Альманах Рекреоны Качелинск. Часть 2.

Invisiblefan·20 Jun 2024

Дитя Башана

Озеро высыхало. Мелело, разнося по округе запах болота – верный признак погибшей воды. Фламинго, не розовый, а грязно серый, ходил по мелкой, тёплой от разложения жиже, выискивал рачков и опускал бледный клюв в плоть озера. Невдалеке виднелись древние надгробья из природного, измученного непрекращающимися ветрами камня. Скруглённые верхушки памятников, словно лысые головы выглядывали из высокой пожелтевшей травы, сухого камыша, будто ребятня в прятки играла. Подует ветер – прикроет голову, успокоится на миг – вновь лысины покажутся средь трав, а ближе подойдёшь – сможешь разглядеть на Кулпытасах вытесанные лица, что прикрыли в осуждении глаза. Забытые могилы предков.

Сюда было сложно добраться пешком. На машине и вовсе невозможно. Это место замерших, умирающих и мёртвых. Людям сюда ходу не было. Старший брат, некогда бывший озеру сиамским близнецом пополнялся сточными водами города. Чего в нём только не плавало. И речь сейчас не лишь о людских нечистотах. Огромные рыбины, чью чешую разъела отравленная вода, слепые караси, отъевшиеся на отходах жизнедеятельности человека гады и насекомые, Албасты и Кийертык, древние, ушедшие в спячку.

В вязкой воде что-то зашевелилось. На поверхность поднялся большой пузырь болотного газа, натянул тонкую гниющую кожу воды и лопнул, выпустив в степной воздух споры гибели. Фламинго испуганно обернулся, взмахнул крыльями, но взлететь не смог. Тина оплела тонкие, похожие на ветки лапки, держала крепко. Птица забилась, разбрызгивая серыми крыльями зловонную жижу, изогнула шею, сунула голову под воду, пытаясь освободиться, но лапки уже увязи глубоко. Нечто ухватило фламинго за изогнутый клюв под водой. Бульк! Лишь круги поползли к топкому берегу.

Башан хотели осушить. Его зловоние, зловоние людского дерьма, миллионов тонн менструальной крови, блевотины, смытые в унитазы тампоны и туалетная бумага. Всё это гнило, смердело, а вонь нёс в город ехидный ветер. Очистные сооружения были готовы к введению в эксплуатацию, сливное озеро пора было отправить на покой, но как обычно нашлись неравнодушные.

Они вышли к грунтовке, что вела на Башан, встали цепью, достали плакаты и скандировали: «Не убивайте», «Не дадим погубить дом фламинго».

То, что фламинго гибли там и без участия человека, активистам было невдомёк. Озеро было ядовитым, а вот это заслуга как раз людей.

Видавшая виды продуктовая сумка на колёсиках скрипела, когда её втягивали по лестнице. Ката́л, завёрнутая в латанное пальто, пыхтя и отдуваясь тащила за собой то немногое, что удалось раздобыть в гастрономе. Суповой набор из костей, совершенно лишенных плоти и перемороженную, похожую на мешочки с соплями картошку. В подъезде было темно и Катал подсвечивала себе путь простеньким дешевым фонариком. Заиндевевшие стены хищно поблёскивали иголочками льда. Лестница, местами истёртая до арматуры была скользкой, выбивались не успевшие примёрзнуть камешки из раствора.

Женщина куталась в пуховую шаль, которую натянула поверх побитой молью меховой шапки. Изо рта парило, остуженное холодом дыхание оседало на пухе белёсым налётом. В очереди сегодня судачили о банде, срывающей с голов прохожих меховые шапки. Катал задумалась о том, как же эти преступления происходят, живо представляя сцены внутренним своим взором. Колёсико тележки застряло в выбоине на лестнице, зацепившись за уголок торчащей проволоки. Женщина развернулась к подъёму спиной, потянула алюминиевую ручку на себя с силой. Та жалобно взвизгнула, затем выскочила из пазов. Катал плюхнулась на зад, а тележка с металлическим лязгом покатилась вниз по лестнице.

Выругнувшись, Катал потёрла ушибленный копчик и шипя от боли поковыляла за своей сумкой. До пятого этажа добралась без происшествий.

На площадке топталась девушка, на вид лет семнадцати в яркой модной курточке, шапке с помпоном и с растерянным, а может быть даже испуганным видом. Девушка пританцовывала и растирала плечи, замёрзла видать. Катал остановилась на клетке между этажами прищурилась, глядя на девушку. Та тоже замерла. Выпустив облачко пара женщина продолжила путь. Протиснулась мимо девушки к двери, обитой задубевшим от старости дерматином, местами порезанным ножом. Выудив из кармана пальто ключ, Катал нагнулась, чтобы вставить его в скважину английского замка. Зрение уже было не то.

– Простите, - тихо заговорила девушка.

Катал зыркнула на неё из платка. Девушка сжимала в перчатке клочок бумаги. Видимо вырванного из тетрадки в клеточку, на котором химическим карандашом были выведены расплывающиеся в старческих глазах буквы.

– Вот мне дали ваш адрес, сказали можете помочь, - девушка была бледна, не от мороза, который обыкновенно красил щёки багрецом. От испуга.

Чудом не вывинченная никем лампочка на площадке замерцала, будто внутри стеклянной колбы забились, обжигая крылышки пара мотыльков. Катал подняла тёмные очи, поглядела на лампочку, затем снова посмотрела на гостью.

–Ааа, - проскрипела женщина. – Ну, заходи!

Она щёлкнула замком, споро закинула ключ в карман и отворила дверь, приглашая гостью войти. Девушка огляделась воровато, не видит ли её кто-нибудь в подъездной полутьме, прошмыгнула в квартиру. Она остановилась в коридоре, окутанном чернилами темени.

