белые шарики.

Интересно, откуда они взялись? Шагая по бесконечному коридору, увидела: шарики сыплются из решётки вентиляции и падают ровно один на другой, образуя крохотную белую горку. Поёжилась.

Мороз пробирал по коже от пустых, будто бы вытравленных стерильным белым цветом помещений. Петя чертил что-то на самодельной карте, за следующим поворотом оказалась ещё одна дыра, и стало уже интереснее. Любопытство вытеснило страх. Ведь одно дело, когда рассказывают, а тут всё видишь воочию.

Мы попали в многоквартирный дом, сверкающий от белого цвета: «иней» на полу, на ступеньках и стенах – такой же скользкий при соприкосновении. Только вот двери всех квартир оказались заперты, а в те, куда удавалось войти… лучше бы мы не заходили.

Белые стены, с крошевом сползших до пола обоев, точно набухли разогретым пластилином, а в них застыли недосформированные человеческие лица. И – будто наблюдают, безглазые, стоит отвернуться.

Увы, мы ничего не нашли: ни банки консервов, ни заплесневелого хлеба. Вода из кранов не шла, лишь жутко клокотало в трубах нечто.

Вернулись, когда у Германа лампочка-глаз на приборчике стала мигать, наливаясь красным, что недопустимо. Петя на карте отметил новые дорожные разветвления и, видимо, пустые квартиры… Как же устали ноги, как же хотелось есть! Но получили только ложку каши, а ещё кипячёную воду или чай без сахара – хм, сколько захочешь. Я поделилась своей порцией с кошками, не могла смотреть в укоряющие глаза животных.

Зинаида Михайловна легла пораньше, сказав, что чувствует себя нехорошо. Варюша щебетала и показывала рисунки – как свои, так и Женьки, такие же корявые, только мрачные, в чёрно-белом цвете.

Дочка рассказывала, как провела день, и меня спрашивала, куда ходили, но я отмалчивалась. Тогда Варечка и оговорилась про разбитое стекло, про подвижный снежок на полу и про зашипевших кошек. Тут же пальчиками коснулась рта, виновато опустила глаза, умоляя не ругать её за то, что рассказала чужой секрет. Секрет тёти Зины, кого же еще. Сердце кольнуло тревогой. Я со вздохом прижала родную к себе крепко-крепко, поцеловала в лоб и, пообещав не ругать, запела колыбельную. Дочка заснула, а мне не спалось – не давала покоя растущая тревога. И кошки вели себя странно: фыркали, принюхивались и шипели.

На дежурство вместо ребят я напросилась сама: спать не могла.

Я мерила шагами коридор, когда подбежали кошки и, глянув в глаза пронизывающим, ошалелым взором, мявкнули и пулей рванули в темноту.

Резкое шипение уложило на колени: от этого звука заныли кости, в ушах точно работал бур, но я ползла, что-то кричала. Все мысли только о дочери. Помню, как невыносимо бело оказалось в спальне. Как жужжали, корёжась, стены. Как переливался свет, гипнотизируя.

Лицо Зинаиды Михайловы покрылось чем-то вроде белой коросты, и голова стала похожа на огромное осиное гнездо. Она, явно ничего не видя, расставив руки в стороны, покачиваясь, направлялась к стене.

Булькающий звук, хрип и низкое дребезжание, похожее на злобный смех. Я схватила дрожащую Варю, леденея от ужаса.

Возня. Шум. Чьи-то крики, чьи-то руки. Женщина шагнула в стену, и её с жадностью поглотили.

Женька пытался оттащить женщину, но его руки мгновенно втянуло в стену… Сотни улыбающихся лиц со стены смотрели пустыми глазами. Я ахнула: среди них был мой Лёшка! И завопила...

Но и сбоку продолжали кричать от ужаса и боли. Петька-то подоспел на помощь другу. Но что он мог сделать? А Женька орал и уходил в стену.

Герман кричал бежать и заблокировал входную дверь спальни шкафчиком для одежды. Помню, как пол раскалился, став магниево-белым, помню, как побежала к двери, прижимая к груди дочку, шепча: «Только не смотри, милая, не смотри!» Лёшку она не должна видеть!!

По щекам слёзы, жаркие, в груди сбитое дыхание. Видела лишь спину Германа. Бесконечный коридор, такой спасительно тёмный; где-то впереди отчётливо шипели кошки. И я всё бегу, пока не падаю, от грохота, скрежета, крошащего зубы и кости. Варюша кричит...

… Пришла в себя, чихая, отпихивая в сторону кошку, напуганную, покрытую побелкой и пылью. Это её хвост юркнул у меня под носом. Варюша настойчиво пытается её поймать, зовя Муркой, но кошка упирается.

В углу лестничной площадки сидит Петя, с зажженной спичкой в руках и ухмыляется. Шея и лицо мальчишки, даже в тусклом освещении, в синяках. На ноге явно рваная рана с торчащим из неё осколком стекла. Отрешённый взгляд в никуда. Но рядом маленькая канистра с водой, обнимаемая второй рукой Пети, точно сокровище. На коленях – раскрытая коробка со спичками.

В голове звон. Во рту сгусток крови, и десну дёргает от выпавшего зуба. Варя гладит кошку Мурку. Я вытаскиваю осколок из раны мальчишки, а он всё так же жутко улыбается, без единого хрипа и стона. Промыв, перевязываю рану, используя его же длинную футболку. От вида крови подташнивает, но больше пугает отсутствие антибиотиков. Жадно пью воду, наливаю в крышечку на пару глотков Варе. Это только, кажется, что канистра большая и воды хватит надолго. Уж лучше обезопасить себя и расходовать воду экономно.

Петя молчит. Я вздыхаю, решившись уйти на разведку. Кошка мирно посапывает на коленях у дочки. Мы пока… в безопасности?

Нашла Германа этажом ниже. Он лежал в коридоре, подле – небольшая сумка, ниже лестничный пролёт обрывался стеной, искрящейся белым.

- Очнись, очнись же!

Хлопала мужчину по щекам, пока не пришёл в себя. Вскочил, как ошпаренный, осмотрелся, панически засучивая рукав свитера и облегчённо вздыхая. Прибор на месте.

Герман тоже плохо помнил, как сюда попал, но в его сумке нашлась рукописная карта Пети, а также сухой паёк: вяленое мясо, консервы и несколько плиток шоколада. И щедрый запас свечей, несколько зажигалок, маленькие пакетики с соком.

Герман сделал запас втихаря, а мы всё это время голодали. На мой укоряющий взгляд мужчина только пожал плечами, явно не испытывая ни чувства вины, ни сожалений.

Затем Герман повозился с прибором, поджал губы, когда вместе с зелёной точкой стала проступать красная, – и кивнул: нужно двигаться. Ремень сумки через плечо, разломил шоколад на части, поделился со мной.

Варя с кошкой на руках ждала меня на ступеньках. Волосы прилипли к потному лбу. Испуганные глаза вытаращены… На все вопросы только сильнее закусывала губу и качала головой, тихонько приговаривая: «Не надо, мамочка, не ходи туда…» Я бы послушала дочь, но Герман, со свечой, целеустремлённо поднялся первым – видимо, за канистрой.

Петя лежал лицом в луже смердящей чёрной блевотины. По волосам и шее расползались белые щупальца, напомнив труп в дверях ТЦ. Разом бросило в жар и холод. Увидела рядом стекло из раны. Всё в белесой изморози.

Канистра чуть в стороне от тела – только руку протянуть.

Вдруг Герман так глянул, что думала – попросит об одолжении, но он лишь глубоко вздохнул и отдал мне свечу. Петя дёрнулся, едва ладонь Германа коснулась ручки канистры. Мои руки задрожали, пламя заколебалось. С тихим шорохом парнишка стал приподниматься на руках; нескладно, как резиновая кукла, зашевелился, намереваясь ползти.

Герман замер на месте, поглядывая на меня, – и я швырнула свечу в сторону. Тело как выстрелило, взлетев над полом, – и спружинило в сторону упавшего предмета. Мой крик тугим комом застрял в горле. Вместо лица мальчишки – сплошная белая опухоль, слепленное шариками осиное гнездо, вздымающееся и опадающее. В затухающем пламени свечи я увидела жест Германа: беги! И побежала на лестницу, за мной – тяжёлые шаги Германа, за ними – едва слышное неторопливое шуршание. Оно преследовало нас.

Кошка вырвалась из рук Варюши и побежала наверх. Дочку я подняла, как пушинку. Не чувствуя ног, неслась, перескакивая ступеньки. В ушах грохотал пульс, пот стекал со лба, обжигая глаза.

Остановились, когда очередной пролёт лестницы закончился тупиком. Герман и я тяжело дышали, руки Варюши удавкой вцепились в мою шею. Она, зажмурившись, что-то бессвязно лепетала. Ноги горели огнем, как и бок, а лёгкие просто пылали. Хотелось упасть на ступеньки и лежать так вечно, но всё, что я сделала, это присела. Варюша хныкала, оглядываясь по сторонам, разыскивая кошку. И мне пришлось прикрикнуть на неё.

Герман чуть ли не за шкирку приподнял меня, велев двигаться дальше. Когда приказ не помог, обнадёжил, что нам надо ещё несколько дней продержаться. Но я, не поднимаясь, потребовала рассказать всё или убираться прочь. Сама не знаю, что на меня нашло, скорее всего – усталость обездвижила.

Он вздохнул, прислушался – и рассказал: до выхода на пенсию служил он во вневедомственной службе контроля и изучения паранормальных явлений. Там-то и получил инновационный прибор, своеобразный маячок на случай ЧП. Объяснил: маяк будет работать в течение месяца, даже если вся техника выйдет из строя. В теории сигнал отследят и найдут владельца.

