Альманах Натальи Закожурниковой
Оглавление
Зов
История обретения музеем экспонатов была весьма необычная, как, впрочем, и все события в мире, ставшие историей. Казалось, он нашёл разгадку своих кошмаров, повторяющихся вот уже много лет. Летом, а иногда и осенью, редко-ранней весной, но никогда – зимой, в течение недели, каждую ночь Данилычу снился знакомый лес, где внезапно резко темнело, и становилось до одури страшно. Потом страх исчезал, и Данилыч начинал во сне вдыхать мокрый запах земли, становясь зверем, одержимым жаждой крови и убийства. Вдруг, ощутив движение чужого тепла и тела, крался по невидимому, но ясному следу, пускаясь в погоню. Жертву – а это неизменно был человек, охваченный ужасом – настигал в несколько прыжков, сбивал на землю, и вгрызался в тёплое, живое, незащищённое горло парализованного страхом существа. Кровь вырывалась из горла жертвы, пульсировала, её запах заставлял очнуться. Вглядываясь в лицо убитого мужчины, он узнавал в растерзанной жертве себя, видел своё лицо, обезображенное страхом и предсмертными муками. И тогда всё вокруг начинало таять, расплываться, а сам директор (Данилыч был директором краеведческого музея) просыпался в холодном поту. Устав от ночных кошмаров, он стал вздрагивать и наяву, боялся каждого шороха. Опасаясь неведомо чего, заглядывал за угол, если ему необходимо было свернуть. Решив, наконец, отвлечься, разобраться в своих страхах, он выдумал проверку музейного архива. Засидевшись глубоко за полночь, отыскал в бумагах нечто, показавшееся ему важным.
Городской краеведческий музей находился в самом конце тихой тенистой улочки. Вдоль дороги стояли бревенчатые домишки, а тротуар был ветхим, деревянным. Кое-где доски прогнили, и оттуда выглядывали зелёные лазутчики – стебли жгучей крапивы.
Стас и Алёшка любили эту улицу, такую тихую, и почти всегда пустынную, любили ходить по старому тротуару. Улочка заканчивалась ничем, конец тротуара обламывался, и простая гравийная дорожка вела друзей к дверям музея. Он располагался в старом двухэтажном доме, бывшем купеческом особняке. Окна музея выходили на пруд, и по вечерам не было красивей картины, чем пейзаж, что был виден из окон старого купеческого дома.
Музей был создан давно, но он постоянно обновлялся, изменялся, пополнялся новыми экспонатами. Внутри было просторно и неожиданно уютно. Музей был разделён на тематические залы, каждый зал мальчишки знали наизусть. В одном находилась книга на постаменте, этакий громадный альбом, посвящённый истории городка. В зале по соседству была воссоздана в деталях история старинного металлургического завода, построенного ещё чуть ли не в допетровские времена. В строгом порядке были разложены инструменты тех времен, а также лопаты, весы, тачка. На стене висело ржавое ведро с конусом вместо дна, и была ещё масса всяческих железяк.
Другой зал находился напротив, через коридор, и назывался комнатой быта. В нем стояло старое пианино, или клавесин, в открытом стеллаже висела древняя одежда, на стене тикало множество часов. Все часы шли, и показывали абсолютно разное время. Слегка хаотично располагались предметы мебели довольно непонятного вида. В углу, за потолочную балку, была подвешена детская люлька. Трогать и садиться на мебель категорически запрещалось, но ребята знали, что диван противно скрипит, табурет крякает, а в люльке – тряпичная кукла со стёртым лицом.
Ещё в музее имелся так называемый игровой зал, с различными детскими поделками из дерева, ткани и всяких непонятных материалов. Был зал боевой славы, с наградами, и фотографиями героев - бойцов городка, которому принадлежал музей, но мальчишки каждый раз шли сюда не за этим.
Зал «Родная природа» был самым чудесным из всех музейных залов, а экспонаты в нём казались живыми. На входе посетителей встречали два громадных кабана, они сверлили посетителей своими злыми красными глазами. Стас понимал, что это всего лишь стекляшки, но всё равно ему было жутко, казалось, звери следят за ним, недобро поблескивая зрачками.
Чуть поодаль, ближе к центру, находились бурые медведи. Огромные звери казались мирными. Дальше, у стен, паслись лоси. У них под ногами замерла на бегу лиса, вечно догоняющая и так и не догнавшая испуганного зайца. В центре, в глубокой стеклянной воде искусственного озера, плавали щуки, караси, на поверхности озера хозяйничали утки и гуси. Над чудным водоёмом нависали ветви искусно сделанного большого дуба, на суку которого сидел тетерев. Был в зале и сокол: казалось, он парил в вышине, раскинув громадные крылья, предназначенные для свободы. В его жестоких когтях томился мышонок, съёжившийся и обречённый. По берегам озера, в жухлой ненастоящей траве притаились змеи, две гадюки и безвредный ужик. Непонятно откуда здесь взявшееся чучело кенгуру грустно взирало на происходящее со стеклянной полки. Но самым притягательным и привораживающим экспонатом были волки. Небольшая группа особей находилась чуть поодаль, и не сразу бросалась в глаза. Крупный самец и матёрая волчица, они стояли вместе, с поджатыми хвостами, и горящими ярко-жёлтыми глазами. Всем своим видом, казалось, выражали злобу и ненависть. Становилось ясно, кто же является хозяином этого зала, и это не медведь, ни кабаны, ни тем более сокол, или лисица. Истинные хозяева, темные твари, волки.
Алёшка, впрочем, ничего этого не замечал. Обычно он беззаботно переходил от чучела к чучелу, поглаживая их. Над Стасом же посмеивался, не признаваясь даже самому себе, что его тоже пугали эти волки. Слишком уж он был самоуверенным, да к тому же ещё и материалистом. А Стас всегда чувствовал на себе звериные взгляды. Обитатели зала «Родная природа» следили за ним, хищно скалили зубы за спиной, а бедный мышонок ещё сильней сжимался в когтях сокола. Когда Стас говорил об этом другу, тот потешался над ним, а однажды, расшалившись, дёрнул волчицу за хвост. Стас увидел оскаленные зубы, и предостерегающе вскрикнул, потом схватил Алешку за руку, и силой выволок из музея на улицу. Тот не сопротивлялся, только мотал головой в такт шагам. На улице, дойдя до дощатого тротуара, Стас выпустил приятеля, и сел прямо на доски. Алешка же стоял, моргал, и глупо улыбался.
- Никогда, слышишь, никогда больше так не делай!
- ????
- Не делай так С НИМИ! – в полный голос, почти со слезами, закричал Стас.
- Да ты чего, это же чучела! - попробовал оправдаться Алешка. – Ты Данилыча, что ли, боишься? Так их всё равно скоро на реставрацию, он говорил.
- Да нельзя их реставрировать, пойми, - почти успокоившись, нормальным голосом заговорил Стас.
- А Данилыч сказал, что скоро новых экспонатов добавит, чтобы прежние, эээ, не скучали, вот!
- Пошли отсюда, настроения нет.
- Куда пошли?
- Хоть куда, на великах погоняем, в Петьке Косому сходим, да мало ли!
- Ну да, дел полно, - согласился с другом Алешка. И они вместе направились по деревянному тротуарчику прочь от музея, доделывать свои важные мальчишечьи дела.
И всё же они очень любили музей, его тишину и таинственность. Тайна всегда влечёт, особенно если тебе двенадцать.
В тот летний вечер, о котором пойдёт речь, всё было как всегда – светило солнце, мягко согревая своими вечерними лучами, воздух был пряный и очень-очень тёплый, с сотней только летом слышных запахов. Друзья скакали по тротуару, стараясь не попасться в лапы крапивным врагам, которые безжалостно жалили голые ноги.
Директор музея, Александр Данилыч, казался маленький и суетливым. Правда, суетился он очень толково, и всегда находил нужные слова, понятно объясняя самые сложные и непонятные вещи. Ребята любили с ним общаться, доверяли этому взрослому. Другим, незнакомым людям, он казался смешным и несерьёзным, но на самом деле это было совсем не так. Обычно он сидел у себя в кабинете, и что-нибудь поделывал. Когда видел посетителей музея, суетился им навстречу. Ребятам, Стасу и Алешке, он всегда был рад, к тому же они частенько помогали ему.
Однако в этот тихий вечер музей был закрыт. Недоумённо подёргав дверь за ручку, ребята обошли дом и, забравшись на выступ фундамента старого особняка, заглянули в окно кабинета. Директор был там, в кабинете. Он, похоже, работал: согнувшись над столом, что-то чертил на большом белом листе. Алёшка сердито постучал по стеклу, но Данилыч, подняв голову и увидев их, только махнул рукой. Видно было, что в проёме двери появилась толстая Лена, дочь директора музея. Она вообще-то была ничего, но сегодня почему-то не в духе. Резким движением распахнув окно, заговорила: «Закрыт музей, не видите, что ли? Архив перебираем, к завтрашнему дню закончить надо. Идите отсюда, не отвлекайте нас»! Мальчишки недоумённо переглянулись, и спрыгнули на землю. Дружно, не оглядываясь, с обиженным видом, зашагали домой. Веселье и беззаботность куда-то улетучились, остался просто тихий летний вечер. Они ускорили шаг, к тому же быстро темнело.
Странно-то всё как,- начал Стас, - таинственно, необычно и
- и просто занудно! – закончил фразу Алешка.
- Нет, Данилыч, - не успокаивался Стас,
- Решил разобраться со своим архивом, со своими любимыми бумажками, - Алешка не скрывал досады, - и поэтому закрылся, и поэтому турнул нас, вместе со своей Ленкой.
- Думаешь? – протянул Стас.
- Конечно! Он про этот архив нам вчера говорил. А завтра у него важные гости прибудут, вроде даже какие-то иностранцы, на музей полюбоваться.
- Точно, он говорил, а я и забыл, что встреча гостей уже завтра, и он попросил нас быть с утра пораньше, чтобы помочь! – воскликнул Стас.
- Ну, вот видишь, завтра с утречка встанем, и придём. Ленка уйдёт, Данилыч будет рад помощникам, то есть нам, и все будет окей!
- Ага, точняк! Тогда до завтра?
- До завтра, встретимся на входе! – и Стас, помахав другу, повернул в сторону своего дома. Беспокойство, которое начало было грызть, а потом отпустило, стало снова нарастать. Стас мотнул головой, отгоняя непрошеные мысли. «Завтра, завтра всё узнаю», - прошептал он, и скрылся в подъезде.