Катал захлопнула дверь, набросила цепочку и выкрутила задвижку. Заскорузлые пальцы нашарили на стене рычажок выключателя. Щёлк! Вспыхнул свет. Девчонка прищурилась от резанувшей по глазам яркости, когда боль прошла, осмотрелась.

Убранство однокомнатной квартиры было убогим. Катал частенько промышляла собирательством, принося из своих помойных рейдов то светильники, то табуретки. Лишенный дверец секретер стоял в узком пространстве коридора и был убежищем авосек, сломанных тростей, баночек из-под «Рамы». На полочках стояли пузырьки и склянки, на которых были нарисованы коровы, а в эмалированной почкообразной кюретке покоились замызганные стеклянные шприцы с пугающе толстыми и длинными иглами.

– Проходи –проходи, чё встала-то? – пробурчала Катал, грубо оттеснила гостью плечом и пошла в комнату, предварительно надев прощайки. – Тапки там на полке возьми.

Девушка засуетилась, обронила сумочку, нашла на полке тапки-зайчики со слипшейся шерстью, по цвету напоминавшей плесень (видимо недавние обитатели свалки) и заторопилась вслед за хозяйкой.

Катал сняла с себя шаль, пальто, затем шапку, явив на свет потускневшей лампочки давно не мытую растрёпанную голову когда-то черноволосую, а нынче цвета половой тряпки. Женщина поправила космы, заложив особо не послушные пряди за уши, села на скрипучую тахту и поглядела на девушку, которая застыла в дверном проёме.

Лицо Катал плоское, покрытое мелкими морщинками, особенно вокруг рта, с узкими глазами сморщилось, силясь получше рассмотреть девушку. Ничего не вышло, тогда женщина порылась в своей котомке и вытащила из неё футляр для очков. Нацепив толстенные окуляры на нос, Катал стала походить на самку богомола. Очень старую, не способную уже никого сожрать.

– Так там и будешь? – заскрипела вновь хозяйка. – Как зовут-то?

– А-Алия, - отозвалась гостья, затем робко шагнула в комнату. – М-мне сказали…

– Знаю уж зачем ко мне ходят, - махнула сухой ладошкой с грязными пальцами Катал.

Алия боязливо поглядела в угол. Там, угрожающим пыточным устройством стоял громоздкий стул с вырезанном в деревянном сидении полукруглым отверстием и двумя выдвинутыми упорами для ног, выполненными из тростей. На краю занозистого выреза темнели засохшие бурые пятна.

Из родного Сатпая Алия уехала в Акмолу, чтобы получить образование. Местный Аграрный университет в лице бледного, седого мелиоратора принял её холодно, как и промерзшие стены общаги. В комнатке ютились четверо. В ноябре случилась авария на теплоцентрали и батареи стали ледяными, чтобы не околеть, еду готовили на купленной вскладчину электроплитке прямо в комнате.

Алия выпорхнула из булочной в темноту улицы. Стипендии не хватало на проживание и еду, поэтому Алия устроилась на подработку. Фонари в большинстве своём не горели, или же горели, но только на больших улицах. Путь к общежитию девушка решила сократить, пройдя тёмными дворами. Воодушевлённая (на работе ей дали некондиционную сдобную выпечку) бежала она с авоськой наперевес, торопясь обрадовать соседок. Морозный ветер играл звенящей позёмкой, загонял колючие снежинки под одежду. Была середина ноября, но холода стояли по-настоящему зимние.

Алия улыбаюсь, спешила, в проулках, подсвеченных лишь огнями в окнах. До общаги оставалось около ста метров, когда из закутка возле свалки на неё вышли два молодца. Алия не предала этому значения. Ну вышли и вышли. Однако эти двое преградили ей путь, и осознание выскочило лезвием бандитского ножа.

Алия не запомнила лиц. Как это было возможно в вечерней темени? Она хорошо разглядела лишь глаза, сощуренные хищно, раздевающие взглядом. Девушка попыталась убежать, дёрнулась в сторону, но один из мужчин схватил её за шкирку, повалил на дорожку. Авоська вылетела из рук, упала в помойную грязь, на свет вывалились не красивые, местами подгоревшие булочки. Алия забрыкалась, закричала, но идущие невдалеке прохожие лишь глубже спрятали лица в воротники и ускорили шаг. Никому не хотелось ввязываться в чужие проблемы.

Молодцы утащили визжащую Алию в свой закуток, который оказался входом в короб теплотрассы. Там девушку силой напоили какой-то горькой жидкостью, от чего она лишилась всяческой воли к сопротивлению. Ноги и руки стали ватными, даже глаза вращались в глазницах с почти слышимым ленивым скрипом.

Прямо на пропахшем нечистотами земляном полу её насиловали, избивали и унижали целую вечность. То по очереди, то вдвоём. Когда же насильники насытившись уснули на груде какого-то тряпья, Алия, со всё ещё затуманенным разумом и непослушными конечностями нацепила на себя изодранную в клочья юбку, изгвазданную курточку, и со скоростью улитки поползла к выходу. То, что молодцы не проснулись до того, как она покинула теплотрассу было везением. Утренние прохожие шарахались от Алии, думая, что она очередная опустившаяся, никто не желал помочь. За ночь булочки растащили бродячие собаки, а на припорошенной снегом авоське цвело пятно рвоты. Девушка доползла до общежития, где её встретил лишь равнодушный взгляд комендантши, что сидела в своей будке и попивала чай.

Все давно уже были на занятиях. Алия обмывалась в чуть тёплой воде, которая текла из ржавой душевой лейки. В сток текли кровавые прожилки, налипшая на волосы грязь, лобковые волосы преступников. Лицо и тело болели, тут и там наливались цветом лиловые кровоподтёки, саднила содранная кожа. Ходить в туалет было больно до слёз. При каждом мочеиспускании в промежность словно иглы кололи, лоно опухло и пульсировало.