- В СКИПЕ (аббревиатура агентства) никогда своих не бросают, - грустно усмехнулся Герман. Даже пошутил, что теперь за разглашение информации ему следует меня ликвидировать.

Я кивнула и нашла в себе силы подняться. На фоне диких событий рассказ не удивил, а выглядел более чем реальным.

Мы спустились этажом ниже. Темно – значит, временно безопасно. Но в пути за каждым поворотом, в каждой комнате находили сюрприз за сюрпризом… Очередная дыра в стене приводила как в пустые квартиры, так и в торговые ряды магазинов, где, кроме безликих манекенов и модных тряпок, ничего полезного нет. За снежно-белыми окнами рассмотреть ничего не удавалось, а открывать их слишком опасно и страшно.

Вскоре наш запас свечей сократился вдвое. Нужно остановиться, вот только где?

Перекусили на очередной развилке. Варвара дремала у меня на руках. Я так сильно устала, что колени дрожали, а в глаза будто песка насыпали. За дырой в стене был лифт, дальше – двери квартир.

Возвращаться назад, в помещения торгового центра, нет сил, и мы попытали удачу здесь. Герман выломал квартирную дверь, и мы попали в обитель пенсионеров, с мебелью советских времён, покрытой пылью, с фотографиями на комоде, с кружевными скатертями на столиках и на телевизоре. Сами же хозяева однушки почили в вечном сне, взявшись за руки. На коврике лежали пустая баночка из-под снотворного и стакан. В закрытом графине ещё оставалась вода. Понюхала, попробовала – чистая.

Удивительно, но трупного запаха нет, только пыль и лёгкий дух аммиака. Варюшу я сразу завела на кухню, уложила на чахлый диванчик. Герман же поставил выломанную дверь на место и заблокировал её трельяжем.

В ванной в трубах вместо воды гуденье и свист. В стационарном телефоне мёртвая тишина. Удивительно, но газовая плита работала, и мы сварили кашу быстрого приготовления. В шкафчиках чай с сахаром и початая бутылка коньяка. Тёплое питьё с долей коньяка согрело, как ватное одеяло. Ком в груди рассосался, тревога ушла, всё тело накрыло одуряющее облегчение.

Во сне приходил Лёшка. Он злобно кривился и вёл себя совсем не так, как в жизни. Проснулась с полным мочевым пузырём и неприятным вкусом во рту. Свеча в банке на полу превратилась в огарок и еле тлела... По позвоночнику прошёлся холодок, я обернулась. Герман спал у окна. Варюша едва слышно посапывала на диване. Всё вроде спокойно. Но почему сильно печёт затылок, как будто кто-то смотрит?

В углу белело кое-что постороннее, чего раньше не было. Некое вздутие наподобие шарика.

На цыпочках прокралась к Герману, разбудила. Он чертыхнулся тихо, но больше не издал ни звука, встал, схватил сумку. Варю же взяла на руки я, зажав ей рот ладонью. Крадучись выбрались в узкий коридор. От аммиачной вони запершило в носу. Герман щёлкнул зажигалкой. Мы замерли: на стенах – клочья облезших обоев, свисавшие до пола. А вздутых белых шаров – как на кухне, так много, что страшно повернуться. Вдруг ненароком заденешь – и, наверное, сразу кирдык…

Герман молчком передал мне сумку и отодвинул трельяж от двери. Зажигалка не понадобилась, ибо белый цвет отсвечивал, неспешно ползя разлитыми чернилами по стенам, потолку, полу.

Выбежали из квартиры под сухой взрыв шуршащего «пенопласта», оставляя за собой резкую вонь аммиака и круговерть мелких шариков.

Он ожидал нас в коридоре – мой Лёшка! Точнее – белая фигурка с его лицом, в рост человека. Варя захныкала, завизжала. Он заступил нам дорогу, а по белому потолку что-то скреблось. И вдруг, как сквозь плёнку-мембрану, изрыгнуло Петю – то, во что он превратился, со своим осиным гнездом вместо лица и по-молочному белым телом.

Куда же нам бежать? Что же делать?!

- Давай! - подтолкнул вперёд Герман и замахнулся на пародию моего мужа сумкой. Ударил - и сумка отлетела в сторону с частью плеча псевдо-Лёшки. Всё-таки они мягкие, как из пластилина.

Я чудом увернулась от «Пети», спикировавшего с потолка. Варя от ужаса билась в моих руках, сорвав голос от крика.

Герман вовремя подтолкнул. Мы поползли под набухшим шаром, грозящим исторгнуть ещё одну пародию на человека.

А Герман – зашипел от боли. Оглянулась. «Петька» клещом вцепился в его ноги, давя их руками, как заправский питон. Всё, что я смогла придумать, – это вырвать из сумки зажигалку и бутылку водки, плеснуть на «Петю» и подпалить. Вспышка, визг, отвратительный запах – и «Петя» вертлявой змеюкой уполз к стенам. Герман, стянув свитер, сбивал пламя с горящих джинсов.

А дальше очередной коридор и бег без оглядки в поисках безопасности и темноты.

Больше в комнатах не спали, дремали поочерёдно на лестничных площадках или в коридорах.

Ноги Германа покрылись волдырями от ожогов, кожа натянулась, и от боли он так часто сжимал зубы, что они стали крошиться. Вообще, не знаю, как он смог бежать с такой травмой.

Еды очень мало, как и воды. Герман выглядел плохо, его тошнило и лихорадило. Гнойники на ногах вскоре взорвались белой плесенью, быстро и жадно облеплявшей кожу.

- Сейчас бы снотворное или пистолет. Не хочу превратиться в одну из тварей… - рычал он от боли.

Утешать, обнадёживать мужчину бесполезно, я молчала и слушала, а внутри всё горько сжималось и выло.

Вскоре Герман мог только ползти и всё чаще срывающимся голосом умолял найти ему что-нибудь острое.

Скрепя сердце, я принесла ему осколок зеркала, проклиная все эти словно клонированные отделы с бесполезными шмотками и бижутерией. Герман криво улыбнулся, разом похудевший и постаревший, затем отдал мне прибор и наказал только одно: спастись.

Оставлять его невыносимо тяжело, но я это сделала.

… От голода кружилась голова, я кормила крохотными кусочками Варюшу. Воды уже нет, и мы по глотку из трубочки пили яблочный сок с мякотью.

Неожиданно к нам прибилась кошка Мурка: худющая, шипящая, с диким взглядом, но живая. А Варя радовалась её появлению и втихаря делилась с ней сухариками.

Я же, когда дочка спала, гнала кошку прочь, но она не уходила, наглая морда. Ох, наглая.

Утешало, что зелёный огонёк на приборчике разгорался всё ярче.

Как-то Мурка принесла птичку, маленькую жёлтую канарейку. Выпустила из пасти тушку и самодовольно смотрела на меня: мол, угощайся, я не против. А Варька грозила ей пальцем, ругала и плакала, прижимаясь ко мне: «Мамочка, так птичку жалко…»

Ой, ёлки, туго же я от голода соображаю. Откуда здесь может быть птица? Конечно же, из зоомагазина. Я внимательно смотрела на сытую умывающуюся лапой кошку и, как в бреду, приговаривала: «Мурка, Мурка, выведи нас туда, где есть пища». Мурка и вывела – точнее, мы за ней пошли.

Пришлось неимоверно долго ползти в местах, где потолок почти соприкоснулся с полом, да петлять в коридорах, щемиться в узких дырах в стенах, воняющих аммиаком и гнилью.

Там действительно нашёлся отдел с зоотоварами. Рассыпанный на полу корм я жрала горстями, и Варюша, распробовав, лопала, не брезговала.

Жаль, в аквариумах вода заплесневела, и вся рыба плавала кверху брюхом. Птичья клетка открыта настежь, вторая клетка тоже, на полу – обглоданные кости и яркие перья. Мурка поохотилась на славу.

В крохотной каморке, за стеллажами с товарами, прятались стол, электрочайник и практически пустой кулер с водой. А электрочайник, к нашей радости, полон! Вот и не говорите мне, что не бывает чудес на свете.

Кошка улеглась у кассы, мы с Варькой – в подсобке. Наконец-то напившись и наевшись, от сытости на ногах стоять не могли, задремали.

… Гул давил уши, ныли кости, стучали зубы, из носа капала кровь – и казалось, что от запаха аммиака мы задохнёмся. Белый свет окружал со всех сторон, ослепляя. Глаза слезились, сердце бухало в груди. Стены сдвигались. Пол объяли белые язычки пламени.

Варюша, крича, залезла на стол. Я сиганула за ней, в панике щурясь и пытаясь схватить дочку, чтобы взять на руки.

- Мамочка, где Мурка, мамочка? Мурочка…

Варюша, прикрыв ладошкой глаза, выла в истерике.

- Тише! Успокойся...

Пришлось встряхнуть дочку, чтобы привести в чувство. Она затихла, чтобы снова тут же захныкать.

Выскочила из подсобки – и обомлела. На стенах шары, огромные, вспучивающиеся от толчков изнутри. Нет... Нет. Нет!.. Снова вижу в одном шаре натянутое лицо Лёши, затем Зинаиды Михайловны, Пети и вот уже Германа.

Слюна вязкая, не сглатывается, а сердце колотится, собираясь вот-вот из груди выпрыгнуть.

Мы ползли по полу и всё равно застряли. Шар лопнул, освобождая в вихре «снежных» шариков белое тело с обезличенным лицом, безглазое, с одним только раскрытым ртом, в котором шевелилось что-то такое белесое, острое, изогнутое… Мерзость.