В музее стояла напряжённая тишина. Была глубокая ночь. Лена спала на жёстком диванчике в комнате быта, а её отец только закончил своё дело, разобрал, наконец, старинный архив, найдя то, что не давало ему покоя несколько лет. Он нашёл документы-расписки некоего чучельника, который занимался этим делом для краеведческого музея. В приложенной смете и квитанции не было ничего особенного – сдал, принял, оплатил, сделал. Особенным было упоминание о том, откуда взялись данные экземпляры. Некто Чусов, шаман, якобы пришел к чучельнику, и принёс матёрую волчицу. Она была подрана, и еле дышала. Чусов положил ей руку на загривок, посмотрел ей в глаза, и она умерла. Красавица - волчица пришлась бы как раз в виде экспоната к открытию музея, и чучельник, слегка удивившись, взял её для дела. Чусов ушёл, а через день на пороге лежал мёртвый волк. Ничего не оставалось, как сделать для музея пару. Директор был несказанно рад, и, судя по квитанции, достойно оплатил работу. Это описание, сделанное прежним директором, предшественником Александра Данилыча, было приложено к документам об инвентаризации. Однако оно заставило Данилыча глубоко задуматься, и впасть в определённого вида транс. Дело в том, что он носил фамилию Чусов. Время в документах совпадало с его датой рождения. Своих родителей он не знал, знал только, что его случайно нашли в лесу охотники. Он был подброшен на порог охотничьей сторожки, завёрнутый в какое-то несуразное тряпьё и мех. На изнанке меховой шкуры было нацарапано «Саша Чусов». Так охотники и сдали его в детский дом. Там он и вырос, хорошим и умным, только пугающимся своих кошмаров, и просыпающимся среди ночи от скрипа собственных зубов, с яркой памятью лесных запахов. Всё встало на свои места, и Данилыч замер, поняв, что приоткрыл завесу над тайной, и кошмарам, скорее всего, конец.
Вдруг в тишине музея послышался шорох, потом стук распахнувшегося окна, и быстрые лёгкие шаги. Старик замер. Он часто оставался на ночь в музее, но ничего подобного не слышал. Послышался скрип открываемой двери, и тихий плач ребёнка. Данилыч сжался, замер, а потом вдруг мягко, пружинисто вскочил. Вся его суетливость куда-то исчезла, он неслышным, быстрым шагом дошёл до двери и выглянул в коридор. Свет решил не включать, чтобы не спугнуть воров. А то, что это воры, смелый директор ни на миг не сомневался. Увидев открытой дверь в павильон «Комната быта», он вспомнил, что там спала Лена. Страх за дочь придал ему сил, и он прокрался туда. В комнате было тихо и спокойно, лунный свет лился на старинное пианино, мирно тикали ходики, спала на диванчике Лена. Старик было хотел уйти, но услышал звуки музыки. Это играло пианино, тяжёлая крышка была поднята, хотя Данилыч отчётливо помнил, что запирал её вечером на ключ. Невидимые пальцы быстро нажимали на клавиши, и началась какая-то непонятная, непостижимая музыкальная гонка. Тихий вальс вдруг оборвался галопом, галоп – бравурным маршем. В заключение клавиши ускорились, звук был громкий, адская какофония стала невыносима, вдруг крышка резко захлопнулась, настала жуткая тишина. В это время послышался плач. Он доносился из люльки, внезапно начавшей раскачиваться – всё сильней и сильней. Плач становился тоньше, заунывней, и, скорее, отдалённо напоминал вой. На негнущихся ногах старик дошёл до колыбели, трясущимися руками поймал её, чтобы остановить эту страшную карусель. Откинув полог, неизвестно зачем, заглянул в кроватку. Вой сменился тихим мерзким хихиканьем, - вместо тряпичного младенца с нарисованным лицом на Данилыча глянула сама смерть: череп скалил зубы в жуткой усмешке, скрежет, ужасный звук, заставил старика с омерзением отпрянуть. Он перевернул люльку, с отвращением вывалил из неё мерзко воющую, скрежещущую куклу, и исступлённо стал топтать её ногами. Внезапно остановился, и увидел, что Лена проснулась.
- Ты, ты!!! – в ярости он выставил в сторону Лены палец, и захрипел. Обычно он души не чаял в дочери, а тут... Красная, словно кровавая луна вновь осветила комнату, и перекошенное от ненависти лицо отца.
«Чужая, всегда чужая, злая и заносчивая», - думал старик. Вспомнил, что всегда терпел её выходки, и решил, что настало время расплаты. «Я до тебя доберусь, а потом до матушки твоей никчёмной», – тихий Данилыч наливался яростью, свирепел, и плевался. Лена в ужасе замерла. Да, она слышала что-то такое от матери, что её отец может становиться зверем, но, по своему обыкновению, хмыкала и фыркала. Для Данилыча дочь вдруг стала никого не уважающей, чванливой выскочкой, и прекрасно, что сейчас от страха не могла даже пикнуть. Ведь на самом деле он узнал правду - в свете кровавой луны - что осталась Лена в музее вовсе не для того, чтобы помогать. Ей просто хотелось высмотреть что-нибудь ценное, да у него, отца, денег выпросить. Сейчас всё, что она может - горько сожалеть о том, что не убежала домой без оглядки!
В тот же миг дверь отворилась ещё шире. В проёме показался новый силуэт. Громадный зверь бесшумно стоял в полоске лунного света, и щерил зубастую пасть. Адский огонь горел в волчьих глазах, да, это был неизвестно откуда взявшийся зверь, и он был вполне реален. Это была матёрая. Внезапно шерсть у неё на загривке вздыбилась, и волчица прыгнула вперёд. Сердце взорвалось у Александра в груди, брызнуло тысячами искр. Сдавленный крик ужаса - вот и всё, что было слышно в ночи. Волчица молча рвала плоть того, кто минуту назад сам готов был выть и яростно рвать добычу.
Лене показалось, что она находится в ожившем кошмаре. Она помогала отцу, устала, и быстро заснула. Ей давно снился тот же сон, что и Данилычу ранее, только в нём она сама была волком, раздирающим горло и грудь человека, своего отца. Лена хотела разобрать во всём, к тому же она всегда была близка с Александром Данилычем, а в волках музея думала найти разгадку своих ночных ужасов. Происходящее заставило её вскочить и бежать подальше от этого ужасного места. Хрипы отца придали сил, матёрая была занята его телом, и Лена беспрепятственно выскочила в коридор. Ночью всё было не таким знакомым, как при свете солнца, но страх подстёгивал обычно неловкую девушку. Она рванулась вперёд, дальше по коридору. В это время в комнате опять заиграло пианино, на этот раз разухабистую гнусную польку. Кто-то в такт подпевал ужасной мелодии, слышался скрежет и жуткий стон. Врезавшись в стену, Лена потеряла ориентир, заметалась, и не заметила, как побежала в обратном направлении. Нащупав ручку двери, решила, что это спасительный выход, рванула её из всех сил. Девушка почти ввалилась обратно в комнату быта, которая внезапно стала комнатой ужаса. На этот раз за пианино сидел её отец и перебирал клавиши. Мелодия стала спокойней, тревожность сменилась настоящим ужасом.
«Папа», - плача, сказала Лена. «Папочка, это же я, что с тобой, посмотри на меня, хватит, пойдём домой», - она плакала, умоляя, постепенно растворяясь в своём страхе, сливалась с ним. Кошмар из снов померк рядом с появившейся действительностью. То, что было её отцом, медленно повернуло к ней лицо. В рваной ране на горле видны были сухожилия, правый глаз вытек, и висел на щеке, а левый… Вместо него ярко горел жёлтый огонь. Существо продолжало играть, только звуки были всё тише, мелодия сбилась с ритма, несколько раз прозвучали фальшивые ноты, и внезапно ужасная какофония стихла. Слышен был лишь странный свист (воздух шёл из разорванного горла), и мелкий дробный стук. Лена подумала, что так стучат ветки дерева, растущего под окном, но потом, с обречённым ужасом, поняла, что так стучат когти. Страшные загнутые звериные когти. Девушка оцепенела, она не могла сдвинуться с места. Ужас сковал её, ледяной холод поднимался от ног, в то же время жаром обдало лицо. «Это сон, это сон, я дома, я сейчас проснусь», - она с силой зажмурила глаза и попыталась ущипнуть себя, но не успела. Стук прекратился, сзади послышался шорох. Волк подкрался, изготовился к прыжку, только жертва была неудобно расположена, стояла спиной, привалившись к дверному косяку. Серому хотелось крови, о, как давно он испытывал жажду! Жажду и ненависть – к ним, к этим людям, которые разрушили его прежнюю жизнь, заключив в неподвижную полумёртвую шкуру. Выставили в мерзкой комнатёнке, заставив жестоко страдать, себе и своим ублюдкам на потеху. Если бы не шаман, жизнь никогда бы не прекратилась в гибком теле вечных странников. Но проклятый Чусов нашёл способ избавиться от матёрой, ослепив её своими травами и древней силой. Он, Серый, верный вечный спутник, отомстил, покончив с шаманом, но было поздно – сам погиб от чёрного обряда, сумев перед смертью добраться до мастерской верного слуги. Всё, что было подвластно тому, кого люди опрометчиво именовали чучельником, он совершил в ту непроглядную ночь, сохранив искру жизни, и запрятав её в глаза волчице и Серому. Человеческий век короток, ещё короче память, и совсем мал ум. Проклятый шаман оставил потомство, благодаря которому появился шанс вернуться, стать тем, чем были – изначальным лесным ужасом, хозяином жизни вечной тайги и венцом творения того, о ком даже нельзя вспоминать без трепета! Всё сошлось – кровавая луна, чёртов старик и его толстая дочка – ждали разгадки, и получили, наконец, по заслугам! Потомки шамана, отец и дочь, пришли на зов, как на заклание. Пришла пора забрать своё навсегда!
Волк прыгнул со спины, в воздухе развернув жертву к себе лицом. Лена, как кукла, упала навзничь. Серый, огромный и сильный, придавил девушку к полу. Последнее, что увидела Лена – горящие жёлтые глаза с огненно- красными зрачками. Внезапно стало больно, очень больно дышать, а потом она умерла.
Утром на тротуаре появилась группа экскурсантов из столичного города. Они были несказанно раздражены: мало того, что их никто не встретил, хотя договаривались об экскурсии заранее, да ещё они так и не нашли в этом дрянном городишке нормальное кафе! Если бы не местные мальчишки, так и топтали бы пыльные тротуары, не найдя дорогу к музею – ни одного указателя на дороге нет! Зато обнаружили гостеприимно распахнутые двери краеведческого музея. Кто-то восхищенно присвистнул – ещё бы, старый купеческий дом в утренних лучах солнца и впрямь выглядел потрясающе.
- Какая искусная работа, старинная, настоящий дуб, - с видом знатока важный господин первым подошёл к музейным дверям.
- Да, и двери распахнуты, значит, нас всё-таки ожидали, - в тон ему ответила модная дама, несмотря на тепло, закутанная в какую-то хламиду.