О ночном происшествии Алия не рассказала никому. Ей было невыносимо стыдно. Но вот в положенный срок не пришли месячные. Сославшись на переохлаждение, девушка не обратила внимания на задержку. Прошел ещё месяц…

Маринка Серохвостова слыла девицей распутной. Именно к ней пошла Алия, когда поняла, что забеременела.

– Ох-хо! – засмеялась Маринка, когда пунцовая от стыда Алия обратилась к ней за советом. – А ты оказывается та ещё егоза!

– Мне бы адрес…

– Чё в нашу консультацию не идёшь? – ввернула Марина, прекрасно зная причину.

В женской консультации, к которой прикреплялись студентки Аграрки вела приём совершенно непробиваемая матрона. Она грубо осматривала девушек на кресле, орудуя холодными металлическими зеркалами как мясник. Высмеивала любую жалобу, прописывала калечащие препараты. А уж слово «аборт» в её присутствии произносить и вовсе было строжайше запрещено, если не хочешь, чтобы всё прошло мучительно больно, а потом ещё и было донесено в деканат. Ни о какой врачебной этике Ирина Валентиновна вовсе не слыхала, а может быть просто, для собственного удовольствия её игнорировала. Она могла заорать о срамной болезни стоя на остановке, завидев свою пациентку. Перечислять подвиги врачихи можно до бесконечности. Суть одна – идти к ней девчата не хотели.

Алия подняла на Маринку полные слёз глаза.

– Ну ладно, - махнула та лапкой с красными ногтями.

Она оторвала от тетрадного листа в клетку клочок, послюнявила химический карандаш и стала выводить буквы.

– Парень-то хоть симпатичный был? – спросила Маринка, протягивая гостье листок.

Алия потянулась за бумажкой, но Маринка отдёрнула руку, подалась вперёд и зашептала:

– Учти, что это не бесплатно!

– Сколько? – пискнула Алия (когда Маринка не передала бумажку у неё замерло сердце).

– Она сама назначит цену, - блеснула серыми глазами распутница, кинула клочок в подставленные ладошки Алии и вернулась к наведению макияжа.

– Сп –Спасибо, - севшим голосом поблагодарила девушка.

– Охо, - безразлично ответила хозяйка, открыв рот, чтобы накрасить ресницы.

Алия выскочила из комнаты Маринки и припустила по лестнице на свой этаж, стиснув бумажку с заветным адресом в кулачке и прижав к сердцу. Добежав, Алия закрылась в туалете и только тогда осмелилась разжать кулак.

С трепетом развернув клочок она прочитала слегка смазавшуюся надпись:

«Ведьма. Ул.Затаевича 1 – 20»

Тем же вечером Алия, побледневшая от волнения и страха пошла по указанному адресу. Опытная Маринка подсказала, что с собой стоит взять сменное бельё, подкладные и простыню или полотенце. Всё это Алия упаковала в тряпичную авоську и уложила в сумочку. Дом был ничем не примечательным. В равном удалении от гастронома и остановки. Во многих окнах не горел свет, как и на всех площадках подъезда, кроме пятой. Поднявшись на последний этаж студентка нашла нужную дверь и постучалась. Никто не открыл и не отозвался. Тогда девушка решила подождать хозяйку под дверью.

Было холодно, ноги вскоре закоченели и Алия стала пританцовывать, чтобы согреться. Тогда и появилась та самая ведьма.

К митингующим не раз приезжали представители местной управы. Объясняли, что фламинго живу на Талдыколе, а Башан это всего лишь его грязный придаток, отсутствие которого никак не изменит жизнь птиц. У другой стороны конечно же всегда были контраргументы. В общем шла непримиримая борьба.

К тому же, активисты боялись, что осушение Башана может негативно повлиять на находящееся подле него историческое кладбище на месте стоянки одноимённого рода. То, что к кладбищу давно заросли бурьём все тропинки их конечно же не волновало.

Шыры́ш лежал в тёплой от болотных газов воде. Близилась осень, все обитатели водоёма готовились к спячке, нагуливали жирок, сонно, ленно передвигались под поверхностью Башана, устилали свои норы мягкой гнилью и илом. Кийертык, древняя болотница, просыпалась лишь, чтобы поесть. Старая она была, её лягушачье лицо оплыло, рыбий хвост облез и местами даже оголились позвонки. Шырыш ловил ей жаб. Но в последние месяцы Кийертык уже даже жевать не могла.

– Скоро её срок, - печально покачала головой Албасты, вместо приветствия, когда Шырыш поднялся к поверхности озера, чтобы глотнуть воздуха.

Не менее древняя мавка сидела на илистом берегу и расчёсывала свои порядком уже поредевшие золотистые волосы. Конские копыта её были опущены в воду, две змеи, что присосались к груди выглядели уже не живыми. Она меняла форму, видимо уже не в силах поддерживать её, представала перед Шырышем то дебелой старухой, то юной девой. Не менялись лишь её характерные черты.

Шырыш выполз на берег. Склизкий, красно-розовый, не чета местным завсегдатаям, с просвечивающимися сквозь липкую кожу кровеносными сосудами и мышцами. Он присел рядом с Албасты, ненароком взглянув на её спину. Не защищённые кожей и мышцами внутренние органы мавки были черны, слабо барахталось меж рёбер карбоновое сердце.

– Не переживёт спячки, - добавила старуха, закрепив прядь волос гребешком. Её большие печальные глаза, лишенные век пересыхали на степном ветру. Истёртый, местами до яркого блеска медный нос отражал скудное солнце.

Речные Албасты в спячку не уходили, всю зиму обретаясь в облике старух или дев на берегах своих водоёмов. Но Эта была уже стара и всё больше времени проводила под водой, пребывая в глубоком старческом сне. Мавка попала сюда случайно, когда по молодости своих лет проследовала за одним джигитом вдоль рукава реки. Попав в Башан, она несколько десятков лет завлекала в воду юношей из соседних селений. Теперь вот они - спят под недовольно прикрывшими глаза каменными памятниками. Селенье вымерло, а Албасты оказалась вскоре в ловушке, обречённая погибать вместе с высыхающим озером.