Никогда не молилась Богу, а сейчас прошептала: «Боже, помоги… Спаси дочку!»

Толкаю Варю вперёд. Дальше маячит открытая дверь. Там, к моему ужасу, тоже бело, там шуршит падающий псевдо-снег. Внутри меня зреет истерический крик, волосы вздыбились. И крик вырывается, когда «оно» хватает меня за ногу.

Отбиваюсь изо всех сил, лягаю существо. Удаётся достать, но теряю сапог. В него намертво вцепились белые гибкие пальцы. Как же холоден пол – через носок. Вовремя пригибаюсь, потолок снижается, и лампа задевает спину. Ещё один шар взрывается. Ещё одно тело со знакомым лицом прислушивается к звукам, ищет нас.

Варюша ползёт к выходу. Я, распластавшись, – следом.

В коридоре практически всё в мелких белых шариках. Стены, потолок. Только пол обычный, всё ещё видна плитка. Шарики шуршат и шевелятся. Звук играет на нервах, проникает под кожу болезненным зудом... Прикусила язык, лишь бы не кричать. Оборачиваюсь – фигуры стоят. В ожидании? Не решаюсь закрыть дверь.

Наконец поднимаемся на ноги. Белый коридор бесконечен. Куда идти – непонятно. Тёмных безопасных мест, дыр в стене, как и поворотов, нет.

Незаметно на полу всё чаще появляются белые крупинки, как очаги чужеродного заражения. С каждым пройденным метром их всё больше, и это настораживает. Не в ловушку ли идём? Но возвращаться поздно.

По тихому поскребыванию да шуршанию позади знаю: нас преследуют.

Стараюсь идти быстрее, но впереди коридор сужается, потолок нависает белыми наростами «снежных» шариков, стены всё толще, всё плотнее, облепленные теми же шариками.

Гудение – и белый свет бьёт из всех щелей, одуряюще-яркий. Пол дрожит под ногами. Стены шуршат. Впереди – тупик. Почти. Пространство узкое, наверное, и Варюша не пролезет. Но другого выхода нет.

Когда снимаю прибор с запястья, лампочка-глаз обнадёживающе ярко вспыхивает зелёным. Глажу Варюшу по волосам, в слезах объясняю дочке, что она должна ползти в проход – и ползти, пока не обнаружит тёмное место.

От моих слов глаза Варюши в панике расширяются. Она умоляет:

- Мамочка, не надо, не хочу туда одна, мамочка….

Худенькие плечики дочки сотрясаются от рыданий. Я сглатываю ком в горле и настаиваю:

- Варя, послушай, ты должна, ради меня, родная.…

Обматываю её тоненькое запястье ремешком прибора. Она с молчаливым укором оглядывается, начиная путь, но ползёт дальше.

Я вздыхаю. Дышать трудно от запаха аммиака. Лежу на полу. Стены сжимаются словно нарочито медленно. Сзади что-то шуршит, приближаясь. Стискиваю кулаки и зубы, ибо буду биться до последнего. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть.…Готова ударить – и вижу Мурку. Глаза кошки вытаращены, шёрстка дыбом. Проносится метеором прямо по моему телу, а затем скрывается в проёме, куда ушла Варюша. Не хочу знать, что напугало кошку. Чёрт, челюсти от страха свело, инстинктивно начинаю ползти вперёд: вдруг всё же протиснусь?

Кашляю, из ноздрей капает кровь. Чувствую в волосах копошение. Пол сквозь одежду жжёт холодом кожу. Пальцев на руках не чувствую: содрала ногти, срывая с пути шапки живого пенопласта. «Ну же, ещё чуть-чуть, - уговариваю себя. - Ещё чуть-чуть подтянись, девочка, давай, ты сможешь». Застреваю.

Сзади что-то хватает меня за ноги, резко тянет назад. Слишком узко, чтобы ударить. Все попытки извернуться тоже ни к чему не приводят.

От удара головой перед глазами мельтешат точки. Тошнит.

… Его пасть идеально круглая, внутри беззвучно движутся серебристо-белые лезвия. Толстые и тонкие вперемешку. Смотрю до боли в глазах, до спазмов рыданий, до ора. Пасть на лице Германа. Моргаю – пасть уже на лице моего мужа. Смыкается, растягивается, всасывая обе мои ноги по колено, перемалывая в фарш вместе с костями, мышцами и сухожилиями. Срываю голос до хрипоты, горячая моча пропитывает джинсы. Боль взрывает мозг испепеляющим жаром крематория.

И, кажется, слышу на периферии сознания всхлипывания Варечки, мужские голоса и неимоверно радостное мурлыканье кошки. И оттого, наверное, верится: Бог услышал мои мольбы. Отчаянно надеюсь – мою дочку спасли.

Психоз

Снова Косте снится этот невыносимый, кошмарный сон.

Тишина. Глухая ночь. Рассеянный тусклый свет редких фонарей с обочины дороги высвечивает асфальт в потёках растаявшего снега. На встречной незнакомой полосе, куда он вынужденно свернул - пусто, ни одной машины.

Он за рулём красной фуры. На соседнем сиденье большой термос с кофе, порожняя банка от энергетика, надкушенный батончик сникерса, пластинка таблеток с кофеином, туба витамина "C" с глюкозой. Всё нужное под рукой, чтобы не спать. А ехать ему ещё очень долго.

С каждым часом тишина и совершенно безлюдная дорога всё сильнее угнетают, и Костя включает радио, чтобы отвлечься. Из приёмника, к досаде, на всех каналах раздаётся глухое шипение, которое вдруг сменяется шёпотом, в котором различаются слова.

"Не спишь?" И снова шипящие помехи. Неужто ему показалось? Костя вздрагивает, но чувство, что из радио обращались к нему, остаётся.

В салоне странным образом холодает. С правой стороны словно задувает арктический ветер. Шипящий звук помех становится громче.

Костя спешно выключает радио, но кнопка заедает, и вдруг еле слышный шепот возвращается зловещим предупреждением:

- Я жду, когда ты заснёшь!

Пульс Кости ускоряется, по коже бегут мурашки. Наконец, шипящее радио смолкает. «Какая-то чертовщина творится, не иначе? Или всё в моей голове?» - сомневается Костя, глубоко вздыхая, чтобы успокоиться.

На наручных часах, подарке молодой жены, половина третьего ночи. Дорога впереди – тёмное пятно. Костя чувствует, как слипаются от недосыпа глаза. В них словно ветром набило песка. Проклятье. Всему виной – долгий простой на границе. Из-за наводнения дорогу заблокировал почти настоящий сель. Теперь график сместился, и Костя вторые сутки ехал без сна, и вот – снова вынужденный объезд.

Он свернул, следуя навигатору, чтобы снова не потерять время. Мельком заметил, что тот вдруг отключился именно перед поворотом.
На душе стало тягостно. Он вздохнул, понимая, что если не успеет приехать вовремя, то не заплатят премиальных. А у них с женой на шее прожорливая ипотека и маленькая Вера.

Дальше Костя едет в гнетущей тишине, зевая и всё больше теряя чувство времени. Его сильно клонит в сон. А впереди дороги, как чёрт из табакерки, появляется густой туман. Какого лешего? Ведь секунду назад его не было. Костя снижает скорость. За лобовым стеклом словно разливается густое молоко.

Кабину наполняет тошнотворный запах. Костя моргает – тумана впереди как не было. Запах тоже исчезает. Косте становится не по себе. «Наверное, так сходят с ума», - думает он, качая головой, чтобы прийти в чувство.

Вдруг по приборной панели побежал маленький чёрный паук, затем с зеркала спустились ещё несколько.

Костя зажмуривается. Что, на хрен, творится?!

Пауки отказываются исчезать. Теперь они на руле.

«Это недосып», - цепляется он за мысль, как за спасательный круг. И убеждает себя, что ему надо срочно выпить кофе. От недостатка сна ведь бывают галлюцинации?

Не отводя взгляда от дороги, Костя левой рукой тянется к соседнему креслу, за термосом, но странным образом ничего не находит. И тут пальцы Кости неожиданно цепляются за что-то липкое и сухое, похожее на ватный шарик от одуванчика. Оно шевелится, и Костя резко отдёргивает руку и поворачивает голову.

На сиденье напротив расположился мужчина в тёмном пальто, в комках не то пыли, не то ваты. Весь его облик то слегка рябил, как помехи в телевизоре, то снова становился чёток и ясен.

У незнакомца худое, костистое лицо. Мужчина ловит взгляд Кости и усмехается. Затем нарочно шёпотом напевает тем же голосом из радио.

- Мы теперь вдвоём всегда будем не разлей вода. Да, да, да! - в его зловещем голосе звучит торжество.

- Что за херня?! - выдавливает из онемевшей гортани Костя. Получается тихо и визгливо.

Попутчик поднимает руку, будто собираясь протянуть ее для дружеского рукопожатия. Длинный рукав его свободного пальто оказывается пуст, словно у чёртового фокусника. А там, внутри, где должна быть кисть, блестит и извивается толстая и густая паутина. Мужчина щерит кривые зубы в некрасивой улыбке и шепчет:

- Ах, как же долго здесь никого не было. Я рад, что мы встретились, Костя. Накормишь меня?

- Что? - вышло шипением сквозь зубы, кровь в венах заледенела. Костя, моргнул, затем зажмурился, но незнакомец и не думал исчезать.

Костя неожиданно заметил, как изо рта при дыханье вырвалось облачко пара. Впереди на дороге был мост, и неожиданно показался свет фар.