Однако Стас не разделял внезапного восхищения дверями музея – он сразу увидел, что замок разбит, и сама дверь носит следы не то когтей, не то громадных клыков. Алёшка тоже почувствовал неладное, и, опередив гостей, первый вбежал на крыльцо, а потом и вошёл внутрь. Сразу в нос ударил запах. Этот запах Алёшка узнал. В первый раз он его почувствовал, когда соседский дядя Витя пришёл помогать матери забивать свиней. За свинками мальчик ухаживал всё лето, привязался к ним по-настоящему, и когда увидел кровавую бойню, в которую превратился его двор, убежал в слезах. Но запах, этот ужасный запах крови, преследовал его месяца три, не давая спокойно жить. Тогда он не смог горевать, настолько был поражён увиденным. Алёшка понял, что история повторилась. В багрово-красной луже лежало то, что вчера было Ленкой – толстой, глуповатой, крикливой Ленкой, но живой и понятной. Вдобавок к своему кошмару наяву Лёшка увидел часть комнаты быта: размолотые могучими лапами двери, и мёртвое изуродованное тело того, кого он называл Данилычем. Оно навзничь лежало на крышке пианино, одного глаза не было, а второй стеклянно смотрел в забрызганный кровью потолок. Лешка выбежал на улицу, его вырвало, раз, потом другой. Спазмы сотрясали тело, выворачивая наизнанку душу. Туристы прекратили болтать, и оцепенело смотрели на происходящее. Внезапно модная дама отчаянно завопила, и все стали кричать, бестолково метаться, не заходя, однако, внутрь бывшего особняка. Стас, воспользовавшись всеобщей суматохой, проскользнул за порог. Прижав к лицу носовой платок, мельком глянул на кровавое месиво, и добрался до комнаты родной природы. Всё было как обычно, только волки не стояли на своём привычном месте. Там, где они встречали гостей, было пусто. Внезапно Стасу послышался тонкий вой, похожий почему-то на детский смех. В глазах у него потемнело, и мальчик потерял сознание.
По лесу бок о бок бежали волки, Матёрая и Серый. Они слегка касались друг друга, упруго отталкиваясь от мягкой травы, которая устилала лесную тропку. Дальше, дальше – за лесную полянку, вдоль ручья, за поваленные от урагана деревья, за жуткий бурелом, в милую чащобу – туда, где сокрыт смысл жизни, где синеет небо, где нет зверей в человеческом обличье, которые наводят свои чёрные чары и точат чёрные мечи смерти, обнажая их на кровавую луну. Туда, где сон и безмятежность, покой, и вечный пряный дух леса подарит им новую жизнь, без потерь и горестей.
Нечто
Игорь откинулся на спинку кресла, и защелкнул ремень. Самолёт уже вибрировал, запуская двигатели, и собирался разгоняться, пока неспешно катясь по бетонной полосе. Стюардессы с дежурными улыбками, а сердитый невысокий стюард – с холодным дружелюбием – обходили пассажиров, проверяя, застёгнуты ли ремни. Кто-то спорил, кто-то не мог вытянуть ремень на нужную длину, где-то хныкали дети. Всё было обычным и, пожалуй, обыденным. Игорь летел домой, после незначительной командировки в столице. Домой, в родной Екатеринбург. Он соскучился – по городу, суровому и верному, по друзьям – раздолбаям. По маме. Да, несмотря на свою работу маленьким начальником на производстве, на свой возраст (двадцать четыре, и один год в армии), Игорь соскучился по маме. По улыбке, теплу её рук, по пирожкам, которые она пекла к его приходу. Жил он отдельно, как и полагается взрослому сыну, но любил приходить к маме, домой, до недавнего времени. Там, в маминой квартире, до сих пор стояли его игрушки, лежал на диване его красненький плед с медвежонком.
Откинувшись в кресле, Игорь закрыл глаза. Звуки разгоняющегося самолёта успокаивали, голоса пассажиров и стюардесс стали еле слышным фоном. «Через два с половиной часа буду дома, класс», - с этой мыслью Игорь уснул, провалился в сон. Проснулся он от чего-то непонятного. В салоне творилась неразбериха. Самолёт трясло, как - будто ехали по лесной дороге (Игорь знал, каково это), а не летели в комфортабельном лайнере. По салону с перекошенным лицом пробежала стюардесса, сосед по креслу вцепился в ручки, и вдруг протяжно завыл. Самолет тряхнуло ещё раз, и внезапно он стал крениться влево, всё сильней и сильней. Игорь инстинктивно вжался в кресло, закрыл голову руками. Вдруг услышал тонкий звук, будто лопнула струна на гитаре. Потом ещё, и ещё. Парень хотел поднять голову, когда яркая вспышка сверкнула перед глазами, и звук лопнувшей струны оказался невыносимым. Он хотел закричать, но внезапно потерял сознание.
Очнулся Игорь в полной тишине. Он лежал на спине, в каком-то помещении. Тусклый свет падал из грязного окна. Сначала Игорь удивился, почему окно деревянное, с облупившейся краской на раме. Это, казалось, занимало его сильней всего. Потом он сел, на нём была его привычная одежда – джинсы, кроссовки, джемпер. Сверху был пиджак, он точно помнил. Сейчас джемпер был, а пиджака не было. А, в самолёте стало жарко, и он повесил пиджак на спинку впереди стоящего кресла, кроссовки не стал снимать, а то бы сейчас был босиком. Кстати, где самолёт? Игорь вспомнил, что было в полёте. Внезапно его затрясло. «Хорошо, хорошо, - успокаивал он себя, клацая зубами. Попытался встать. Под ногами был старенький линолеум, с рисунком, который, он помнил, был на линолеуме в их классе. Когда-то они с мамой жили в посёлке, там он пошёл в первый класс маленькой деревенской школы. Так вот там, на полу, был такой же линолеум. «Этого ничего не может быть»! - с ужасом подумал Игорь. В тот же момент он услышал шаги. Дверь, к которой он повернулся, оторвавшись от линолеума, открылась. В проёме появилось нечто. Нечто было одето в растянутые треники, полосатую майку, и шлёпанцы с номером. Такие шлёпанцы были у Игоря в армии, только номер на них был другой.
-Ну, привет, малой! – сказало нечто. - Это я тебя выдернул, а то тебе того, совсем кирдык был.
Игорь прищурился, ничего не отвечая. Ему не понравился этот незнакомец. Он видел перед собой мужичка, неопределенного возраста. Ему могло быть как тридцать, так и пятьдесят, а то и больше, лет. Волосы неопределённого цвета были в меру всклокочены, но не так, чтобы совсем. Весь его облик был каким-то неправильным, хотя почему, Игорь понять не мог.
- Привет, - почему-то хриплым голосом ответил Игорь. Прокашлялся, прочищая горло, и повторил, на этот раз уже твёрже, прямо глядя в глаза тому, кто с ним поздоровался, - привет.
Мужик тоже оценивающе смотрел на него, потом внезапно осклабился.
- А я - Митяй! Хозяин этой, с позволения, сказать, квартиры!
- Меня зовут Игорь. Не знаю, кто ты, а я тут, думаю, ненадолго, по ошибке. И вообще, мне домой надо, ждут меня, - не вдаваясь в подробности, сказал Игорь.
- Домой? Ненадолго? Ну, ты, паря, загнул! – запрокинул голову Митяй. - Надолго, ещё как надолго, можно сказать, навсегда. Если повезёт. – Он подмигнул одним глазом, и почесал грудь под майкой.
- Хорошо, - решив, что имеет дело с сумасшедшим, но вроде неагрессивным маньяком, - тогда объясни, - вступил в диалог Игорь.
- Это можно, это я тебя для этого сюда и вытащил, - спокойно ответил Митяй. Только разговор будет долгий, нам пока - тут он многозначительно посмотрел на дверь – торопиться некуда. Разве что дня через два. Ну, да к тому времени ты уж своим в доску станешь, не будь я Митяй!
- Дня через два? А что потом? – спросил Игорь (с сумасшедшими лучше не спорить, за два дня сумеет выбраться)
- Потом? Потом… суп с котом. – Вдруг рассердился мужичок. И забормотал себе под нос: «Самосбор, самосбор, где забрал, там хардкор».
- Что ты там бормочешь? Можешь объяснить мне, где я, раз уж облагодетельствовал, и откуда-то вытащил? – начал терять терпение Игорь.
- Ага, ага. Слушай. Значит, дело было так. Летел ты в самолётике, спал себе, думал о мамочке, а вдруг!
- Это тебя не касается, о чём бы я там ни думал, объясняй!
- Ну, ну, - примирительно сказал Митяй. – Я так, манера у меня такая. Немного непростая. Короче, жить тебе оставалось на белом свете шиш да ни шиша. Помер бы ты, прямо в кресле. От сердечного приступа. И не долетел бы никуда. А так – вуаля – немного слов – и ты здесь!
- Где здесь?
- У нас, вернее, у меня в квартире. Хрущёвочке. Ничё такая, у других и похуже будет. А тут всё чин-чинарём – и отопление, и вода бежит. И кран, если текёт, починяю.
- Течёт, - автоматически поправил Игорь.
- А? Ну да, течёт. Ты ж грамотный, умный. Я специально тебя выписал, а то тупые мне не нравятся. Жил тут один, да сплыл.
- Где жил?
- Да здесь, у нас.
- Да где у вас-то?
- Где-где….У нас, в нашем мире, Гигахруще.
- Где? – чуть не подавился смехом Игорь. Псих оказался забавным.
- Во вселенной, мире, обиталище, имя которой – Гигахрущ. Он велик, он бесконечен, он вечен. Он непостижим, и выбраться отсюда никуда нельзя. Точка.
Игорь вздрогнул. Конечно, он не поверил Митяю, стоящему в солдатских тапках на линолеуме из его первого класса, но вдруг увидел, какого цвета глаза у Митяя. Глаза были желтыми, с вертикальными зрачками.
- А как же я теперь? И как там… мои все? Мой мир, работа, квартира? – с трудом заговорил Игорь.
- А никак, - широко зевнул Митяй – нет тебя там, и никогда не было. Вот так. Нету тела – нету дела. А джемперок у тебя ничё так, может, подаришь?
Игорь отшатнулся. В голове зазвенела струна, вот-вот готовая лопнуть. Как тогда, в самолёте. Он помнил, он всё помнил, и свою работу, и квартиру, и всю свою жизнь. Настоящую.
- Эй, эй, парень! Прекращай, я ж пошутил! Нахрен мне твой свитерочек сдался! Ты мне нужен, пойдем, экскурсию тебе проведу. И Митяй взялся за ручку двери, отворяя её пошире. Звон исчез также, как и появился – внезапно. На ставших ватными ногах Игорь послушно пошёл за новым знакомым куда-то вглубь их общей, как сказал Митяй, квартиры.
Квартира была обычной трёхкомнатной хрущёвкой, обставленной мебелью, если Игорь не ошибался, восьмидесятых годов. Сам-то он такую обстановку не застал, но иногда фильмы старые посматривал, да и сериальчики какие-никакие. Удивила его чистота в комнатах, и неожиданный порядок. На видном месте стоял большой телевизор, чуть ли не плазма. Игорь хмыкнул.
- Чудно тут у вас. Вроде старьё, а телик – современней некуда, у меня у друга богатенького только такой есть. А что там смотреть, раз у вас – Гигахрущ?