– А ты? – спросил Шырыш булькающим своим голосом.

– Наверное и я…

Они посидели так немного, слушая принесённые ветром возгласы и кричали «Спасём дом Фламинго!». Вскоре Албасты, пересушенная ветром исчезла в мутной воде. Проказливые порывы играли со звуками, донося обрывки фраз, и такой приятный, смутно знакомый запах.

– Послушайте! – полная женщина в белом спортивном костюме подбоченилась и опасно приблизилась к глистоподобному чинуше из минэкологии. – Эти птицы внесены в красную книгу! Нельзя уничтожать их дом!

– Это озеро состоит из сточных вод, ассенизаторы здесь годами разгружались! – пискляво возразил чинуша. – Не ужели вы хотите…

Его слова потонули в кричалке про фламинго и их дом.

– Очистите водоём! – перекрикивая толпу заорала белая женщина и вернулась в цепочку митингующих.

Чинуша, поняв, что тут он ничего не добьётся прыгнул в служебный автомобиль и укатил восвояси.

Шырыш встал. Солнце катилось к закату, окрашивая степь в нежный персиковый цвет. Он двинулся в сухостой, засохшие желтые травинки липли к его пяткам. По следам невозможно было определить куда шел Шырыш. Нечисть, что его воспитала научила переворачивать отпечатки ног вспять. Конечно же Шырышу то было не нужно. Тут никогда не бывало Баксы или Бесогонов, поэтому следы переворачивал Шырыш просто так, от нечего делать.

Он направился навестить дядюшек.

Катал глядела на Алию сквозь очки.

– Какой срок? – спросила равнодушно и кивнула на живот девушки скрытый курткой.

– Эм, - засомневалась Алия. – Наверное два месяца…

Катал опустила глаза, встала с тахты, и поковыляла на кухню, поманив гостью за собой.

– Ты куртку-то сними, - прикрикнула хозяйка.

Алия опомнилась, скинула курточку, ощутив насколько прохладно в обиталище Катал. Она повесила её на крючок, прилаженный прямо к стенке секретера и проследовала за хозяйкой. На кухне старуха набирала в чайник воду из-под крана. Напор был слабым, струя воды толщиною в спичку мелодично звенела ударяясь об эмалированные стенки пятилитрового чайника, на грязно-белых боках которого красной краской было выведено три буквы: «ХИР.» Очевидно чайник был прихватизирован из какой-то городской больницы.

– Садись, - ткнула хозяйка пальцем на деревянный табурет и стола.

Стол был застелен порезанной местами ножом клеёнкой в мелкий цветочек. Видимо Катал не любила пользоваться разделочной доской. На середине столешницы стайкой ютились баночки из-под майонеза с сушенным травами.

Алия присела на табуретку, обняла себя за плечи, чтоб было теплее. Одна из баночек привлекла внимание девушки, в ней лежали желтые сухоцветы. Алия потянулась к ней рукой, чтобы рассмотреть получше, но строгий голос Катал остановил её:

– Не тронь!

Слушали как закипает чайник молча. Хозяйка, расстелившая на столе носовой платок старательно растирала скалкой сухоцветы и травы из баночек. Получившуюся пудру она ссыпала в маленькую кружку с отбитым краешком. Алия наблюдала за ней.

Когда над эмалированным носиком поднялась тугая струя пара, а крышка затанцевала, едва не спрыгивая с горловины, Катал потянулась и ухватилась за раскалённую ручку. Алия ойкнула, а старуха будто бы и не чувствовала обжигающего железа. Ведьма плеснула кипятка в кружку, помешала отвар алюминиевой ложечкой и пододвинула напиток девушке.

– Пей, - бросила хозяйка, поднимаясь из-за стола.

Катал вышла из кухни и загремела в уборной тазиками. Следом зашипела, поднимаясь по полупустым трубам вода.

Напиток был на вкус не приятным, словно жеванная трава. Алия с трудом проглотила его, сплёвывая обратно разбухшие цветы и корешки.

– Допила? – послышалось из комнаты.

– Да.

– Тогда сюда иди!

Алия встала из-за стола. После напитка тело налилось теплом, нет, даже жаром, девушка расстегнула верхнюю пуговицу кофточки. В комнате Катал суетилась у страшного стула. Она постелила под полукруглый вырез газеты, а сверху на них поставила эмалированный желтый тазик, с нежным цветочком на ободке. Сама хозяйка переоделась в чёрный рабочий халат, подпоясалась резиновым фартуком, а на голову натянула косынку со странными коричневатыми пятнышками на сгибе у лба.

Ноги наливались свинцом, не слушались, как тогда в тепловом коробе, глаза скашивались к переносице.

– Полотенце принесла? – спросила глухо, будто бы сквозь толщу воды Катал.

– Угу, - кивнула студентка, порылась в сумочке и протянула авоську старухе.

Воздух стал дрожать, словно в жаркий день над раскалённым асфальтом, рот наполняла густая слюна, уши словно ватой заложило.

– Ты что, ничего не ела сегодня? – сощурилась Катал.

Алия только мотнула головой.

– Тогда быстрее стягивай штаны и садись! – хозяйка вынула из авоськи полосатое банное полотенце и застелила им жесткое сидение пыточного устройства.

После того как Алия села на стул, память её стала разрозненными кусочками мозаики словно от разных картин. Больно не было, по крайней мере не в доме Катал. Приходя время от времени в себя девушка видела перекошенное от натуги лицо старухи, брызгающие откуда-то между широко расставленных ног алые фонтанчики, что пачкали косынку Катал, слышала, как бранится по-казахски хозяйка.

Не послушные пудовые веки разомкнулись в последний раз. Катал стояла с испачканным кровью тазиком в уборной и смывала в треснувший унитаз кровавые ошмётки.