Внезапно руль со всех сторон облепили чёрные жирные пауки и полезли ему на руки.

Костя заорал, стряхивая их на колени, но пауков становилось все больше и больше. Мохнатые твари упали с потолка ему на лицо, заползли в уши, залепили глаза.

Громкого предупреждающего сигнала встречной машины Костя не услышал. Он кричал и кричал, а рядом с ним кто-то гадко, нетерпеливо посмеивался.

Костя с воплем проснулся посреди ночи, в темноте, хотя помнил, что точно оставлял свет включённым.

Затем он некоторое время лежал, тяжело дыша, чувствуя, как высыхает на лице плёнка пота. Простыня, наволочка тоже были неприятно влажными. На дисплее смартфона, находившегося рядом с подушкой, высветилось время: половина третьего ночи.

Кошмар на этой неделе стал ему сниться чаще. Не помогали ни антидепрессанты, ни снотворное, дозу которого Костя втайне от врача увеличивал. Оно всё равно на него практически не действовало.

Костя в последнее время спал от силы часа четыре.

«Сука, от хронического недосыпа работать на стройке стало невыносимо». И сейчас он всё равно не заснёт. Подумал с досадой и встал.

Выключатель на стене подвальной комнаты хостела, возле его узкой койки, заедал, и приходилось щёлкать им несколько раз, чтобы включить свет.

Узкое окошко пряталось у самого потолка и практически не пропускало свет с улицы, а ночью из-за такого расположения от него тоже толку не было.

Днём, в редкий выходной, Костя тоже включал свет, ибо от темноты, после дорожной аварии сдавали нервы. Ему казалось, что в ней словно что-то скрывалось и наблюдало за ним. А ещё следило из тёмных углов.

Стоило Косте прислушаться, и в полной тишине можно было различить едва слышный шёпот того попутчика из кошмара. Поэтому он постоянно включал телевизор, чтобы заглушить треклятую тишину.

Ночью ему становилось хуже всего, и прежде с проблемой помогало снотворное.

Повозившись с выключателем, Костя натянул тонкий свитер и треники, обулся в шлепанцы и снял с кровати влажное бельё, свернув в компактный узел. Засунул телефон в карман треников и с узлом белья в руках вышел из комнаты.

Костя проживал в бюджетном хостеле "Как дома" два месяца. Из плюсов было, что жильё и обед на стройобъекте оплачивал наниматель. Остальное зависело от собственного отношения.

Костя считал, что ко всему можно привыкнуть и приспособиться. Ему ведь из безысходности действительно была нужна постоянная работа и хорошая зарплата, чтобы и на алименты, и на половину ипотеки за общую с женой квартиру хватило.

Пахать, конечно, приходилось на стройке практически сутками и с редким выходным. Без соцпакета, и деньги Костя получал в конверте. Зато начальству всё равно, что у тебя диагноз – параноидальная шизофрения.

Главное, что сейчас у него на дорогих таблетках держалась стабильная ремиссия.

После аварии Костя так и не пришёл в себя. Конкретно пошатнулась психика: чудилось всякое. Поэтому с перевозками пришлось завязать. А ещё от выписанных таблеток на реальность стал реагировать как робот: тупо и равнодушно.

Самочувствие, увы, с ними особо не улучшалось. Ремиссии чередовались с приступами галлюцинаций. И дела у Кости шли откровенно плохо. Подработки грузчиком по деньгам и близко не стояли с былым доходом на перевозках.

Со временем недовольство жены росло, терпение иссякало, и её последней каплей стало увидеть на кухне дрожащего мужа, забившегося в угол, закрывшего ладонями уши, со слезами в вытаращенных от страха глазах. Тогда она впервые на памяти Кости сорвалась, закричала и вызвала скорую, а в процессе лечения подала на развод.

Костя жену и дочку крепко любил, поэтому без всяких препирательств, как выписался из психушки, собрал вещи и съехал.

С работой на стройобъекте, как и с делом в суде после аварии, подсобил хороший адвокат, родной брат жены. А ещё он помог избежать заточения в психушке. Там во время пребывания Кости произошёл очень скверный инцидент. В пожаре погибли санитар и пациенты. Костю вытащили. А врачей обвинили в халатности, и на этом сразу сыграл адвокат. Его стараниями Костю перевели в больницу, а потом и импортные лекарства помогли добиться ремиссии. Только их брак с женой, увы, никакими усилиями не удалось спасти.

До прачечной на подвальном этаже приходилось идти через длинный коридор, который ночью автоматически освещался тусклым желтоватым светом.

Обычно в четыре утра в хостеле было всегда пусто и тихо.

Поэтому Костя включал фонарик на смартфоне, так ему было спокойней.

В прачечной он загрузил бельё в машину, засыпал дешёвого порошка "Сорти", включённого в стоимость проживания. Затем выбрал режим стирки и, активировав его, направился на кухню.

Она располагалась дальше по коридору, за душевыми и туалетом. За ними в хостеле находились несколько ещё более дешевых, чем его жильё, общих гостевых комнат. В них сплочённо жили таджики, приехавшие на заработки.

На крохотной кухне окон нет. Обстановка включала в себя простенькие пластиковые шкафчики, раковину, плиту и сушилку для посуды. Ещё у стены примостился стол с потрескавшейся клеёнкой да под ним пара неудобных табуреток. Посудой и столовыми приборами здесь можно было пользоваться свободно.

Он поставил на плиту чайник, насыпал в большую чашку пару ложек дешёвого растворимого кофе, добавил сахара – и, дожидаясь пока тот закипит, смотрел на смартфоне фотографии кудрявой, как жена, маленькой Веры. Кажется, сейчас только ради неё он вообще жил и боролся.

Наконец чайник закипел. Костя заварил кофе, размешал. Ни с того ни с сего заморгал свет. А потом вообще потух.

По ногам неприятно дохнуло сквозняком. Запахло паленым волосом и чем-то протухшим.

На затылке Кости медленно зашевелились волосы.

Ему казалось, что темнота вокруг уплотнилась, и она будто бы сдавливала Костю со всех сторон. Стало душно и тяжело дышать.

Он лихорадочно активировал фонарь на телефоне. Выдохнул. Схватил чашку, крепко сжав ручку. Заметил, что пальцы дрожат.

Свет резко включился снова. Косте сразу полегчало, но, чтобы вернуться к себе в комнату, нужно снова пройти едва освещённый коридор. От этой мысли у него зачастил пульс. «А ну-ка, соберись, мужик! Брось паниковать!» - настраивал себя Костя, затем сделал пару глубоких вдохов.
И всё равно его взгляд то и дело возвращался к углам кухни, к распахнутой двери в коридор, словно там терпеливо затаился и ждал его шептун из кошмара.

«Сука», - процедил Костя сквозь зубы и качнув годовой. Затем резко, едва не расплескав кофе, поднялся и направился к двери.

Колени во время ходьбы противно дрожали, и, преодолевая коридор, он весь взмок от холодного пота. Стоило посмотреть вбок, как по дешёвому ламинату поползли мелкие чёрные пауки.

В комнате, только закрыл дверь, – стало полегче. Аппетита не было, но Костя заставил себя плотно поесть. А ещё выпить таблетку адаптола, иначе вообще не сможет работать.

Переполненный желудок мужчины отвергал сладкий дешёвый кофе, но и его пришлось пить через силу. Иначе как ещё было взбодриться?

Закончив с завтраком, Костя собрал сумку в дорогу, затем посмотрел на время, отметив, что заданная стирка уже закончилась. С опаской перевёл взгляд на дверь. Мысль прогуляться по тёмному коридору до прачечной вызывала сильный внутренний дискомфорт. Он просто не мог заставить себя сейчас туда пойти.

Поэтому Костя решил ещё посидеть в безопасной ярко-освещённой комнате до шести часов утра, когда проснуться шумные таджики из соседних номеров и неприятная тишина на подвальном этаже исчезнет. А ещё, главное, в шесть утра в коридоре автоматически включиться нормальное дневное освещение. Тогда пауки и шептун исчезнут.

Чтобы скоротать время, он запустил на телефоне ютуб и вставил в уши наушники.

В семь утра Костя стоял за воротами хостела. С минуты на минуту должен приехать автобус. Кофейная бодрость быстро таяла под воздействием погоды. Начал моросить снег с дождём.

Его забирали последним, поэтому и место в салоне доставалось либо в самом конце, либо рядом с водителем. Сегодня оно было в конце, в самой жаркой и тёмной части автобуса, где и без того пахло амбре из сигаретного дыма, копчёной колбасы с чесноком.

Угрюмые мужики разных возрастов предпочитали сорок минут поездки проводить молча и большей частью дремать. Их имена, как и лица, было невозможно запомнить, ибо они часто увольнялись. По слухам, начальство сильно недоплачивало, если отказывались от переработки. А ещё при жёстком графике многим трудно было работать практически без выходных. Как хорошо, что Костя был не из привередливых.

Он тоже бы подремал, но опасался кошмарных снов и собственных испуганных криков после оных. Потом бы обязательно пошли слухи, а с ними и проблемы.

Сегодня, как назло, водитель, широкоплечий и крепко сбитый детина лет пятидесяти, из-за неисправности не включал ни радио, ни освещение в автобусе.

Тишина в салоне медленно начинала давить на психику Кости. Она словно ждала, чтобы он начал к ней прислушиваться. И это навязчивое желание стремительно росло.

Вскоре Косте казалось, что вот-вот в тишине салона возникнет ненавистный шёпот и медленно, по слогам позовёт его по имени, как было тогда, перед аварией в фуре, как часто раздавалось ночью дома, в квартире, когда он лежал на кровати с женой.