- Поживешь – увидишь. Много будешь знать, скоро состаришься, - внимательно глядя на Игоря проговорил Митяй.
- Это гостиная, типа. Там – он кивнул в сторону коридора – ещё дверь, в твою теперь комнату. Если обстановка не понравится – извини, чем богаты. А там – он кивнул на синюю дверь с облупившейся краской – моя комната. Можешь заходить, когда захочешь, я не против. Тут он хохотнул, и добавил: - У меня от тебя тайн нету.
Игорь кивнул. Свою комнату, как и комнату странного мужика, смотреть не было ни сил, ни желания. Хотелось встряхнуться, и оказаться в привычном месте. «Пусть это окажется сном, сделай так, чтобы это оказалось сном, я уже хочу проснуться»! – и он с силой ущипнул себя за локоть. Ничего не произошло, только Митяй укоризненно покачал головой, как бы говоря: « Ну что же ты, паря, я ж ведь тебя уже предупреждал…»
- Пойдём уже, жрать охота! – сказал Митяй, и толкнул дверь, видимо, ведущую в кухню. Игорь вошёл. В кухне было пусто, не считая стола и двух табуреток. Занавесок не было, на подоконнике стояла банка с бычками. Воняло застарелым куревом непонятного сорта. Некурящий Игорь кашлянул, глянул вопросительно. Митяй полез вправо, и только тогда парень заметил неприметный стеллаж, даже скорее шкаф.
- А это у меня самое ценное, после жизни, - сказал Митяй, - припасы. Во, гляди.
В шкафу штабелями стояли всякие баночки, свертки и круглые коробочки. Какие-то с этикетками, какие-то - просто мятые жестянки. Игоря было этим не удивить. Эка невидаль, насмотрелся он этих штабелей в АШАНах, да и не голодал никогда, не приходилось. Митяй прищурился, потом понимающе кивнул: «Ну да, я ж и забыл. Ты ж здесь пока ещё недавно… Но уже навсегда».
«Интересно, сколько я здесь?» - подумал Игорь, и решил посмотреть на часы. Но смарт часы не работали, были просто чёрным пластмассовым кирпичиком на запястье.
- Что, не работает твоя игрушечка? – насмешливо спросил желтоглазый.
- Не работает, - спокойно, без раздражения ответил Игорь.
- И не будет. Пока. Можешь убрать, но не выкидывай. Ничего здесь не выкидывай. Никогда.
Игорь, стараясь оставаться безучастным, посмотрел в окно. Там не было ничего. Какая-то грязная густая муть. Ни неба, ни солнышка. Свет был – тусклый, и какой-то сизый. Напротив угадывалась бетонная стена, но нельзя было знать наверняка, есть там что, или нет.
- А выйти у вас погулять можно? – на всякий случай спросил, хотя уже знал ответ.
- Куда выйти? Живем, кто-то робит, кто-то спит, кто чем занят. И так нормально.
- А кто управляет?
- Ну, кто. Никто, или все.
- Президент, полиция, администрация, жители? Что из этого имеется?
- А, из этого… Ох, парень, КГБ у нас имеется, ну лучше тебе с ними не встречаться. А остальные – сами по себе.
- И много вас?
- Да кто ж его знает, – задумчиво протянул Митяй. – Когда много, когда, мало. После Самосбора – меньше. А так, - он хмыкнул, - нормально.
- А что ж ты меня тогда выдернул? Лучше бы я в своём мире умер!
- Не скажи, парень, не скажи. Лучше, или хуже, теперь не поймёшь. Ладно, давай, обустраивайся. Поешь вот, - и он протянул банку. Игорь повертел банку в руках, потом взял нож с полки того же шкафа, и ловко вскрыл консерву – в походе научился, когда с классом ходили. Был у них классрук не как все, возился сними, в леса-на реки таскал. Учил рыбу удить, костер разводить. От воспоминаний нахлынула тоска. Такая, что не то, что волком завыть, из окна выброситься захотелось. Но Игорь взял себя в руки, присел на табуретку, и стал есть на удивление вкусную тушенку. Прямо так, не помыв рук, с ножа. А Митяй довольно улыбнулся, сел напротив, и тоже начал жрать – из другой банки.
-А ничего тут у тебя, жить можно, - сказал Игорь, глядя в окно.
- У нас нормально, у других хуже. Опять же ликвидаторы могут нагрянуть, КГБ, будь оно не ладно. На работу погонят, если умеешь что. А у НАС, здесь, нормально, - и Митяй немигающими глазами уставился на Игоря.
-Понятно, у нас. С тобой. В квартире. А как узнаешь, день там, или вечер, ночь опять же? - Наелся? – Митяй отставил пустую жестянку. – Пойдём, ещё чё покажу, - и, не глядя на Игоря, вышел из кухни. Игорь аккуратно поставил свою банку с недоеденной тушёнкой, открыл кран. Вода побежала сначала тонкой струйкой, потом всё сильней.
- Эй, ты чё, в натуре придурок? – заглянул в кухню Митяй. – Пойдем со мной, хватит воду лить!
- А у вас как счета за коммуналку оплачивать? – закрутив кран, поинтересовался Игорь.
- А так – либо бежит вода, либо нет. Тогда поломка, или что похуже. А платят пусть те, кто выше.
- Как это, выше?
- Да так, никак. Пойдём, говорю, чё покажу.
Выйдя из кухни в коридорчик, Игорь в нерешительности остановился. Вдруг увидел в углу, на стенке, часы. Откуда-то появился Митяй, и, постукивая пальцами по стеклу часов, сказал:
- Вот она, вещица. По ней и определишь, какое сейчас время – спать, жрать, или работать.
Игорь посмотрел на часы. Поначалу ему показалось, что это – обычные старые ходики. Потом, приглядевшись, он различил за мутной серостью стекла (всюду тут эта серость) одну стрелку. Циферблат был расчерчен на полоски, к каждой полагалась картинка. Подушка – это, видимо, сон. Волны – это, скорей всего, бодрствование. Серп и молот, как на старинных плакатах – время для трудовых свершений, блин. Были ещё какие-то знаки, в них он не разобрался. Это облако, щупальце и молния.
- Ну, что, разобрался?
- Немного.
- Чё видишь?
- Стрелка на подушку направлена.
- Отдыхать пора. Выспишься, потом ещё поговорим.
С этими словами Митяй щёлкнул по стеклу часов так, что Игорь вздрогнул. Подумал, что он и впрямь чертовски устал, и ему совсем не мешало бы выспаться. Зашёл в уже свою комнату, огляделся, и, не раздеваясь, рухнул на подобие кровати, вроде, какой-то топчан. Глаза закрылись сами собой, и парень незаметно для себя отключился.
Тем временем Митяй опять вышел в кухню. Неодобрительно покачал головой, увидев недоеденную пайку. Потом быстрым движением руки смял обе жестянки, постепенно расплющивая, раскатал в лепёшку. Остатки тушёнки облизал с ладони, и выбросил кругляш куда-то под мойку. Потом вытащил из-под подоконника сигарету, и закурил, глядя в мутное окно. Задумался, глубоко затянувшись, выдохнул дым колечком. Пробормотал что-то вроде: «Нормальный парень, может, и выживет». Потом засунул тлеющий бычок к остальным, прижал его прокуренным жёлтым пальцем со стальными, показалось, ногтями, и тоже пошёл спать.
II
Сам за себя, один против всех.
Игорь проснулся, вытянулся на кровати. Вдруг вспомнил вчерашний сон, открыл глаза, и увидел над собой серый потолок с голой лампочкой на витом проводе. Рывком сел, на нём была его вчерашняя одежда. В комнате – спартанская обстановка: стол, колченогий стул, топчан (или кровать?), на которой он сейчас сидел. Занавесок не было, зато на полу был полосатый половик, Игорь и забыл, что такие бывают. Видел в музее, да у друга на даче, стилизованной под русскую избу.
Вышел из комнаты, позвал. Митяя нигде не было. Пожав плечами (есть пока не хотелось), решил выйти из квартиры, и оглядеться. Помнится, про выйти из квартиры запрета не было. Наоборот, вроде поощрялось знакомство с внутренней территорией. Ещё Митяй говорил что-то вроде про двое суток. Подойдя к часам, Игорь сверился – стрелка ушла от подушки, и подрагивала в районе волнистых линий. «Ну, что ж. Пойдем, проветримся», - с этими словами бывший уже начальник отдела взялся за ручку входной двери и вышел на площадку.
Площадка была необычно длинной, конец коридора не то чтобы терялся - угадывался выход на лестницу. Оглядевшись, Игорь увидел дверцы лифта. Было не чисто, и не грязно, как обычно в подъездах хрущёвок. На стене он увидел листовку «Вступай в наши ряды, получай крутые пайки!» На листовке были изображены, видимо, люди, видимо, в костюмах химзащиты. За спиной у них были рюкзаки, у кого-то баллоны. «Чисто охотники за привидениями», - подумал Игорь, невольно вспомнив опять свою жизнь. Это, видимо, и были ликвидаторы. Ну, что ж, понятно. Войска химзащиты. Оглянувшись на свою дверь, Игорь запомнил стальную ручку, и номер на двери – 343. «А этаж?» - мысленно спросил он. У двери лифта увидел указатель «17». «Понятно, не низко, не высоко, не близко, не далёко», - и пошёл вперед по коридору, неспешно, с оглядкой. Вдруг из-за незаметной ниши выскочил мальчишка, лет восьми. Наткнувшись на Игоря, как на телеграфный столб, он отскочил, и почти упал, не поймай его Игорь за руку.
- Что ж ты, пацан, по сторонам не смотришь? Так и сбить с ног ненароком можно.
- Угу. Извини. То есть извините.
- Да ладно, я тут новенький. Давай знакомится? Меня Игорь зовут, - и парень протянул мальчику руку.
- Меня Виталием зовут, Виталиком, - поправился мальчик, пожимая в ответ протянутую руку.
- Пойдем, Виталик, прогуляемся. Покажешь мне, где и что тут есть интересного.
- Интересного? – Виталик с изумлением посмотрел на Игоря, - здесь? Пока ничего, после Самосбора будет что-нибудь.
- А что такое этот Самосбор? Видишь ли, я тут недавно.
Виталик отшатнулся с испугом, вырвался и убежал. Вдалеке хлопнула дверь. Пожав плечами, Игорь двинулся дальше. Знакомство не задалось, но это его только раззадорило. Где это? Что делают ликвидаторы? Чем занимается КГБ, и что такое этот, чёрт возьми, Самосбор? Одни вопросы, пока без ответов. Знать хотелось до жути. Появился какой-то охотничий интерес. Это было покруче любых квестов, головоломок и Мозгобоен! С какой-то бравадой, граничащей с уверенностью, Игорь постучал в первую попавшуюся дверь. Дверь была с номером 345, и выглядела как дверь в бункер. ЕГО дверь такой не была.