Алия очнулась, ощутив в бедре боль. Это старуха воткнула в него грязный шприц с безбожно толстой иглой. На табурете перед ней стоял пол-литровый пузырёк тёмного стекла с изображением бурёнки.

– Не дёргайся! – прикрикнула на неё Катал, зажимая место инъекции ватой и вынимая из бедра иглу. – Трусы-то чистые взяла с собой?

Она порылась в авоське, вытянула двумя пальцами белые трусики, и подкладную.

– Собирайся! – бросила Алие вещи. – На стул сто положишь!

Катал удалилась на кухню, и закрыла застеклённую до половины дверь, как бы давая понять, что говорить больше с пациенткой не намерена. Девушка сонная и вялая натянула трусики с подкладной, приметив, что все ноги её перепачканы кровью. Сумма была велика, но лучше уж так, чем родить от насильников и опозорить свою семью. Алия положила стопочку измятых, ветхих, добытых тяжким трудом купюр на табурет рядом с пузырьком, быстро оделась и ушла.

Старуха проводила её взглядом из окна. Никто не знал, что Катал никогда не была медиком. Всё, что она умела, было ей подсмотрено в бытность простой санитаркой в «грязном» роддоме.

Чернила ночи выкрасили округу в оттенки синего. Шырыш сидел на старинном кладбище, окруженный каменными лицами, они как обычно молчали, поглядывая недобро на порождение гнилого озера.

Прозрачную, покрытую слизью кожу холодил ветерок, она ссыхалась и стягивалась. Что же, видимо и сегодня ничего ему не скажут дядюшки, пора домой.

Неожиданно по степи разнёсся полный боли и страдания хриплый женский крик. То кричала Албасты, обыкновенно не повышавшая голоса вне охоты. Крик всполошил ночных животных, и встревоженный Шырыш вскочив припустил к Башану.

Албасты сидела на берегу и выла-выла раскачиваясь из стороны в сторону. Склизкий её воспитанник облепленный засохшим камышом выбежал к берегу озера, приблизился к мавке и вопросительно заурчал.

Албасты указала пальцем на всплывшую кверху брюхом, похожую на небольшого кита раздувшуюся Кийертык. Водяница была мертва. У водных существ не принято хоронить сородичей, с коими в обычных условиях идёт непримиримая борьба, однако прожившие в Башане столетия водяница и мавка стали поневоле сёстрами и бросить дорогую родственницу на съедение падальщикам Албасты не могла. С Шырышем оттянула она подругу к западному берегу озера и прикопала илом.

Боль пришла в один миг. Словно кто-то тумблер переключил. Подкладная переполнилась и кровь заструилась по ногам, перепачкав дефицитные нейлоновые колготки. Алия рухнула на пол булочной, перевернув ведро с грязной водой. Дальше обрывки воспоминаний: студент – медик со скорой, каталка, «Подайте зажим», «Давление шестьдесят на сорок», «Тц-тц-тц, такая молодая», кап-кап в пластиковой инфузионной системе.

Когда девушка наконец-то пришла в себя, сероглазый усатый хирург объяснил ей, что детей у Алии никогда не будет. Потом приходил милиционер. Он допытывался где студентка делала подпольный аборт, кто искромсал ей матку и даже проткнул её насквозь в двух местах. Алия молчала, заявление писать отказалась, и плакала-плакала – плакала.

Вернувшись в университет через два месяца Алия то и дело ловила на себе презрительные или жалостливые взгляды. Осмотры проводила та самая Ирина Валентиновна, которая трезвонила о несчастье девушки на каждом углу. Маринка избегала Алию, а та вовсе не винила распутницу, она рискнула и проиграла. Во всех отношениях. Несколько раз студентка порывалась прийти к дому изуродовавшей её ведьмы, которую посещать молодые девчата судя по всему так и не перестали. Однажды всё-таки пришла, но сил подняться в себе не сыскала.

Албасты стала чахнуть. Она сидела на берегу и чесала свои золотые волосы, которые при каждом движении гребня выпадали из и без того заплешивившей головы. Она урчала, словно бы напевая колыбельные своей почившей подруге, копыта потрескались, побледнели и стали отслаиваться, показывая на свет оголённые нервы и кровеносные сосуды. Она ещё бодрилась, рассказывала Шырышу сказки, пока они вместе навещали могильный холмик, но вскоре не смогла ходить и сидела на дне Башана, высунув из тухлой воды лишь лицо. На охоту больше не ходила, со временем фламинго перестали её бояться и даже начали таскать волосы Албасты для собственных нужд. Шырыш сидел с ней рядом слушая как всё медленнее и медленнее стучит мавкино сердце.

Свернувшись у ног Албасты калачиком Шырыш задремал, видя во сне дивные картины старой их совместной охоты. Но вот что-то навалилось сверху, придавав дитя Башана ко дну. Он открыл свои прозрачные веки и увидел, что Албасты умерла.

Процессия из неравнодушных к судьбе Башана двигалась по глинистой части степи. Все были обуты в сапоги-болотники и непромокаемые куртки, в руках несли плакаты. Кто-то из активистов прознал, что Башан всё-таки решили засыпать, под покровом ночи заехав с непроходимого его края - перешейка между им и Талдыколем.

Полная женщина, как координатор шла конечно впереди. Страшный вой разнёсся по степи, шествие остановилось, люди зашептались:

– Волки? Волки?

Когда всё утихло, колонна двинулась дальше. Башан был похож на огромную зловонную лужу, чёрную при свете звёзд. На берегу его тут и там белели куски предметов гигиены, которые не разлагаются в почве по три сотни лет. Обогнув озеро по более или менее твёрдой земле, активисты добрались до перешейка. Техники видно не было. Внезапно вой раздался совсем рядом с людьми, он исходил из Башана. Грязная, гнилая вода пучилась посередине озера, и выла-выла, так, что кровь стыла в жилах. К тому же холодный ночной воздух стал нестерпимо смраден, многие активисты закашлялись и спрятали лица в куртках.