Шёпот всегда приходил в тишине.

От собственных опасений его ладони быстро вспотели. Костя зажмурился, покачал головой, отгоняя навязчивые мысли. Затем решительно воспользовался бодрым плейлистом на смартфоне и вопреки этому всё равно задремал.

- Подъём! - грохочущий мужской голос прозвучал над самым ухом.

- А? - дёрнулся Костя и проснулся, рассеянно озираясь и вглядываясь в гладко выбритое лицо разбудившего.

- Приехали! - добавил водитель и отошёл.

Смартфон ему пришлось поднимать с пола, а проводные наушники каким-то образом выскочили из ушей и оказались там же.

После краткого сна Костя чувствовал себя совсем разбитым. Шея замлела, голова была тяжелой, а ещё не покидало чувство гадливости. Чесалось лицо, и он будто выпачкал ладони в вязкой, липкой паутине.

Он вытер руки о джинсы, затем помассировал пальцами лицо, смахивая с висков что-то сухое и липкое. А когда потом посмотрел на ладони, то сердце ёкнуло и замерло. К пальцам и правда прилипли тонкие, едва заметные нити паутины.

Костя схватил свои вещи и пулей выбежал из автобуса.

Снаружи холод и снежная морось взбодрили. Все торопливо шли к стройобъекту. Лишь он один стоял и жадно дышал, приходя в себя.

На стройке Костя через день то укладывал плитку, то штукатурил стены. Работа плиточником на коленях за долгую смену отнимала у него все силы. Колени после распухали и ныли – и раньше, ещё после колледжа, он её ненавидел.

Поэтому, отмаявшись пару лет, Костя позднее не раз менял виды деятельности. А женившись, переквалифицировался, обучившись вождению «C» класса, чтобы заняться перевозками на фуре.

Сейчас, оказавшись после аварии в безвыходной ситуации, с ненавистной прежде работой Костя смирился. Как и с тем, что теперь после особо напряжённого дня так нестерпимо ныли колени, что он был вынужден принимать обезболивающее.

На стройобъекте, будущем элитном санатории, целый день стоял громкий шум – единственный весомый плюс, как считал Костя. А день после обеда, считай, пролетал молниеносно. Но сегодня, как назло, всё шло не по плану.

От недосыпа у него крепко болела голова, не помогли две таблетки анальгина.

А от адаптола у Кости и так заметно снижался темп работы. К тому же из-за его совместного действия с анальгином Костю словно обволакивал кисель, а в ушах появлялась вата. Хуже того: шум, гул, грохот постепенно стихали для него одного, и тогда появлялся шёпот. «Костя, КОСТЯ!» - назойливо шипели прямо над ухом. Он вздрагивал, но нарочно смотрел только себе под ноги.

- Эй, ты! Погодин, аллё! – так громыхнул прокуренный голос бригадира, что Костя едва не вскочил.

- Тебе говорю, да. Ты, часом, не заболел? - отнюдь не с заботой спрашивал бригадир, а из явных корыстных побуждений.

Костя на его вопрос, скрипя от досады зубами, качал головой.

- Тогда поторопись! - предупредил бригадир, намекая, что позднее придёт и проверит выполнение должных задач на день.

Но ускориться, как ни старался Костя, не получалось. Оттого ему пришлось пожертвовать обедом и довольствоваться термосом с кофе, взятым с собой.

К вечеру голова у Кости отяжелела, кружилась и гудела церковным набатом. Но зато он успел закончить работу, и бригадиру не к чему было придраться, чтобы отправить – минимум на вынужденный больничный, или сделать выговор, лишая премиальных. Как, по слухам, случилось недавно с водителем погрузчика, заснувшим прямо за рулём. Хорошо, хоть тогда обошлось без несчастного случая. Вспомнил Костя, умываясь, в подвальном санузле санатория по окончании смены. Рядом, внутри одной из будущих комнат на этаже для техперсонала, оборудовали временную раздевалку, и там мужики из бригады после работы, переодеваясь, шумно болтали, смеялись, некоторые курили.

Один лишь Костя долго мыл лицо и руки горячей водой. Его знобило. «Хоть бы не заболеть. Держись, мужик!» - мысленно твердил себе он. Завтра сто процентов будет полегче, придётся штукатурить стены. А там уже и единственный за этот месяц выходной.

Сполоснув мыло с рук, он включил сушилку. Глянул на себя в зеркало, не узнавая в отражении рано поседевшего мужчину, с болезненно худым лицом и глубоко запавшими глазами. Глаза в зеркале лихорадочно блестели. А встречаться с собственным взглядом Косте ещё после аварии стало неприятно.

Высушив руки, он мельком ещё раз посмотрел в зеркало. За спиной клубилась густая чёрная тень. Он испуганно вскрикнул матом и развернулся.

- Ты чего орёшь, а?! Очумел?! - возмутился старожил-электрик, полноватый мужчина лет пятидесяти, тихо подошедший со спины Кости к умывальнику.

Костя буркнул сквозь зубы что-то похожее на извинения и поспешил уйти в общую раздевалку за вещами.

Притихшие от его громкого крика из санузла, переодевающиеся мужики на скамейках долго сверлили его тяжёлыми, любопытными взглядами. Это, в довесок к возникшей тишине в раздевалке, для Кости было невыносимо. И Косте вдруг резко захотелось провалиться сквозь землю или послать всех разом чёрным матом, но он из последних сил сдержался.

В автобусе поломку с радио и светом в салоне так и не устранили. Косте снова, по закону подлости, досталось самое тёмное место позади.
Стоило отъехать от стройобъекта, как возле ушей с наигранной мягкостью зашептали: "Костя, Костенька, КОСТЯ!"

Он весь сжался в комок, засунул в уши наушники, включил музыку, заблокировав шёпот. Едва расслабился, оторвав взгляд от экрана, заметил на полу, у самых ног, шевелящуюся чёрную лужу. Мелкие чёрные пауки внезапно, словно по команде рассыпались по сторонам, бросившись прямо к нему, заползая на джинсы, свитер.

Костя с криком вскочил, стал отряхиваться. Автобус резко затормозил. Пауки исчезли. Мужики в салоне, все как один, смотрели прямо на него. Водитель открыл дверь и холодным приказным тоном, громко отчеканил:

- На выход. Обдолбанных не вожу.

Пришлось Косте забрать сумку и уйти. От пристальных, осуждающих взглядов коллег, смотревших на него как в салоне, так и после из окон, всё тело чесалось.

Вот же... Вляпался, сука, по самое не могу! Теперь доложат начальству. «А дальше?» - визгливо поинтересовался внутренний голос.

- Заткнись, заткнись! - не выдержав, крикнул Костя, благо в пустое шоссе вокруг.

В хостел он добрался около полуночи. Голодный, изнемогающий от усталости и злой. От досадной невезухи хотелось вопить и биться головой о стену, но Костя, скрипя зубами, заставил себя сдержаться. Понимал: стоит дать слабину, сорвётся окончательно. Тогда снова «привет», психушка. И на этот раз уже не будет счастливого возвращения к нормальной жизни.

На кухне он наспех заварил доширак с курицей, пожарил яичницу и нарезал полпалки сыровяленой колбасы. Все быстро жадно умял с остатками зачерствевшего хлеба, вприкуску с последним соленым огурцом из банки. Помыл посуду. И заварил себе термос сладкого чая и вернулся с ним в комнату. Там выпил две таблетки аспирина – проверенное средство от простуды. На десерт были крекеры с луком и сыром. Из продуктов на полках холодильника остался сиротливый пакет гречки.

После ужина накатила сонная дремота. Сейчас бы лечь, накрыться одеялом и крепко заснуть, но он понимал: необходимо помыться.

На стройобъекте вот уже пару недель горячий душ не работал, сломался бойлер. Приходилось мыться дома после работы.

Костя снова стиснул зубы, заставляя себя подняться со стула. Где-то внутри что-то жалобно и болезненно защемило. А на задворках сознания мелькала обдающая холодком мыслишка: что будет, когда твоя сила воли выдохнется?

Он покачал головой, отмахиваясь от неё.

Спал на этот раз, к удивлению, спокойно и без снотворного.

Будильник на смартфоне разбудил в шесть часов утра. Костя встал, потянулся, включил свет и застелил кровать. По стеклу крохотного окошка у потолка царапал ледяной дождь. Из коридора доносились шаги и голоса.

Он знал, что сейчас на кухне будет не протолкнуться, но не мог пропустить завтрак. Пришлось потолкаться среди болтающих на своем родном языке таджиков, чтобы для кофе поставить кипяток в чайнике. Все конфорки на плите, к досаде, были заняты. А как же вкусно пахло пловом с мясом, копчёной колбасой, золотистыми лепешками с сыром.

Костя вздохнул, понимая, что сварить себе гречку он не успеет. Залил кипятком большую чашку кофе, щедро насыпал сахару. Тоскливо посмотрел на рослых таджиков, с аппетитом лопающих плов за крохотным на их фоне столиком. Как-то неудобно было попросить у них хоть одну лепёшку. Костя схватил чашку и собирался было уйти из кухни, как таджик, ростом поменьше, колдующий у плиты, остановил.

- Голодный? - прямо спросил и посмотрел в глаза.

Костя покраснел, сглотнул слюну и неожиданно для себя кивнул.

Его щедро угостили глубокой миской плова, всучили пару лепешек с сыром и посадили рядом за стол, хорошенько потеснившись.