Дверь не открывали. Игорь постучал сильней. Услышал крик из-за двери: «Заходи, чего стучишь?» После такого приглашения вошёл. В нос шибануло запахом чего-то несвежего. Пол был грязный, никто не вышел. Игорь потоптался немного в прихожей, пока глаза привыкали к полутьме, потом, разглядев ещё одну дверь, толкнул её, и оказался в комнате.
В комнате, за столом, сидели люди. Человек пять, в разной одежде, непонятного происхождения и моды. Две женщины, одна в халате, другая – в немыслимом спортивном костюме – удивлённо уставились на него. Увидев их взгляд, к нему развернулись и мужчины. На одном была одежда на вроде как у Митяя, два других были одеты получше и почище, один даже был в костюме, только покроя шестидесятых годов. На столе лежала карта, они её разглядывали, когда к ним вошёл Игорь.
- Так, парень, а ты кто? – с удивлением спросил тот, что был одет приличней всех.
-так, сосед ваш, из 343, - ответил Игорь.
- Сосед? – протянул парень, быстрым движением сворачивая карту. Игорь мельком успел заметить схему многоэтажки, кое-где на схеме были непонятные знаки, но в одном месте он увидел рисунок щупальца, точь-в точь, как на часах в их с Митяем квартире.
- Из 343, значит, - констатировала ближняя к нему девушка, и вдруг молниеносно провела какой-то приём, и - раз: Игорь оказался на полу, с больно завёрнутыми руками. Девушка оказалась на удивление сильной, и, несмотря на свою, как оказалось, кажущуюся хрупкость, крепко держала его, уткнув лицом в стертый белёсый ковёр без ворса. «Ковёр без ворса – это палас», - откуда-то, совсем не к месту, вылетела фраза, и кажется, вслух.
В ответ девушка больно пристукнула его, и навалилась ещё сильней.
- Эй, осмотрите его! – приказал парень в старомодном костюме. Похожий на Митяя мужик стал ловко обшаривать карманы, потом – задрал рубашку и джемпер, схватил за щиколотки, стянул кроссовки. Игорь не сопротивлялся, только внимательно осматривался вокруг, насколько это было возможно. Не найдя ничего, а что они искали, Игорь пока не понял, только подумал, что врежет Митяю между глаз, когда вернётся в квартиру, вторая девушка, хотя, скорее женщина, начала водить руками над головой Игоря.
-У вас тут и Экстрасенс имеется, помимо Держиморды и Генерала – не удержался от смешка Игорь. Ждал, что в ответ получит пинок под рёбра, или, что того хуже, железкой по голове (у мужика на месте левой руки был железный протез, крюк, как у пиратов в кино), но вместо этого получил внезапную свободу. Его перестали удерживать, а на вопросительный взгляд он получил неожиданную помощь. Третий мужичок, явно старше и медленней других, подал ему руку, помогая подняться с пола.
- Нормально так гостей встречаете, - отряхиваясь, сыронизировал Игорь.
- Ты, парень, на нас не обижайся. Мы не знали, что ты, пока не проверили. Судя по одежде, ты здесь недавно, ведь так?
- Ну, да, - уклончиво ответил Игорь, не вдаваясь в подробности того, что пошли вторые сутки по Митяевым часам.
- Посмотрели внимательно, а ты - не что, а кто, - закончила фразу женщина-экстрасенс.
-Живём мы тут, понимаешь, осторожненько, никуда не лезем. Выживаем, в общем, как можем, - продолжил разговор Пожилой.
- Не скажи, дядя Миша, не все. – Вступила в разговор боевая девица. – Я, к примеру, дома не сижу, на работу хожу, там и талоны зарабатываю. А на талоны пайками делюсь.
- Ну, ну, Алиска. У всех своя работа, своя нужда, – примирительно сказал тот, кого назвали дядей Мишей.
- А ты чем заниматься будешь, решил? А то гляди, с голоду помереть можно, - внезапно захихикал мужик с крюком, пират, как про себя окрестил товарища в трениках Игорь.
- Не думал ещё, найду себе что-нибудь, - ответил Игорь.
- Это хорошо, ищи. Талоны потом на пайки менять будешь в аппарате. В конце коридора стоит. Пойдёшь прямо, не промахнёсси, - продолжал юморить пират.
- Разберусь. Ну ладно, пойду я. - Игорь решительно направился в сторону выхода, как вдруг услышал:
- Из какой, говоришь, ты квартиры, сосед наш новоявленный?
- Из 343. Митяй там еще проживает, я к нему - тут Игорь немного замялся – приехал.
- Так 343 ещё три Самосбора назад Ликвидаторы заварили, а до этого пенобетоном залили, аж до семнадцатого этажа пена капала, - авторитетно сказал пират.
- И Митяя мы никакого не знаем, никогда не видели, - подхватила девушка с боевыми навыками.
Игорь медленно обернулся, и посмотрел прямо в глаза женщине – экстрасенсу.
- Это правда? – спросил мысленно.
- Да, к сожалению, да. Мы тебе ничем больше помочь не можем. В любом случае, удачи. Она нам всем не помешает. Кстати, меня Полиной зовут, - также без слов, ответила она.
- Ну, что ж. До встречи! – Игорь пошёл к выходу, немного раздосадованный.
- И вам не хворать! – заорал вслед пират. Жди в гости!
«Ага, как же», - с внезапной злостью подумал Игорь, выйдя на площадку. В висках стучало. «Что же это? Как меня так угораздило?» - с тоской подумал он. Внезапно услышал натянутый звук лопнувшей струны. Потом ещё, и ещё один. Казалось, лопнул целый строй струн – звонких, очень противных. Вдалеке он заметил какое-то движение. Звук прекратился. Игорь пошел вперед, и наткнутся на парня – примерно его же лет. Парень был в незаметном сером плаще.
- Привет! – дружелюбно поздоровался он с Игорем.
- Здравствуйте. – Поняв, что лучше быть настороже со всеми здешними новыми знакомыми, осторожно ответил Игорь.
- А я тебя жду.
- Давно?
- Да нет, наверное, - засмеялся парень в сером. Недавно. Ты ведь у НАС, здесь, тоже недавно?
- Мне кажется, что целую вечность, - выдохнул Игорь.
- Хочешь проснуться, и не можешь? – прищурился парень.
- Можно и так сказать. А как вы, то есть ты, узнал, что я здесь?
- Так квартира твоя просигналила, 343, верно?
- Верно.
- Залили мы её, заварили. Давненько уже так, а сигналка возьми, и сработай.
- У вас тут на всех квартирах такие сигналки?
- А как же. Иначе нельзя, иначе хаос. А тогда – всем смерть, помимо Самосбора.
- Сигналка на что?
- На человека. На существ, или на нечто, мы ставить не научились. Может, и научимся, кто знает. Если такие, как ты, новенькие и умненькие, к нам пойдут.
- А с чего взяли, что я умный?
В ответ парень в сером с видимым усилием подавил зевок, и не ответил.
- КГБ? – понятливо спросил Игорь.
- Ну, я же говорил, умный. А то – кто, зачем как узнали, - с этими словами парень протянул Игорю кусок пластика. На нём было написано « Товарищ Павел», и начерчена схема. Игорь машинально взял то, что дал ему товарищ Павел, и сунул в карман.
- Ты с этим не тяни, завтра в двенадцать увидимся.
- А как я узнаю, что завтра двенадцать?
- А вот так! – с этими словами товарищ Павел высунул из-под плаща руку с какой-то зажатой в ней железкой. «Опять крюк, что ли?» - подумал Игорь. Но его руки, там, где были раньше часы, коснулся какой-то маленький предмет. В тот же миг он увидел цифры, которые светились прямо у него под кожей, на запястье. Они показывали 21.12.123, 15.35.
Игорь потрясённо молчал.
- Будь! – прокомментировал Павел. – Только под Самосбор не попади, а то потом Ликвидаторы даже не похоронят, сразу кислотой зальют, живого. Или напалмом как пойдёт.
-Да что он такое, этот Самосбор? – в сердцах воскликнул Игорь, - почему меня им все здесь пугают?
- На, возьми. Памятка. – Протянул товарищ Павел небольшую листовку. - И вот ещё талоны, возьми, а то до завтра долго тебе присматриваться. - С этими словами он всучил Игорю бумажный квадратик с синей печатью, шутливо взял под козырёк, прикрыв голову ладонью, и ушёл в противоположном направлении. Вскоре хлопнула дверь лифта, и кабинка, судя по звукам, поехала, а вверх или вниз, было не понять. Игорь развернул листовку. На картинке были изображена испуганная женщина с ребенком на руках, её прикрывал мужчина с волевым лицом. На них наступали полчища чудовищ, а человек в костюме химзащиты – видимо, Ликвидатор, открывал дверь мощными руками в перчатках. На двери была надпись «гермодверь». Дальше шёл текст.
«Самосбор – явление неустановленной природы. Никто не знает, откуда он берётся и что из себя представляет. Оставляет после себя последствия. Наступает нерегулярно, но часто, смертоносен: все, не успевшие спрятаться за гермодверьми, гарантированно умрут. Самосбор может длиться полчаса, а может закончиться через месяц». В конце текста был рисунок. Игорь вгляделся, и вздрогнул. Рисунок повторял волны и щупальце, как на часах в квартире. Его квартире. Куда его поселил Митяй. Митяй, который не виден соседям, на которого не реагирует сигналка КГБ. В чудесной квартире множество банок превосходной тушёнки, и прочих припасов, бежит бесперебойно вода, и не гаснет свет.
Игорь дошёл-таки до конца коридора. Там он обнаружил автомат для выдачи пайков, получил жалкую порцию гадких концентратов. Дальше он увидел проём, над которым висел указатель: в случае сирены немедленно спуститься в убежище. Гермодверь ТАМ – и большая стрелка указывала вниз, в темноту. Игорь покрутил головой, и, утомившись от пережитого, пошёл обратно. Зайдя в свою 343, он обследовал дверь. Она явно не была гермодверью. Услышав смешок, повернулся. Митяй, как ни в чём не бывало, стоял в проёме. На нём была та же майка, те же треники, и те же стоптанные шлёпанцы. Только взгляд был другой – жёсткий и, пожалуй, злой. А глаза.. глаза в этот раз были изумрудными, с чёрными вертикальными зрачками.
III
Самосбор.
- Ну, что, малой, разобрался в природе бытия? – усмехнулся Митяй.
- Почти, - не вдаваясь в подробности, ответил Игорь
- Потрепали тя маленько, я гляжу.
- Было дело.
- И пайком разжился? – с этими словами Митяй показал на брикет, который Игорь держал в руке.
- А это что у тебя светится? Ну-ка, дай погляжу! – с этими словами Митяй ловко ухватил Игоря за рукав, вывернув тому запястье. - Это ж надо, какая красота! - Делано восхитился Митяй. «Он живой, и светится. Давай его отпустим, а?» - и с этими словами он выключил часы под кожей, зацепив их своим стальным когтем.