– Это всего лишь болотные газы, - успокоила соратников координатор. – Разворачивайте плакаты!

Едва активисты принялись за дело, как вой повторился снова, прямо на берегу, люди повернулись к гнилому озеру и закричали все как один. На берег выполз лишенный кожи мужчина. Его мышцы, покрытые слизью краснели под луной, лучи фонариков, заплясавшие в руках неравнодушных выхватывали крупные тёмные глаза, лишенный губ рот, оголённые гениталии. Создавалось впечатление, что с мужчины содрали кожу и бросили в тухлую воду, желая мучительной и болезненной смерти. Он прикрылся от света рукой, потянул воздух двумя уродливыми щёлками на месте носа и шагнул к людям.

Кто-то достал телефон, чтобы снять человека на видео, кто-то охал, кто-то зашуршал, выискивая спасательную фольгу в рюкзаке.

В этот момент на перешейке вспыхнули прожекторы, засверкали синие и красные огоньки, зашумели громкоговорители на полицейских машинах, следом загрохотали бульдозеры, они покатили прямо на толпу. Омон побежал на активистов, все кричали, толкались, убегали, не желая попасть в обезьянник. Координаторшу сбили с ног, она с трудом встала, побежала вместе со всеми, но кто-то толкнул её у самой кромки воды, и толстушка угодила прямо в озеро.

Хищные тина и ил Башана вцепились в жертву намертво, притягивая её ко дну. Женщина забарахталась в тёплой воде, оцарапалась о спрятанную в липком грунте проволоку, грязное ядовитое озеро стало жадно вытягивать жизненный сок. Координаторша услышала всплеск, кто-то к ней стремительно приближался, расталкивая густую, словно сопли воду. Глаза выжигало отравленной плотью Башана. Кто-то ухватил её за поцарапанную руку, приложился губами-присосками к ране, не давая остальным обитателям гиблой воды причаститься к человеческой крови.

Боль жгла Шырыша изнутри, мавка закатила глаза, вытянулась в вечном расслаблении и пустила изо рта последний пузырёк воздуха. Шырыш завыл. Надсадно, дико, выжимая весь потенциал из своих недоразвитых лёгких и голосовых связок. Мавка сползла с его липких рук, легла на дно и стала постепенно поглощаться илом. Шырыш было попытался отнять родительницу у хищного озера, но силы были не равны. Тогда он завыл ещё и ещё, поплыл к берегу, чтобы сообщить дядюшкам, о том, что отныне он сирота, последний обитатель Башана, но на берегу его ожидало сборище.

Они были похожими на него, завёрнутые в какие-то доспехи, но их кожа не была прозрачной и склизкой на вид. Шырыш принюхался. Они пахли Башаном, хотя и маскировали эту вонь какими-то душными запахами, от чего свербело в носу и кислило на языке. Один запах был особенным, знакомым, но забытым. Шырыш шагнул к существам на встречу, но вдруг всё засверкало, зашумело перепугав пришельцев и самого последнего обитателя.

Когда бочкообразная туша свалилась в Башан, Шырыш поспешил к ней, чтобы получше рассмотреть, попробовать на вкус. Тина и ил уже принялись за неё, Шырыш почувствовал в воде запах крови, приблизился и присосался к кровоточащей ранке, пока всё не присвоил Башан.

Едва кровь попала на язык, дитя Башана всё вспомнило:

Вот он видит перекошенное лицо старухи, которая силой вырывает его из материнского лона и бросает в таз. Вот та же старуха, брезгливо сморщившись выбрасывает его на холодный фаянс и спускает воду. Вереницы заржавевших труб, покрытых изнутри слизью, усыпанных глазами прилипших к металлу обитателей канализации, а вот сливное отверстие у которого очень кстати стояла ещё совсем не старая, живая Албасты.

Она поймала плод в свои нежные ладоши, такой крошечный и беззащитный, поглядела в чёрные, не оформившиеся ещё до конца глазные яблоки и унесла с собой в могучий ещё, но уже умирающий Башан.

Шырыш отнял рот от кровоточащего пореза. Лицевые нервы у него так и не развились, поэтому понять какую эмоцию в данный момент испытывает чудовище Алия не могла, к тому же через мутную чёрную воду почти ничего не видела. Дитя обняло женщину за расплывшуюся талию и унесло на глубину, к самому логову, где Кийертык залегала в спячку. Женщина уже не барахталась, глаза её остекленели, лёгкие заполнила плоть Башана.

Он уложил маму на мягкую подстилку из водорослей, таких же не живых, как и она сама. Лёг рядом и блаженно заснул.

Башан засыпали той же ночью. Никто из активистов больше не приходил к Талдыколю и его погибшему брату. Забытые могилы предков всё так же осуждающе взирали на теперь уже мёртвое… мёртвое озеро.

Млада

Волхв курил в землянке дымы, когда издали послышались вой, крики, хулы и стенания. Выли в основном бабы, но мужики тоже, да с такой силой, что сосредоточиться на курении было совершенно невозможно, но духи уже пришли на дымный призыв, волхву пришлось быстро зарезать жертвенного петуха, который тут же начал скакать по землянке, брызжа во все стороны горячей кровью. В морозном воздухе людской вой разносился далеко. Умер кто-то.

Утром в низкую дверь постучали. Волхв, полночи гонявший бесенят, был не в духе, но всё-таки вышел. На пороге стоял седой сгорбленный старик.

Померла Добрава,- сообщил он утирая слезу. - И младенчик мёртвым вышел…

Схороните! –хмуро буркнул волхв. - Чего от меня-то хочешь, старик?

Любомир хочет поговорить с тобой,- так же грустно ответил дед. - Не откажи в просьбе безутешному вдовцу.