В общем, наелся Костя до отвала, а ещё предстояло с набитым пузом работать. Правда, от домашнего вина он отказался, благо таджики не настаивали. Зато едва ли что понимал из того, о чем они балаболили. Но приятно было, что мужики посматривали на него вполне себе дружески. А вот что он, расслабившись, совершенно запамятовал – так это выпить адаптол.

На сытый желудок, вопреки ледяному дождю и уличной холодрыге, настроение у Кости было приподнятым. Не смущали его ни косые взгляды мужиков из бригады в автобусе, ни вопросительный взгляд самого водителя. Даже предстоящий разговор с начальником по поводу вчерашнего не пугал Костю. Уж он как-нибудь сможет убедить оного, что подобное не повторится.

Блуждая в собственных мыслях, Костя не сразу заметил, что салон автобуса наполовину пустой. Спрашивать – почему так, как-то не хотелось. Но едва он уселся у окошка, как ещё один старожил-сантехник пересел к нему и прояснил картину:

- Вот, знаешь, дела! Вчера в столовке траванулась половина нашей бригады. Начальник рвёт и мечет. Поувальнял с горячей руки завпроизводством и двух поварих. Боюсь, что сегодня запряжет нас всех в ночную смену.

Костя после его слов аж побелел. Расстроился новостью нешуточно и выдавил:

- Надеюсь, в таком случае он заплатит нам по двойному тарифу.

- Это, считаю, причитается с него само собой. А вот ты вчера чего сорвался в неадекват? Диагноз какой имеешь или таки употребляешь?

«Тебе какое собачье дело!» Плюс добавить крепкое словцо. Так хотел было отозваться Костя, но сдержался. Не хватало еще на работе наживать врагов. Поэтому ответил миролюбиво:

- Кто былое помянет. Знаешь такое?

Сантехник крякнул и усмехнулся. Затем протянул руку, представившись Егором Палычем.

Бригадир сегодня заметно нервничал и суетился, часто смоля сигарету. Перед работой он собрал всех приехавших у крыльца, сообщил о чрезвычайной ситуации и сразу обозначил бонус от начальства – двойную премию за переработку. Затем затянулся и растоптал подошвой ботинка окурок, предостерёг:

- Работайте, как хотите, но чтобы успели все недоделки, как надо, сделать, в срок по плану. Задача понятна?

- Так точно! - шутливо крикнули в ответ мужики, воодушевленные премией. Знали, что если начальник обещает заплатить, то выдаст и не поскупится. Главное – сделать, что просят.

После бригадир обозначил каждому индивидуально план работы и познакомил с тремя новенькими, приехавшими на «своих колесах». Крепко сложенные и весьма хмурые на вид, мужики доверия не внушали. К тому же, как заметил Костя, они смотрели на остальных свысока, а еще у новеньких кисти рук в тюремных наколках.

С зеками Косте еще не доводилось работать, и с того он слегка запаниковал. Затем сразу успокоил себя мыслями, что с такими просто главное – не пререкаться и намеренно не конфликтовать.

По лицу сантехника Егора Палыча и притихших остальных мужиков понял: они думают аналогично.

С новой силой с неба заморосил закончившийся было ледяной дождь. Костя поспешил войти в здание и приступить к работе.

Бригадир назначил ему обкладывать плиткой глубокий бассейн. Занятие, как показывал опыт, было минимум на четверых плиточников в обычную смену. Ещё и, в довесок, со сложным узором. Как же не вовремя ему так подфартило! Предстоящая бессонная ночь – это с его диагнозом всегда дело рискованное.

Костя поёжился, вспомнив, как после аварии бывало дома ночью: когда он не спал, то с ним часто происходило странное. Шёпот в темноте становился сильнее, а ещё повсюду преследовали пауки. Костя тогда быстро терял самоконтроль. Жена тому свидетель. В итоге – психушка и развод.

Он вздохнул. Ведь если бы знал о подобном раскладе с переработкой заранее, то взял бы выходной за свой счет. Но сейчас пойти на попятный было неприемлемо: наверняка уволят.

Костя крепко матюгнулся про себя.

В подвальном помещении с бассейном зависшая тишина угнетала. Он внимательно просмотрел чертеж с узором и разметками. Затем прикатил на тачке из коридора несколько упаковок с плиткой.

Стоило хоть на мгновение остановиться и прислушаться, как возникало нехорошее чувство, что он во всём здании совсем один.

Тишина всё больше нервировала, и Костя включил на полную громкость смартфон с плейлистом, поставив его на бортик бассейна.

От музыки сразу стало легче.

И все равно, даже увлекшись работой, он то и дело подначивал себя ускориться, а ещё часто задерживал дыхание, усилием воли заставлял себя не оборачиваться. Волосы на затылке вставали дыбом. Костя был уверен, что позади кто-то есть.

И он только и ждёт, чтобы Костя отвлекся от работы и обернулся.

В эти томительные секунды образовавшейся паузы, когда сердце в груди замирало, а по позвоночнику полз ледяной холодок страха, Костя, чувствовал: если он таки обернётся, то увидит мельтешащего рябью мужчину из фуры с паутиной в пустых рукавах. И тогда кошмар обретёт плоть, и треклятое наваждение станет явью.

Страх оказался хорошим мотиватором. Вскоре Косте удалось поймать рабочий ритм, и он неплохо справлялся с делом.

- Эй, обедать идёшь? - прорвался сквозь громкую музыку ор сантехника.

Костя от неожиданности едва не выронил плитку.

- Чё дёргаешься, а? Испугался? - дружески поинтересовался Егор Палыч.

Костя кивнул, бережно положил плитку на пол.

- Тогда пошли. Не то зеки самое съедобное из меню первыми подберут, - хмыкнул сантехник.

А Костя никак не мог понять, чего тот к нему привязался. Ведь раньше никто из мужиков нарочно лишнего интереса не проявлял. Так чего вдруг сейчас? Словно угадывая его мысли, Егор Палыч прояснил:

- Гляжу – ты нормальный парень, Костян. Разве что тихий. Сам не пойму, чего раньше тебя сторонился. А я поговорить люблю, знаю, что дурная порой привычка. Так что ты не серчай, если забалтываться начну, хорошо?

Костя на то лишь пожал плечами.

Сегодня в красиво обставленной, как в дорогом ресторане, столовой санатория на раздаче находилась только одна повариха. Самая молодая из троих и симпатичная. Остальных, видимо, уволили.

А меню, на удивление и радость мужиков, оказалось великолепным: густое мясное рагу, гороховый суп, салат из огурцов с помидорами, кисель или сок на выбор и много вкусно пахнущей выпечки.

Сантехник, как и Костя, явно не страдал отсутствием аппетита и щедро наполнял себе поднос снедью и сдобой.

Костя не отставал: чтобы работать, нужны были силы. На стенде-доске поверх меню виднелось объявление мелом – жирными большими буквами: «Ужин в 21:00 вечера». Кофе, чай в термосах и бутерброды прилагались в комплект для предстоящей ночной смены.

Устроившись за центральным столиком, Костя с жадностью поглощал пищу, а Егор Палыч, напротив, жевал медленно и попутно что-то рассказывал о своей жизни.

Зеки, что неожиданно запоздали и теперь сидели у окошка, ждали, пока самый худой и жилистый из компании, точно какой слуга, принесёт всем подносы с едой.

Костя прислушался: между собой мужики болтали преимущественно на блатном жаргоне и громко, некрасиво смеялись, обращаясь к друг другу по кличкам. Лысый, со словно бы приклеенной к лицу усмешкой, отзывался на Лыба, а самый крепкий из троицы именовался Бугай. А свои рабочие из стройбригады кучковались за соседними столиками у стены и говорили мало, короткими фразами.

Повариха, раньше щебечущая, как птичка, тоже сегодня была непривычно притихшей.

Поэтому Костя без труда услышал, как кличут тощего и жилистого зека. "Нож" внаглую приставал к поварихе, забыв про еду на подносах, пока его дружки громко не окликнули.

А Егор Палыч, уловив, что Костя его практически не слушает, делиться подробностями своей жизни и родни перестал. Сантехник тихо сказал:

- С этими как-то неуютно здесь стало. Ты, Костик, предположу, и без моего совета понял, что надо держать ухо востро.

Затем он быстро расправился с хрустящим глазированным шоколадом рогаликом, одним махом допил кисель и, поднявшись, направился к окошку моечной, куда заносили подносы с грязной посудой.

На переполненный вкусной едой желудок Кости работа не клеилась. Начав укладывать плитку, он несколько раз упрекнул себя, что переел. Вдовесок смартфон практически разрядился.

И, представляя, что вскоре он останется наедине с тишиной, Костя ежился и скрипел зубами от досады. Затем со злостью подгонял себя, и так ему снова удалось взять хороший темп.

Вскоре, затаскивая с коридора очередной мешок с цементом и коробку с плиткой, Костя понял, что неплохо-таки управился с задачей.

Красивый, сложный, строго по образцу рисунок на дне бассейна радовал глаз, внушал уверенность в собственных силах.

Ещё, в целом, Косте в бассейне оставалось закончить последнюю стену, после обложить плиткой голубого цвета борта и пол до дверей, а это, считай, уже мелочи.

Смартфон пикнул, оповещая о разряде батареи. Музыка резко смолкла. Костя не выдержал. Снял рабочие рукавицы. Взял смартфон, отметил время: половина девятого.

Вздохнул и решился сделать себе короткий перерыв: пройтись в столовую за кофе с бутербродами, а заодно поспрашивать – может, у кого из бригады найдётся зарядное устройство.

В столовой, к удивлению Кости, сидели за столиками и чаёвничали все мужики из их бригады, кроме новеньких. А на кухне и в моечной свет не горел. «Значит, повариха ушла», - подумал Костя.