- Это не опасно? – спросил Игорь
- Ну, ты красавец! Всё успел, всех на уши поднял, во всём разобрался! Давно я так не веселился, давно у меня такого, гм, квартиранта не было!
Игорь насупился, и так, исподлобья, стал разглядывать часы, висевшие в коридоре. Стрелки проскочили и молнию, и облако. Видно, что немного задержались над серпом и молотом. Но что удивительно, стрелка приблизилась к противному розовому щупальцу с присосками.
- Ну, что, догоняешь, что всё это значит?
- А если и да, то что дальше?
- А дальше, парень, твоя судьба. У меня в руке была, а таперича – сам здесь ей распоряжайся. Я скоро тебе не советчик стану.
- Антисоветчик? – на автомате пошутил Игорь.
- Юморишь – это хорошо. Люблю весёлых! – с этими словами Митяй щелкнул по стеклу, и сказал Игорю: « Смотри парень, и запоминай. А то больше и спросить будет не у кого».
Под его пальцами с серыми ногтями (когтями?) – стрелка задрожала, покраснела, стала ярко-алой, как капля крови, и накрыла собой бледно-розовое щупальце. Секундой позже, медленно разгоняясь, завыла сирена. Протяжно, громко, звук нарастал. Вспомнились старые фильмы про войну. Постепенно Игоря накрыл ужас. Митяй что-то говорил, уже не насмехаясь, вполне серьёзно, но что, Игорь не мог разобрать из-за воя сирены. Хотелось свернуться в комочек, сесть в угол, и, зажав уши руками, зареветь, или потерять сознание. По губам Митяя Игорь угадал, что тот кричит, да что там кричит, орёт, что есть мочи, одно слово: «Беги!» И он побежал. Вон из квартиры, вперёд, по коридору, туда, где спасительный проём. Никто рядом не бежал, видимо, соседи уже эвакуировались, или сидели, задраив свои люки - гермодвери, у кого были. А он, бестолково запинаясь, бежал, боясь не успеть, опоздать, потерять свою вторую жизнь, вдруг ставшую до боли, до дрожи необходимой.
Добежав до указателя ТАМ, Игорь притормозил, и остановился. Вой сирены уже не нагнетал, а вибрировал. «Вторая минута пошла, - подумал Игорь,- куда же тут дальше?» А дальше он увидел, что стен у проёма не было, а было что-то вроде гигантской трубы, или рукава, из какого-то чёрного плотного материала, вроде пластика. «Как в аквапарке, только без воды», - решил Игорь, и прыгнул в черноту ногами вперёд. Он съезжал по трубе, то ускоряясь на поворотах, то немного снижая скорость. С боков периодически мелькали ряззявы-отверстия, видимо, такие же входы для других этажей. Из одной такой дыры выскользнули люди, двое. Чтобы не столкнуться, Игорь наклонился, и притормозил ногами. Его развернуло, он понёсся дальше, только уже на опасной траектории. Вскоре Игорь вылетел на площадку, устланную старыми матами. «Ох, как из моего спортзала, да неужели? – быстро удивился он, по инерции пробежав несколько шагов, прежде чем споткнуться. Внезапно услышал, что сирена смолкла, и появился новый звук, ему уже знакомый. Звук лопнувшей струны. Тонкий, надрывный, и донельзя противный. Чьи-то сильнючие руки железной хваткой сграбастали его подмышки, и закинули в открытую дверь. Игорь отключился.
Очнулся он от того, что яркое солнце светило ему в глаза. «А, сморило на пляже», - с облегчением подумал Игорь. Ну, да, он же в отпуске, с друзьями, на море. Перебрали малёхо, вот он и уснул. Игорь открыл глаза. Не увидел ни пляжа, ни приятелей. Находился он в непонятном месте, лежал, а всего вернее, валялся на каком-то топчане, покрытым дерюгой. В глаза ему светили фонарём. Ярким таким, мощным.
- О, гляди, очухался, красавчик, - сказал кто-то.
- Уберите фонарь, пожалуйста, - сипло сказал Игорь. Что-то часто он стал сипеть в этой жизни! – рассердился на себя Игорь.
- Ага, щас, - ответил другой голос. Однако свет убрали. Фонарь поставили на пол. Игорь сел, огляделся. Он находился в просторном помещении, оборудованном по последнему слову техники, техники, с которой он сталкивался ещё в своём мире.
- Похоже на убежище, - примирительно сказал, разглядывая незнакомцев, сидевших рядом с ним.
- Агась, убежище, - спокойно ответил кто-то из угла.
- И как оно работает? – спросил Игорь.
- В лучшем виде, раз попал сюда, значит, выживешь, до следующего Самосбора уже точно, - сказал дядя Миша.
- В последнюю минуту успели тебя затащить. Скис ты, паря, - продолжил Пират. Потом внезапно хихикнул:- Полине спасибо скажи, а то б бросили тебя, оставили у самого входа.
- Одного оставили, так он своей тушей весь проход завалил. Склизким стал, огромным. Пока Ликвидаторы напалмом не прошлись, и не выйти было, - напомнил равнодушно Генерал.
- Спасибо, люди добрые, я вам ещё пригожусь, - машинально, как какой-нибудь Иван-Царевич, ответил Игорь.
Так, переговариваясь, пересмеиваясь, иногда с перерывами на обед, на сон, или ещё кой-какие дела, сидели они за гермодверью, не слыша ни шороха, ни ужаса Самосбора. Когда всё кончилось, и Ликвидаторы зачистили видимые проходы, люди в серых плащах открыли Гермодверь. Обратно поднимались на лифте, строго по четверо, в сопровождении одного ликвидатора, и одного КГБиста. Игорю показалось, что мимо прошёл товарищ Павел. Инстинктивно одёрнул джемпер, закрывая запястье. Но нет, всё-таки показалось.
В квартире Митяй сидел на кухне, и курил.
- Привет, ты как? – спросил Игорь. Спросил, и понял, что фраза звучит глупо. Понял, но ничего с собой поделать не мог.
- Я-то? – деланно удивился Митяй, - я-то нормально. Можно сказать, даже хорошо. Сам-то как?
- Вполне.
Митяй прищурил свои жёлтые в этот раз глаза, и внезапно зевнул.
- Устал я немного, паря. Да, не удивляйся. Я ИНОГДА тоже устаю. Посплю немного, минуточек шестьсот, - и он захохотал, показывая удивительно ровные, красивые белые зубы.
- А мне что делать?
- Тебе? Ну, тоже поспи.
- Да я не хочу, отоспался в убежище.
- Молодец, хорошо. А я вот нет. Веришь, ни минуты свободной не было! – Митяй опять осклабился. – Ну, ты если чё, это, заходи, буди меня. Можешь по часам сверяться, когда что. Только на щупальце, того, пока не нажимай.
- Да я и не собирался.
- Вот и договорились. Приятно поговорить с умным человеком!
- Митяй, а как мне быть с товарищем Павлом, с КГБ, работой? Мне ведь велено быть. ТАМ.
- А ты хочешь?
- Если честно, нет. Мне в себе бы сначала разобраться, а уж потом, - тут Игорь почему-то не договорил.
- Ну, так и не ходи.
- Так ведь придут, найдут. У них сигналки на всех стоят. И дверь напалмом спалят, а потом пенобетоном зальют. А я не хочу неприятностей. Ни для себя, ни для тебя. Ни для соседей из 345.Никого ведь не пожалеют. Из вас, верней, из нас. Я это точно знаю.
Митяй внимательно посмотрел на Игоря. Взгляд его опять изменился, глаза стали серыми, а зрачок уменьшился до почти человеческого размера. Нормальный такой мужик, сидел на кухне, смотрел на приятеля.
- Не волнуйся, Игорь, - обычным голосом сказал Митяй. Квартира прожжена кислотой, а дверь залита пенобетоном ещё - он сделал паузу – несколько циклов назад. Потом людей подселили, всё успокоилось. А квартирка так и осталась – нежилая.
- Сигналка?
- Сигналка - продолжил Митяй – тебя волновать не должна. Она ведь только на людей срабатывает. На таких, как мы, она совсем не действует.
- На таких, каких?
- Да ты ведь, Игорь, и сам уже догадался. Ещё когда до убежища бежал, понял.
Игорь в ответ кивнул. Митяй встал, тяжело опершись о подоконник. Только сейчас Игорь заметил, как он устал. Посторонился, пропуская. Услышал, как скрипнул топчан. Вскоре всё затихло. Игорь уставился в окно. Мгла висела за окном по-прежнему, только она уже не казалась враждебной и безнадёжной. Что-то неуловимо изменилось, Игорь это чувствовал. Внутри, у себя внутри. Криво усмехнувшись, он взял сигарету, и неумело затянулся. Потом закурил, и, кашляя, долго смотрел в окно, пока сигарета не обожгла пальцы.
Сказки взрослых
Дочь шамана
Мои косы черней ночи. Мои глаза ярче звёзд. Мои губы как спелая клюква. Я – дочь шамана.
Верховный шаман – мой отец. Он курит длинную трубку, щурит глаза. Они – как бисер, а когда-то были как Северное сияние. Отец курит трубку, смотрит на меня, и усмехается. Я знаю, почему он смеётся – он видел, как я промахнулась, когда стреляла в Ингвара. Ингвар ничего не понял, он – взрослый мужчина, глупый, молодой и сильный. Он не смотрит на дочь шамана, у него есть белобрысая Ненька, которая ходит за ним, как хвост. Ингвар подарил ей бусы, и они блестят у неё на шее.
В Ингвара я стреляла на рассвете, когда белёсый туман стелился над стойбищем, и все наши ещё спали. Стреляла светом своих глаз, прямо в сердце. Но ничего не вышло, он не упал, и даже не пошатнулся. Просто задел рукой грудь, не секунду прикрыв глаза. Мне нужно его сердце, чтобы стать сильней. Мой отец может уйти к звёздам, оставить меня одну. Сейчас отец смеётся, а добытое мной сердце волка скоро высохнет, так и не прибавив мне сил.
Бубен жжёт руки, когда начинаю камлать. Мои косы, как змеи, извиваются сами по себе. Но этого никто не должен знать, особенно Ингвар. Я подкараулю его бесстыжую Неньку, сдёрну с шеи дурацкие бусы, и брошу её в яму за моим жильём. А когда Ингвар придёт за ней, ибо её страх будет жечь его, я обернусь волком, и вырву у него сердце.
И тогда отец будет жить вечно.
Угрюмый призрак
Эта история случилась триста лет назад. В одном поместье жил граф. Поместье было обширным, климат в той местности - мягким, земля - плодородной. Хозяин же, как и следовало ожидать, - молод, красив и богат. Он также был добр и заботлив - к своим подданным, лошадям и собакам. Любил гулять, веселиться и охотиться, как и все молодые аристократы того времени. Однако существовала у графа одна страсть – музыка.