-Чего сам не пришел? - возмутился волхв, потирая опухшие глаза. - Молодого нашли, бегать?

Безутешен. Рыдает,- старик опустил взор.

Да… Я слышал…

Он накинул бурку, притворил дверь и пошел за стариком. Тот привёл Волхва в большой терем, у которого сидели плакальщицы и выли одна страшнее другой. Завидев Чаклуна все умолки. Пройдя в терем он увидел:

На длинной, широкой лавке лежало облачённое в белое бездыханное тело Добравы - дородной девки безвременно почившей в родах, а рядом на колоде сидел Любомир, её вдовец. Тот прижимал к груди какой-то свёрток и раскачивался вперёд-назад.

Чего звал? - буркнул волхв. - Мертва, с порога видно…

Мы хотели назвать его Ждан, - безлико произнёс Любомир.- Потому, что долгожданный…

Хорошее имя,- одобрил кудесник.

Она носила петуха Ладе вчера утром,- Любомир встал со своей колоды и подошел к Волхву поближе. - Почему Лада не сберегла хотя бы дитя?

Любомир смотрел Жрецу прямо в глаза из-под бурых косматых бровей.

Надо было призвать Берегинь,- пожал плечами Волхв. – Лада капризна… Ты позвал меня, чтобы поговорить о Ладе?

Нет,- Любомир снова уселся на колоду. – Я лишился всего… Всего… одним махом! - из глаз Любомира катились крупные как клюква слёзы и скрывались в густой бороде.

Принеси жертву Семарглу, в упокоение их душ,- Волхв лениво почесал свою серую бороду. – Хочешь, я принесу?

Я хочу, чтобы ты вернул мне сына,- сказал Любомир тоном, не терпящим возражений.

В уме ли ты, мужик? - Волхв округлил водянистые глаза. – Род…

Род,- перебил Любомир вскочив. – Видел, что мой сын умрёт! За что так наказал? Я отдал быка, когда узнал, что Добрава понесла!

Навь не отдаст,- Чаклун смотрел на Любомира без страха, хотя и знал, как суров и скор ипат на расправу. – Ты это понимаешь?

Я уверен, что ты придумаешь как вернуть мне сына,- рыкнул Любомир, падая на колоду. - Или я тебя самого принесу Роду в жертву!

Не забывайся, воевода,- спокойно произнёс Волхв. – Я могу лишь сделать его … покровителем твоего рода…

Как это? – поднял глаза Любомир.

Понимаешь,- Волхв присел на корточки. – Похоронив младенца под домом, ты сможешь заключить с ним… - почесал в затылке. - Некий договор… Незримое присутствие сына, а иногда и зримое взамен на… к примеру, постоянные подношения.

Домовой,- начал было Любомир, но Волхв его перебил:

У вас его нет,- скривился он. – Он бы охал к худу и тогда, Добрава прибёгла бы ко мне до того, как помереть, прихватив с собой сына…

Ты говоришь о моей жене! - крикнул Любомир.

Я сказал, что-то не так? Домовой охал?

Нет,- рыкнул Любомир. – Добрава…видела Богинку…

Тьфу ты,- сплюнул Волхв. – Чего ж не прибёгла?

Прибёгла… к Ладе…

Хорошо…- протянул Волхв. – Решай, воевода, пора ….

Он кивнул в сторону Добравы.

Горели деревни. Варяги и дружина Владимира не щадила никого. Они принесли чужого бога. Распятого и воскресшего, но чужого. Все, кто не хотел принимать чужую веру были изрублены мечами и выброшены в реки, заперты внутри горящих изб, утоплены. И великий плач стоял над землёю Русской.

Нива плелась по извилистой размытой дороге к посёлку Шубино Новгородской области.

Бабка моя немного того была,- Сергей жевал бутерброд с колбасой. - Я ещё в детстве, когда тут лето проводил то и дело замечал, что она в сад носит конфетки и яблоки, а один раз увидел, как она под дом их закапывает.

Домового кормила? – спросила Маринка с заднего сидения.

Дура, домового в доме кормят,- фыркнул её брат Стас. - На то он и домовой.

Марина надулась и уставилась в окно. Стас открыл форточку и закурил.

Хорош смолить,- крикнул Сергей. – Мне в глаза дым лезет! Матушка говорила, что Бабуля моя всегда была немного не в себе…

Бухала? - осклабился Стас.

Нет,- холодно ответил Сергей. – С чудинкой просто была. Болтала с кем-то в пустой комнате, вот конфетки ныкала … Но не буянила и ладно.

Нива подползла к поросшему бурьяном участку. За зеленью виднелся сруб из почерневшего дерева.

Прибыли,- сказал Сергей, вылез из машины и, откинув сидение стал разминать затёкшую поясницу.

Ну и дырень,- протянул Стас.

Полегче, - Сергей отвесил тому подзатыльник. - Родовое гнездо Любомировых!

А мне нравится,- прощебетала Марина. – Запущено немного, но мило.

Тут хоть электричество-то есть,- скривился Стас, проверяя наличие сети.

Здравствуйте! – послышалось с соседнего участка.

Троица посмотрела туда. За ухоженным забором, выкрашенным светло- зелёным, стояла улыбающаяся старушка с пухлыми румяными щёчками. На ней была цветастая косынка с узлом под подбородком, светлое свободное платье и фартук в аляповатый цветочек.

Внучёк Санюшки? – спросила старушка. - Серёжа же? Не помнишь меня? Я Глафира Вениаминовна, ну.. Баба Глаша.

А,- улыбнулся Сергей, сделав вид, что помнит старушку, хотя на деле это было не так.- Здравствуйте! Как поживаете? Как здоровье?

Спасибо, хорошо,- Баба Глаша обмахивалась веткой берёзы, отгоняя назойливую мошкару. – Приходите вечером, чайку попьём, у меня варенье есть, облепиховое.