- Как успехи? - поинтересовался сантехник при виде Кости.

- Вроде неплохо, - ответил он, забирая с раздачи термос с чаем и накладывая с огромного подноса себе в одну из небольших тарелок, которые стопкой стояли на столе, четыре бутерброда. Подойдя к Егору Палычу, спросил, обращаясь ко всем мужикам: - У вас, часом, ни у кого зарядного для смартфона при себе нету?

Мужики на то лишь отрицательно покачали головой. Сантехник отодвинул ближайший стул, приглашая Костю присесть.

- Эх, досада! - воскликнул Костя, садясь.

- А в чем, собственно, дело? - участливо спросил сантехник. - Если позвонить надо, то без проблем тебе одолжу свой телефон.

- Да, нет, не для того мне надо. Просто музыку слушаю. Тишину не переношу, - признался Костя.

Больше никто вопросов не задавал. А пока Костя пил чай, с аппетитом поглощая бутерброды с бужениной и сыром, слушал, как мужики переговаривались о новеньких, награждая их нелестными эпитетами: стрёмные, подозрительные, нелюдимые.

- Да, стороной их надо обходить! - встрял любивший поболтать Егор Палыч и пояснил: - Стоило мне прийти унитазы ставить в эти просторные номера класса люкс, так Лысый, что Лыбой кличут, бросил разговаривать с тощим… как его – не помню, который к поварихе подкатывал.

- Так Нож это, - вклинился крупный мужик с седыми висками. Костя его часто за погрузчиком внизу из окна видел, когда стены штукатурил.

- Вот они враз бросили языком трепать и ламинатом стали заниматься. А до этого на повышенных тонах обсуждали что-то своё. Потом в тишине выжидали, пока я свое дело закончу. Чем нервы мне изрядно потрепали. Вот, - выдохнул сантехник и с жадностью откусил от бутерброда большой кусок.

- Странно это, - согласились сидевшие рядом мужики. Затем поспешили расправиться с едой и большей частью ушли.

Костя посмотрел на настенные часы. Было почти десять вечера. Прикинул оставшуюся часть работы и тоже поторопился доесть. А вот Егор Палыч нарочно есть не спешил. Он мельком поглядывал на только сейчас пришедших зеков. Костя предположил, что сантехнику снова предстоит пересечься с ними по работе, а он этого не хочет.

- Ладно, я это пойду... - оборонил Костя и встал со стола, забирая с собой наполовину пустой термос с кофе. Сантехник на его слова кивнул.

Проходя мимо столика с новенькими, Костя не мог не отметить, что выглядели они напряжёнными. Молчаливы, нахмурены, и губы у всех крепко сжаты, а Лыба ко всему прочему нервно сжимал и разжимал кулаки.

Стоило на них посмотреть, как нехорошее предчувствие внезапно засвербело под ложечкой. Костя отвёл взгляд и пошел дальше, мыслями возвращаясь к предстоящей работе.

Когда он управился с бассейном, по ощущениям Кости, стояла глубокая ночь. Тишина вокруг оглушала. Болезненно ныли натруженные колени.

Кофе в термосе давно закончился, сила воли и вынужденно быстрый темп работы исчерпали себя. А ещё после кофе голова Кости словно наполнилась ватой. Так было однажды после приёма слабого снотворного, которое вообще не подействовало, и врач после его отменил.

«Странный эффект от кофе», - подумал Костя и решил, что просто переутомился. С этими мыслями мгновенно еще большая усталость словно подобралась исподтишка и враз невыносимо сдавила тело.

Оно вдруг стало ватным и непослушным, накатила отупляющая лень. А ещё Косте резко захотелось в туалет. Крутило живот, как было и раньше вместе с побочным эффектом от слабого снотворного.

Стоило выйти за дверь, как моментально погас свет. Что за чёрт?

Ноги Кости мгновенно приросли к полу, и тут же резкой вспышкой в мозгу внезапно ярко вспомнилось, как он лежал в дурке, в тёмной палате, а приходящие врачи жаловались на перебои со светом.

Психушку и последующее в ней лечение Костя помнил смутно – возможно, от лекарств. А может быть, он просто очень сильно хотел всё забыть?

Накатил сильный озноб. Он сжал кулаки, стряхнул наваждение, зажмурился, чтобы привыкнуть к обступившей со всех сторон темноте. Затем вытянул вперёд руки, весь обратился в слух, открыл глаза и стал на ощупь выбираться из полностью отделанной душевой.

Он отлично помнил дорогу: за два месяца в памяти закрепился каждый коридор, дверь и помещение, где приходилось работать. Но сегодня темнота и тишина мешали. Путались мысли, а руки, плечи болезненно задевали стены, раковины, острые углы.

И вот Костя в энный раз наткнулся на раковину и едва не всхлипнул. Как здесь было можно заблудиться?

По ногам прошелся холодок. Цепкий, колючий язычок ветра, игнорировал теплую униформу, хватанул, как ледяной наждачкой, голую кожу. Костя вскрикнул. В темноте раздался глухой смешок.

- Кто здесь? - спросил Костя.

Собственный тихий, с визгливыми нотками голос удивил.

В ответ – тишина. Костя замер на месте, переводя дыхание. Казалось, что темнота стала гуще, а стены вокруг сжимались. «Не паникуй! Только не паникуй!» - твердил себе под нос Костя.

Затем нащупал стену, уголок раковины и так, вроде сориентировавшись, снова начал двигаться к выходу. На этот раз удалось найти дверную ручку, повернуть её и выйти в коридор. И только глубоко вздохнуть от облегчения, как послышался тихий, шуршащий звук впереди, затем ещё ближе.

- Есть кто?! - не выдержав, завопил Костя.

Никто не отозвался. Темнота обволакивала, и Костя ощутил, как задыхается в ней.

В коридоре словно было ещё темней, чем в душевой, и оставаться на месте он просто не мог.

Костя сделал пару шагов вперёд и внезапно наступил на что-то мягкое. Заорал матом, когда руки облепили шевелящиеся, мохнатые. Сразу представилось, что это пауки, и затем они стремительно поползли вверх по одежде.

От омерзения он заверещал, панически отряхиваясь. Но, кажется, получалось слабо из-за темноты. Ко рту Кости подступила желчь, и его вырвало. В ушах звенело. Он тяжело дышал, успокоиться не получалось. Сердце ходило ходуном. И, чтобы окончательно не сорваться, Костя отчаянным усилием воли заставил себя пойти. Затем побежал.

Тёмный коридор никак не кончался, и каким-то чудом ему удалось добраться до ступенек, ведущих из подвала наверх. Он пополз вперед. В волосах чувствовал что-то (пауки?) они шевелились и ползли. Кожу щёк и ушей почти ласково щекотали тонкие лапки.

- Скоро ты сдашься и уступишь это тело мне. И тогда я наемся досыта, - внезапно шепнул в уши ненавистный голос из кошмара.

Костя от ужаса заорал и пополз быстрее, болезненно ударяясь коленями о ступени.

Глухой смешок неожиданно раздался у самого уха. Костя задрожал, силы закончились. Во рту стало сухо. Хотелось биться головой о стену или разрыдаться. Он зажмурился, пытаясь абстрагироваться от происходящего. Так, по совету врача, иногда помогало совладать с собой и успокоиться.

А память вдруг подбросила воспоминание из того, что происходило с ним в психушке. Костя вспомнил про несчастный случай и пожар в отделении, позднее в суде списанный на халатность врачей. И то, что только поэтому маститый адвокат Кости смог его оттуда вытащить.

Никто только ему так и не объяснил: почему он единственный в отделении сумел выжить?

В суде – Костя вспомнил – в материалах дела указывалось, что он надышался угарным газом. И всё. Остальное до сего момента для него было тайной за семью печатями. Раньше о психушке Косте думать не хотелось вообще. Не было смысла. А сейчас как волной нахлынуло.

Проблемы со светом начались, едва его разместили в палате. Лампы в коридоре, туалете и той же палате Кости с заходом солнца мигали и гасли. И не имело значения, что их вот уже пару дней подряд на новые исправно меняли электрики.

Костя невыносимо боялся темноты, сдавали нервы. И ещё пауков. Их и врачи иногда видели ползающими по стенам, но дезинсекторов не вызывали.

Но больше Косте досаждал навязчивый шепот, и он прятался от него под кроватью. Но даже врачи не могли объяснить, почему только в палате Кости ночью резко холодало и пахло тухлятиной.

В психушке Костя не мог спать. Таблетки и уколы практически не действовали. Ночью, когда пауки ползали по его лицу, кишели чёрной кляксой под одеялом, Костя в отчаянии бился головой о мягкую стену и истошно кричал. Пока крик не затихал, переходя в рыданье.

Шёпот не прекращался, мучил, неутомимо сводил его с ума, пока однажды Костя не выдержал и крикнул:

- Чего ты хочешь от меня, сука?

- Впусти и накорми меня.

А в голове пронеслись картинки того, что шептуну хотелось бы осуществить. Вот «он» загрызает очень толстого мужика, страдающего деменцией, постоянно забывающего одеваться и бегающего по этажу в памперсах. Затем – черёд седого старикашки, который всегда со всеми здоровается, а ещё разговаривает с невидимой Машей. Его «он» с садистским удовольствием душит.

А рослого ночного санитара, бессовестно ворующего у пациентов передачки и колющего всем на этаже без разбору на ночь снотворное, чтобы ему не мешали смотреть порнуху на ноутбуке, его с невероятной прежде силой Костя буквально разрывает на части. Сначала отрывает кисти рук, затем уши, а нос санитара просто отгрызает и выплёвывает. Затем с жадностью пожирает вырванную руками из живота мужчины горячую сочную печень.