Граф умел играть на всех известных ему музыкальных инструментах, но особенно красиво музицировал на скрипке. Скрипка в его руках пела, плакала, смеялась: делала всё, что угодно, как будто она была живая. Лучшим другом графа был музыкант. Этот юноша из бедной семьи полюбился богатому аристократу за весёлый и лёгкий нрав, неутомимость в гулянках и работе. Друзей, к тому же, объединяла безмерная любовь к музыке.
Однажды, гуляя в незнакомом месте, граф встретил девушку. Девушка так понравилась ему, что он расспросил, где она живет, что делает. Разузнав всё о ней, граф принарядился и отправился в гости. Девушка была из бедной семьи, но благородного происхождения. Граф тотчас попросил её руки, и на следующий день довольный отец девушки привёз дочь в поместье графа в качестве невесты. Стали готовиться к свадьбе. Граф и родители невесты были на седьмом небе от счастья – ещё бы! Граф молод, красив, благороден, богат! Даже мечтать о таком женихе для дочери не смели! Однако невеста была не весела, и чем ближе был день свадьбы, тем печальнее и бледнее становилась она.
- В чем дело, душа моя? – спросил свою избранницу жених за неделю до свадьбы.
- Всё прекрасно, мой господин, я счастлива и с нетерпением жду заветного дня, – бледнея, ответила невеста.
- Я вижу, что Вас что – то тревожит. Откройтесь мне, и клянусь, нет такой задачи, которую я не смог бы разрешить! – самоуверенно заявил граф.
- Хорошо, - не стала ломаться девушка, - слушайте, и не говорите, что от Вас что-то утаили.
-Я – весь во внимании, – польщённый граф склонился, почти прижав ухо к губам девушки.
- Дело в том граф, что на меня наложено заклятье, – сказала невеста.
- О, как таинственно, но это, думаю, - пустяки – заулыбался жених.
- Не перебивайте. Наложенное заклятье – каменное сердце. Задолго до того, как нам с Вами встретиться, я любила зло шутить над всеми, кто делал мне добро. Это приносило мне неизъяснимую радость. Мне нравилось говорить злые вещи, а сердце моё радовалось. Так было до тех пор, пока я не подшутила над моей старой нянькой. Няня не заплакала, как я рассчитывала, а просто посмотрела в глаза, и, проведя рукой по волосам, подула мне на грудь. С тех пор уже ничего не радует. Я просто живу, никому, правда, не причиняя ни добра, ни зла. Если сможете снять заклятье, наверное, станет лучше. А так, я выхожу за Вас, граф, без любви и радости. И пусть все говорят, что Вы - сама доброта, красота и благородство, меня это совсем не радует. Как, впрочем, и не печалит. – После этих слов невеста повернулась и пошла вглубь сада, что было крайне невежливо. Но графа не это задело. Гораздо больнее ему было узнать, что его, оказывается, вовсе не любят!
Позвал он своего друга, музыканта, и рассказал ему о проклятии невесты, о том, что накануне свадьбы его невеста вовсе не пылает к нему страстью, как он надеялся. Вместе они задумались, не ненадолго. Скоро графу в голову пришла идея.
- Слушай, дорогой мой друг, а давай, я прикажу тебе написать музыку.
- С удовольствием, мой высокородный друг, какую музыку изволите?
- Волшебную. Такую, которая расколдует каменное сердце.
- Это трудная задача, но я постараюсь.
- Конечно, постарайся. И вот ещё, эта музыка должна быть музыкой истинной любви. Кто будет слышать её, тот сразу полюбит всем сердцем, на всю жизнь.
- Это очень трудная задача! – воскликнул музыкант, - вряд ли она мне по силам!
- А это, любезный друг, будет твоим свадебным подарком. Ведь ты же не хочешь огорчить своего лучшего друга в день его свадьбы? Так что ступай, и сочини лучшую мелодию любви! – с этими словами граф торжествующе улыбнулся, и отвернулся от него.
Музыкант понурился, и ушёл в свою каморку на чердаке, где обитал.
Неделя до свадьбы прошла в хлопотах – надо было разослать приглашения, хорошенько перемыть бокалы, закупить провизии, накрахмалить костюмы, да мало ли хлопот! И вот, наконец, этот день настал. Наш граф проснулся с утра в прекрасном настроении – погода была чудесной, за окном пели птички. Он спустился в парадный зал, который слуги всю ночь украшали к торжеству. Убранство зала поражало великолепием, всё это радовало графа ещё больше. Наконец, настало время свадьбы. Множество гостей заполнили зал, все ахали, восхищаясь красотой и богатством молодого, но уже такого успешного графа. Не хватало только невесты. Двери распахнулись, и народ ахнул – невеста графа была под стать ему, прекрасна и молода, только без улыбки на бледном лице.
- Внимание, господа – громко объявил граф. – Перед началом торжества я попрошу моего друга сыграть мелодию, которую он подготовил к моему празднику! Просим! – и граф первый зааплодировал, вытолкнув в центр зала своего друга-музыканта. Тот выглядел бледным, осунувшимся, но ярко блестевшие глаза на его лице говорили о том, что сюрприз получится. Жених ободряюще кивнул, и музыкант заиграл на скрипке, которую до этого держал за спиной. Граф слегка поморщился – ведь это его любимый инструмент, но не подал виду. Музыка заполнила собой зал, поднялась к потолку, залетела в самые дальние уголки большого поместья, и проникла в сердца слушателей. Кто-то заплакал, кто-то засмеялся. Граф побледнел, неотрывно глядя на свою невесту. Она, наоборот, порозовела, потом охнула, и схватилась за сердце. Музыка нарастала, становилась то тихой, как ветерок, то громкой, как раскат грома. Мелодия летала, дышала, и заставляла любить.
Когда музыкант закончил играть, все замерли, а невеста бросилась в объятия музыканта. Отставив скрипку, он распахнул руки ей навстречу. Так они и стояли посреди зала, в полной тишине – счастливая невеста, и не менее счастливый музыкант. Чары спали, скрипач совершил невозможное, создав мелодию истинной любви.
Свадьбы не было. Граф отправил гостей по домам, разрешив им забрать все чудесные блюда, что наготовили на свадьбу повара. Потом он отпустил всех слуг, заплатив им жалованье на год вперёд, и отправил домой родню своей бывшей невесты, до верха нагрузив их подарками и цветами. Другу он подарил свою скрипку и дорожный плащ. Музыкант вместе с девушкой, бывшей невестой графа, отправились в странствия, чтобы стать бродячими музыкантами. Граф не вышел их провожать. Он закрыл двери, зашторил окна, сел за рояль и заиграл. Мелодия рвала сердце, была унылой, жгучей, и невыносимо прекрасной.
Поначалу про графа вспоминали: соседи и бывшие друзья пытались навещать его, бойкие девицы напоминали о себе назойливыми посланиями. Что делал с посланиями граф, и как он выглядел, было никому неизвестно. Вскоре все стали звать его Угрюмым призраком, кем и стал граф на самом деле. Поместье зачахло, заросли затянули когда-то веселое и бойкое место. История стала легендой, обросла домыслами, как это и бывает с разного рода старинными рассказами. Мелодия до сих пор незримо витает над этим местом, и, когда её приносит в деревню ветер, местные жители говорят: «Это играет Угрюмый призрак», и, вслушиваясь в музыку, светлеют лицом и сердцем.
Ученик колдуна
Я живу в башне. Башня стоит на площади, в центре города. Раньше она была высокой, но постепенно город разросся и съел башню. Со стороны улицы, а вернее, проспекта, башня выглядит неказистой. Выглядит так, будто построена тысячу лет назад, из кирпича, местами выпавшего и раскрошившегося.
Я живу в этой башне с пяти лет. А может, с семи, я толком не помню. В башне время давно замедлилось, и так и течет, медленней, чем снаружи. Сейчас мне примерно двадцать лет, а за окном лет прошло около полусотни. Город вокруг вырос и изменился, площадь стала мелкой, проспект разросся. Ну, да это я уже говорил, это вам, наверно, неинтересно. Живу я здесь потому, что я - ученик колдуна. Не какого-то там верховного мага, а так, колдунишки какого-то. Он только и может, вернее, мог, что время тормозить, да курить трубку, пускать дымы разноцветные. И меня пристрастил.
Купил он меня у моей маменьки в малолетнем возрасте, за пригоршню пыли. Матери глаза отвел, ей и показалось, что монетки в кулаке. А сам меня схватил за руку, и увёл, вернее, уволок за собой, в башню. Больше я маменьку никогда не видел. А из башни я не выходил ни разу, до недавнего времени даже в окно смотреть не разрешалось. Колдун запрещал.
Курил он знатно! Дымы разноцветные картинки разные показывали. К примеру, синий дым – море видишь, тучи, гром, страхи всякие. Красный дым – злость кругом, выстрелы, бабахи. Зелёный – поля-берёзки, благодать всякая. Были ещё желтый, черный, белый, голубой, серо-буро малиновый с продрисью, всех и не упомнишь. Думаю, что колдунишка мой сам видения создавал, с порошком химичил. Только как он это делал, я толком и не разобрался. Особо он меня ничему и не учил, так только: принеси-подай, убери-постирай. Ну, и за дверь ни шагу. Всех развлечений - картинки дымные смотреть, хотя… один раз я сиреневый дым нашёл. Увидел девчонку, одного со мной возраста. Смеётся, зараза, весело так! Платьишко на ней коротюсенькое, в прежние времена убили бы за такое, волосы растрёпаны, и смешливая! Так и хохочет, прям заливается.
Только долго это продолжаться не могло, потому что надоело мне, сил нет. Колдунишка то порошок дымный спрячет, то специально меня ходит, какой-нибудь гадостью обкуривает. Я не выдержал, попросил у него вести себя культурно. И, раз уж так курить необходимо, дать мне сиреневого дыма. Очень захотелось девчонку ту опять увидеть! Только захохотал мой колдун, да от хохота и лопнул. Дымок от него серенький поднялся, пуф – и всё! В сторону проспекта через окно открытое улетучился. А я ходи теперь, думай, что мне дальше делать.
Ну, я парень хоть и тугодум, но догадался, что сила – в дыме. Дым – он и время останавливал, и образы-видения показывал. Одно только не понял, это наваждение, морок, или всамделишное всё, что в дыму виделось. Решил я это, прое, проэскрементировать, и начать с сиреневого дыма, который из сиреневого порошка получается. Набил трубочку, затянулся, вижу – стоит моя девчонка, только чуть постарше стала. Штаны какие-то на ней, рубаха, почти как у меня. И смотрит куда-то, больше не смеётся. Потом раз – куда-то вбок шагнула, и пропала. Тут я трубочку то загасил, достал порошочек зелёного цвета, раздул – и вижу зелень кругом, трава. Стоп, скажете вы, а откуда это я всё знаю, хотя я взаперти полвека просидел? Дак я ж говорю, что не тупой. Кое-что у колдуна подглядел, в книгах вычитал, в окошко подсмотрел. И такая меня вдруг тоска взяла! Думаю, у моего колдунишки хоть я для разнообразия в учениках ходил, а я что ж, так до старости в дымной башне сидеть буду? Чтобы потом сереньким облачком исчезнуть? Ну нет, думаю, не выйдет. Собрал я кой-что по углам, пылюку на прощание смахнул, оделся понарядней (добра в башне всякого полно, если честно) и дверь наружу отворил.
Мать честная! Какая красота! Небо высокое, птички поют, напротив башни каменный истукан стоит, а поодаль – деревья зелёные, точь в точь, как в моём видении. Понял я, что это всё на вроде правды оказалось. Колдун-то мой непрост был, ох, непрост! Жаль, что только, что всё, что знал, мне не успел рассказать, сил не рассчитал, испарился. Но ничего! Вы уже поняли, я парень не промах, до всего сам дотумкаю! И пошёл я прямиком к зелёным деревьям, искать ту, которую в кольце сиреневого дыма видел. Не знаю, что ей скажу, но что она меня дожидается, знаю точно. Вот прямо по дороге от проспекта пойду за ней, рядом с зелеными деревьями, по изумрудной траве, подминая под себя ягодные фантики от конфет. Буду идти, идти, и найду её! И мы всегда будем вместе, до самой смерти, не будь я ученик колдуна.
Музыка Виктора
Черная улица блестит в свете фонаря. Темно, но не страшно. Ветер чуть дует, тёплый и протяжный. Как странная музыка, которую Виктор услышал отголоском, то ли где-то вдалеке, из проехавшей машины, то ли из открытого каким-то жарким человеком окна, то ли – и тут он задумался и почти испугался – из закоулка памяти.
Память у Виктора была дамой капризной и своенравной. Внезапно она подсовывала ему картинки, не имеющие, как он думал, отношения к реальности. Видения порой переполняли его, заставляя совершать необдуманные вещи. Вот и сейчас он почти замер, вглядываясь в темную улицу, смотря вперёд и не замечая ничего. Выдохнул. Отпустило… Запахнувшись плотнее в старую куртку (первую попавшуюся вещь с вешалки), побрел вдоль улицы, чуть скользя по мокрому асфальту. Вдруг он осознал тот неровный, рваный ритм, сумасшедшую мелодию. Она бурлила, волновала, побуждала. Виктор бросился бежать. Не разбирая дороги, в темноту, нелепо подскакивая на каждой яркой ноте, вспышками, появлявшимися у него в мозгу. Ветви каких-то деревьев зло хлестали его по лицу, он изворачивался поначалу, а потом просто бежал, петляя, как заяц, сквозь ночь и темноту.
В этот раз он успел. Добежал до крыльца, распахнул дверь. Не снимая ботинок, уселся в кресло. Там уже лежало всё необходимое: нотная бумага, разноцветные огрызки карандашей. Лихорадочно черкая, Виктор стал писать, занося свою дикую, мучавшую его мелодию на полосатые строки.
Коряво, как птицы на веточках, ноты, знаки и всякие крючочки постепенно заполняли лист. Виктор успокоился, уютно засопел. Карандаш выпал из рук, а бумага осталась лежать на коленях. Дверь в соседнюю комнату открылась, и, шаркая тапками, в комнату зашёл старик. Любовно разгладив листочки, он осторожно вынул их из рук спящего Виктора, и, чему-то улыбаясь, унёс в соседнюю комнату. Вскоре там тихо заиграло фортепиано. Мелодия была протяжная, и в то же время беспокойная. В унисон музыке поднялся и завыл ветер за окном. Усилился дождь. Старик продолжал играть, вместе с ним играла за окном буря.
Вдоволь натешившись, музыка смолкла. Стало очень тихо, непогода за окном тоже замолчала. «Вот вам прогноз на завтра, и, если повезет, на послезавтра», - ехидно подумал старик, выглядывая в окно. На улице было холодно, сыро и страшно. Виктор завозился в кресле, устраиваясь поудобней. «Ничего, переживёте, - пробормотал старик, - может завтра вам повезёт, и музыка будет иной. Очень может быть», - и он беззвучно захохотал, грозя небу кулаком.
Контракт
- Я не буду тебе подчиняться! Не буду играть, что ты хочешь! Не буду, не бууду! - разъярённая Настя шлёпала пухлой ладошкой по паркету, подпрыгивая от злости. Она скатилась со стульчика для пианино, и теперь сидела на полу.
- Будешь, как миленькая. Надо, значит надо, – непререкаемым тоном отвечала я девочке.
- Ненавижу всю эту дребедень! – взвизгнула Настя.
- Ну и ненавидь себе на здоровье. Садись к инструменту, и играй полечку.
- ААААА – заорала вдруг Настя, задрыгала ногами, стараясь задеть меня и стул с нотами.
- О, вот видишь, уже поёшь, значит, скоро заиграешь, - невозмутимо парировала я.
Настя, злая, растрёпанная, внезапно сникла. Потом встала, и покорно залезла на стул. Вытащила из-под себя ноты, расправила их, и вздохнула. В ту же минуту в комнату заглянуло солнце. Настя стала играть по нотам полечку, коряво и неумело, спотыкаясь, с опаской поглядывая на меня. Я спокойно стояла за пианино, у стеночки, почти под притолокой, и не шевелилась.
- Вот видишь, - сказала я, когда девочка закончила, - можешь ведь. Даже солнце вышло тебя послушать. Наверное, стоит сыграть ещё разок. Полечку. Как Я хочу, - добавила я с нажимом, и подняла руки. Вместе со мной подняла руки Настя. Я начала перебирать невидимые клавиши своими тонкими паучьими лапками, а Настины пальчики, пухлые и белые, опустились на клавиши. Полилась музыка, это снова была полька, но только она звучала ярко, весело, без запинок. Полечка закончилась, без перерыва началась снова, снова и снова. Настя играла, как заведенная, пока я шевелила своими… ммм, будем откровенны, лапками. Тонкие нити связывали нас, девочка была моей марионеткой.
Не подумайте, что навсегда. Так, на время. Пока не научится играть на инструменте хотя бы сносно. И да, мы связаны ещё контрактом. Мама этой пухлой, ленивой девочки мечтала о том, чтобы её доченька сделала карьеру пианистки. Что ж, мечты сбываются. Особенно те, которые подкреплены договором. Я научу Настю играть. Скоро, очень скоро ей покорятся ноктюрны, прелюдии и фуги, сонаты. Постепенно доберёмся до симфонии. А через год она станет знаменитостью. Если выдержит. А иначе нельзя, всё должно быть так, как хочет её мама. Я всегда выполняю свои обязательства.
Находка
Я увидел его на улице, и не смог пройти мимо. Сердце куда-то ухнуло, замерло, а потом забилось снова. Конечно, это был знак. Я принёс его с улицы, дрожащими от нетерпения руками вытер всю пыль и грязь, отчистил, как следует. После всех действий немного успокоился, и увидел – как оно прекрасно! Наконец, сел в него, в моё кресло, которое принёс с помойки, и закрыл глаза. Мысли мои упокоились, мир и счастье поселилось в моём доме навсегда. Вместе с этим чудесным креслом я научился заново чувствовать и понимать. Тихий скрип пружин навевал дремоту. Сквозь сон я услышал, как мой кот истошно кричит. Нехотя открыв глаза, я увидел, что он шипит на кресло и пытается драть его когтями. Мой кот – медиум, и я понял, что опять попался. Тому, что жило вне времени, не имело памяти и смысла, а хотело просто быть. Пока. Иметь возможность черпать силы и вселять страх, убивая. Но как же мне хорошо и спокойно! Дотянувшись, сильно двинул кота. Ножкой кресла. Кот упал и затих. А потом я умер.
Странная история
В одном очень приличном доме жило кресло. Люди думали, что оно просто стоит в комнате, и не знали о том, что кресло умеет разговаривать. Это общались друг с другом тетушка Спинка и дядюшка Сиденье, они ругали легкомысленную молодежь, которая не даёт покоя старикам, всё
куда-то рвётся, и думает, что мир у её ног. Молодёжью считались новые ножки кресла: красивые, покрытые лаком, они и не думали скрипеть, как старики, а весело резвились на полу, не обращая внимания на кряхтенье Сиденья. Однажды, забежавшая было в комнату собака, укусила одну из ножек, но после с отчаянным визгом, поджав хвост, убежала. Это одна из ножек, извернувшись, дала обидчице такого пинка, что несчастная собака боялась после даже подходить к креслу.
О том, что кресло живёт своей собственной жизнью, догадывался маленький мальчик. Мячик, закатившийся под кресло, трудно было достать, он оказывался то у одной ножки, то у другой, таинственным образом под креслом пропадали солдатики, а скрип его пружин напоминал старческое бормотание. Оставшись дома один, мальчик боялся - кресла с его скрипом, необъяснимого хихиканья и топотков, доносившихся из-за запертой двери. Он пытался объяснить причину своего страха взрослым, но те лишь отмахивались – им было вечно некогда. А кресло продолжало жить своей странной жизнью, не обращая ни на кого внимания, ибо оно жило вне времени, вернее то, что жило в нём, не имело памяти и смысла, а хотело просто быть. Пока. А потом кресло полюбил дед. Он настолько сжился с ним, что вставал с него только по необходимости. Он даже перестал гулять, а однажды мальчик услышал разговор. Голос деда он сразу узнал, а вот второй голос был незнакомым, и таким ужасным, что мальчик очень испугался. А дед стал слабеть, и никто не удивлялся, что теперь он и не встаёт с кресла. Вскоре дед умер. Кресло пустовало недолго - мама мальчика полюбила отдыхать в нём. Сидя в кресле дни напролёт, она вязала всякие вещички для будущего брата мальчика, который должен был скоро появиться на свет. В один ужасный вечер мама внезапно почувствовала себя плохо, все заволновались, приехал доктор, но было уже поздно.
Кресло пустовало недолго, папа очень тосковал, и тоска его проходила только тогда, когда он садился в кресло, гладил его обивку, закрывал глаза и чувствовал себя абсолютно счастливым. Один раз глаза его так и остались зарытыми – оказалось, навсегда. Мальчика отдали в приют - у него больше не было никого. Прошло десять лет, кресло так и стояло посреди комнаты, когда открылась дверь. Вошел юноша, в руке он держал топор. Оглядел комнату, а потом подошел к креслу и рубанул, сразу раздался вскрик. Юноша от неожиданности чуть не выронил свое оружие, но быстро пришел в себя и, больше не останавливаясь, под аккомпанемент непрекращающегося крика, разрубил кресло на щепки. После, несмотря на жаркий день, он растопил камин и сжег проклятые останки. Соседи с удивлением смотрели на дым, идущий из трубы необитаемого дома, и слушали невнятный плач. Ввечеру все было кончено. Новый хозяин вышел на крыльцо, закурил и стал смотреть в темнеющее небо. Появлялись звезды, юноша смотрел на них и улыбался - впервые за десять лет.
Автор: Наталья Закоружникова.