- Нет, сука! - визжит Костя, посылая такое предложение шептуна на три буквы.

Становится холодно. Со всех сторон на Костю лавиной мохнатых тел ползут разношёрстные пауки. Стряхнуть их не удаётся. Кожа от паучьих укусов зудит.

Он орёт и орёт, пока не приходит злобно ругающийся санитар с фонариком и не вкалывает ему двойную дозу успокоительного. Когда тот уходит, то Костя слышит глухой смешок, за ним ледяной шёпот:

- Значит, я всё сделаю сам!

Костя зажмуривает глаза. Дрожит и плачет, пока короткий сон не смаривает его.

…"Нет, нет", - возвращаясь в настоящее, сипит Костя.

Он тяжело дышит, чувствуя, что задыхается. По рукам ползёт множество тонких лапок, что-то настойчиво щекочет кожу щёк, а в волосах противно копошится мягкое и большое. Костя глубоко вздыхает и кричит, но крик выходит совсем тихим:

- Помогите!

Никто его не слышит.

Костя плачет. Затем ползёт. Мужской голос словно пробивается к нему из далека. И вот в лицо Кости светят фонариком. Он радостно улыбается, едва узнавая лысого зека Лыбу. Тот цокает языком и громко говорит:

- Мужики, тут один из местной бригады в коридоре не спит. Что с ним делать?

- Не маленький уже, придумай! - отзывается мужской голос, но кто говорит, Костя не знает.

- Помогите, пожалуйста! - шепчет Костя, с трудом приподнимаясь со ступеней.

- Лежи, дурак. Сейчас как помогу, - гадко хихикает Лыба и заносит кулак, крепко нанося удар Косте в челюсть.

В голове того звенит, но сквозь звон проступает торжествующий хохот безымянного шептуна. О нет, Господи, это последняя мысль Кости перед тем, как отключиться.

Лыба спокойно выходит наружу. Там, возле бытовки бригадира, возится резаком с сейфом Бугай. Нож нервно переминается с ноги на ногу. Он не в духе, налажал со светом, поэтому для резака подключили мини бензогенератор.

Благо Лыба позаботился о разных надлежащих инструментах на всякий случай, как и о снотворном, которое вырубило всех из тутошней бригады, кроме того мужика на ступеньках из подвала.

Лыба на мгновение вспомнил его уставшее, перекошенное лицо в свете фонарика и вздрогнул.

От мужика веяло непонятной жутью. «И почему на него снотворное не подействовало?» - снова подумал он и тут же забыл, ибо намечавшаяся было с этим странным мужиком проблема разрешилась.

А сейчас Бугаю побыстрее следовало вскрыть сейф с зарплатой рабочих с трёх объектов и свалить побыстрее на хрен.

Бугай, от натуги сжав губы в тонкую линию, возится с резаком. Белые снопы искр напоминают бенгальский огонь. Напряжение в генераторе, словно по закону подлости, скачет. Поэтому Бугай работает медленно. К тому же сейф бригадира старый и толстостенный, как и замок внутри – надёжный, противовзломный.

«Может, это Нож – слабое звено в нашей команде?» - за делом думает Бугай.

Его они с Лыбой берут на дело только по дружбе и потому, что у Ножа четверо малых спиногрызов. А тот, стоит отметить, часто притягивает всякие неприятности.

Из-за него в последний грабёж загребли всех разом.

Эти мысли Бугая злят, но он отмахивается и переводит всё внимание на сейф. Затем в энный раз за день обещает себе, что сегодня Нож с ними в последний раз. Нож первым замечает вернувшегося Лыбу и спрашивает:

- Ты его там не пришил часом?

- Я что – дурак, по-твоему, руки кровью марать?

Лыба на то хмыкает. Бугай, наконец, открывает сейф и радостно восклицает:

- Наконец-то! - и достает изнутри перевязанные стопки пятитысячных купюр.

- Да, ты, сука, настоящий спец! - жадно смотрят на деньги Лыба и Нож.

- Сгоняйте за сумкой из машины, и валим, - самодовольно улыбается Бугай.

Прикидывает, что денег больше, чем они рассчитывали. Слухи оказались верны: нечестный на руку бригадир давно наживался на работниках и втихую недоплачивал, особенно тем, кого увольнял, сохраняя деньги при себе.

- Давай, - бросает Лыба Ножу.

Тот недовольно поджимает губы, собирается что-то сказать. Лыба вдруг изменяется в лице, смотрит за спину Ножа. Мужик из коридора странной, покачивающейся походкой бодро двигался к ним.

- Бля... Какого хрена так быстро очухался, мужик, я же тебя крепко саданул? - злобно проговаривает Лыба и спешит ему навстречу.

- Погодь! - запоздало говорит Нож, который вдруг рассмотрел чёрное шевеление на лице мужика, похожее на кляксу расползшихся живых чернил.

Гудение генератора внезапно стихло. Переносной мощный фонарь, рядом с сейфом потух.

Ноги Ножа вдруг отяжелели, в горле образовался ком. Он видел, как Лыба уже встал напротив мужика. Что-то неразборчивое спросил. А тот внезапно резко упёр руки ему в грудь и быстро потянулся к шее, сжал пальцами и стал сжимать. Ступор исчез. Нож выдохнул и бросился на помощь товарищу.

Едва потух фонарь, Бугай шестым чувством ощутил что-то неладно. Темнота вокруг была густой и плотной. Едва можно различить размытые контуры борющихся мужчин.

Он снял сварочную маску и рефлекторно положил часть денег в карман плотной рабочей куртки. Затем инстинктивно потянулся за резаком, но нащупал рядом лежащий молоток. Затем громко спросил:

- Что там, вашу мать, происходит, а, едрён батон?

Никто не ответил. Тишину прорезали шорох, возня и хрипы. А после раздался истошный крик ужаса. Никогда прежде Бугай не слышал, чтобы кто-то так кричал. От этого крика к его позвоночнику словно на мгновение приложили лёд.

Затем Бугая обуяла ярость. Он взревел, как бык, крепко сжал молоток и бросился на выручку Ножу и Лыбе.

Когда подбежал поближе, на стройобъекте внезапно включился свет, ослепляя глаза. И первое, что, щурясь, Бугай увидел, – это лежащего Лыбу с разбитой головой и высунутым изо рта языком на земле. По его одежде и лицу ползали не то чёрные жуки, не то пауки.

Шея Лыбы была в багровых пятнах. Проверять, жив ли друг, Бугаю было некогда. Тощий мужик в строительной робе оседлал Ножа и, задрав тому куртку, с урчанием прижимался к его животу ртом, вгрызаясь зубами.

К горлу Бугая подкатила желчь. В висках загрохотало.

- Епта! Что ты творишь, мля?! - закричал Бугай и замахнулся молотком, ударив мужика по виску.

Молоток со шлепком пробил тому голову до вмятины. Откуда мгновенно хлынула кровь. А тот даже не дёрнулся. Бугай замахнулся второй раз, чувствуя, как сжался мочевой пузырь.

- Н-на! - ударил со всей силы, расквасив мужику лоб в котлету.

Боёк молотка провалился в висок и застрял. Бугай разжал пальцы. Мужик один раз дёрнулся и упал, больше не шевелясь.

Ругаясь про себя чёрным матом, Бугай проверил у Ножа пульс и, к ужасу, не обнаружил оного. Лыба тоже не подавал признаков жизни. А все пауки или жуки с его одежды и лица как испарились.

Ему хотелось заорать со всей мочи, но он лишь закрыл руками лицо, приказывая себе думать.

Затем с недоумением, ибо совершенно запамятовал о нём, достал из внутреннего кармана куртки смартфон. Руки дрожали, как у старика. На дисплее высветилась половина пятого утра.

Мыслить здраво никак не получалось, как и вообще думать. Сколько Бугай ни понукал себя. Всё сводилось в гудящей от паники мыслемешалке внутри головы: сматывать удочки да побыстрее.

Только в машине он вспомнил про деньги, а когда решительно за ними вернулся и потом порядочно отъехал от стройобъекта, то увидел на руле жирных чёрных пауков.

На сиденье рядом сидел мужик в свободном пальто, с комками ваты или, может, пыли на ткани. Но что было ещё более странно: вся фигура незнакомца то мельтешила рябью, то снова обретала чёткость.

И вот незнакомец нарочно медленно повернулся, словно давая себя как следует рассмотреть, и, поймав взгляд Бугая, подмигнул. В провалах его глазниц лениво перебирали лапками чёрные пауки. Внутри Бугая от увиденного стремительно назревал истошный вопль.

- Как считаешь, весело нам теперь вдвоём будет, а? - едва слышно прошептал мужчина и назвал Бугая по имени – Амвросием, как со школьной поры никто из опасения быть избитым не называл.

Рвущийся наружу вопль отрыгнулся в горло едкой желчью. Бугай настолько сильно растерялся, что потерял дар речи.

Автомобиль вдруг сам по себе резко увеличил скорость. Попутчик мерзко захихикал. А на повороте, как из-под земли появилась встречная машина. Лобовое стекло враз облепили жирные мохнатые пауки, а скопище маленьких юрких тварей Бугай обнаружил у себя в промежности на штанах и обмочился.

Он захрипел, когда услышал пронзительно громкий гудок. Но сделать ничего не мог, ибо тело от страха и омерзения словно одеревенело. А всё лицо Бугая живой копошащейся массой облепили спустившиеся с лобового стекла пауки.