Конечно, зайдём,- согласился на заманчивое предложение Сергей.

Он достал из кармана ключи от дома и повёл друзей за собой на участок. Тот был весьма запущен, даже тропинка к дому заросла сочной зеленью подорожника. Отворив старую деревянную дверь Сергей сделал пригласительный жест рукой и проговорил:

Добро пожаловать! Чувствуйте себя как дома, да не забывайте, что в гостях!

Дом выглядел точно так же, как и в день похорон бабули, которая скончалась по естественным причинам два месяца назад, завещав дом с участком своему единственному внуку. В последнее время бабушка Сергея почти не выходила во двор, не занималась хозяйством. Труп обнаружила та самая баба Глаша - бабулина закадычная подруга.

Пахнет стариной,- просияла Марина.

Ага…старичьём,- проворчал Стас. – Проветрить надо…

Ты такая заноза,- бросил Сергей. - Но проветрить надо, это точно.

Дома у соседки было уютно. Баба Глаша поставила на стол золотистый пузатый самовар и заварник под куклой-чаёвницей. Стол ломился, хлебосольная хозяйка выставила несколько видов варенья, булочки и пирожки. Ещё она настаивала на полноценном ужине и даже принесла керамическую супницу с ароматными щами.

Вы кушайте – кушайте, всё что на столе, всё своими руками выращено,- ворковала бабуля, подливая в тарелку Сергея щи. – Молодёжь-то нынче всё в сухомятку питается, да газировкой запивает…

Спасибо вам, Глафира Вениаминовна,- просияла Марина. – Всё выглядит очень вкусно.

Баба Глаша,- махнула рукой хозяйка. – Санюшка мне как сестра была, царствие ей небесное..

Она скоро перекрестилась и уселась за стол. Все преступили к трапезе. Несколько минут слышно было только стук ложек о керамику и восхищёные возгласы едоков.

Я вот одна,- посетовала бабуля, глядя на гостей. – Ни детей, ни внуков… Вот только Саня была у меня близким человеком...

Она немного помолчала, затем радостно прибавила:

Ну теперь вот вы, внучки, приехали! Заходите ко мне, а я к вам захаживать стану, всё веселее!

НОЧЬ ПЕРВАЯ

Ночи здесь были тихие. Не привычным к такой тишине городским жителям было некомфортно и боязно засыпать. Можно было расслышать как мышь скребётся под полом, как дышат деревья.

Едва заснувшая Марина вскочила от проникновения к ней в рот назойливой мошки. Девушка закашлялась, скрипнув ржавыми пружинками матраса перелезла через спящего на краю постели Серёжу и пошла на кухню. Свет не включала, в окно кривлялся полумесяц. Налив в керамическую кружку с щербатым краем воды из пластиковой баклашки, Марина начала пить. Тут у входной двери скрипнуло. Девушка вздрогнула и выглянула в коридор.

Стас, её брат, стоял у входа, ёжился и зевал. От него резко тянуло табачным дымом.

Чё не спишь?- не громко спросил он.

Пить захотелось,- показала кружку девушка.

М..- парень прошаркал в маленькую комнату, где его устроили на ночь.

Марина проводила его взглядом, затем присела на табурет за столом, который ворчливо ойкнул под ней. Стол покрывала старинная льняная скатерть с ручной вышивкой. Девушка пригляделась. В лунном свете толком рассмотреть узоры она не могла. Начала проводить по вышивке кончиками пальцев.

От входа снова послышался скрип.

Куряка,- буркнула себе под нос Марина.

Ы-ы-ффь,- выдохнул кто-то в коридоре басом.

Тише там, Серёжа спит! – Не отрываясь от скатерти прошипела Марина.

По полу будто перекатились стальные шарики, затем протяжно скрипнуло и бумкнуло.

Стас, ты нарочно что ли? - девушка вскочила из-за стола, и вышла в коридор. Со стороны маленькой комнаты слышалось мерное дыхание.

Пожав плечами Марина вернулась в спальню.

Утром на пороге обнаружились древесные щепки.

Откуда насыпалось? – Сергей почёсывал щетинистый подбородок.

Это Стасик ночью курить ходил, небось на кроссовках со двора притащил,- отозвалась Марина с кухни, перекрикивая шипение яичницы. – Оставь, приберу потом.

Быстро позавтракав, мужчины отправились в местную управу, чтобы утрясти вопросы с документами. Марина осталась и начала генеральную уборку. Пыль взметалась клубами, мелкие соринки нещадно выметались из всех щёлочек. Старый вытершийся веник справлялся со своей задачей плохо, сыпался, но настойчивая девушка снова и снова атаковала грязь.

Доброе утро, соседи,- Баба Глаша появилась в дверях с лукошком яблок, когда Марина гнала горки мусора к порогу. – Чего делаешь?

Здравствуйте, Баб Глаш,- Марина выпрямилась, отбрасывая со лба прилипшую прядку волос. – Да вот, уборка…

Она собрала отлетевшие от сквозняка соринки и продолжила гнать мусор к порогу.

Ой, - баба Глаша, прижала руки ко рту. – Прекрати! Прекрати сейчас же!

Чего?- не поняла Марина.

Что же за молодёжь бестолковая пошла,- старушка поставила лукошко на крыльцо, засучила рукава своего цветочного платья и, пройдя в дом, отобрала веник у ошарашенной девушки.

Баба Глаша подошла к порогу, замела щепки одним движением, затем погнала их к мусорной горе Марины.

Мести ОТ порога надо! - сердито пробурчала бабуля.

Марина прикрыла улыбку ладошкой.

Смешного ничего нет,- бросила Баба Глаша. – Наши предки не глупыми людьми были…Тащи совок.

Закончив таким образом уборку, Марина решила помочь соседке донести лукошко до площади, где проходила осенняя ярмарка.

Ты, внученька не сердчай на меня, - Баба Глаша держала девушку под руку. – Меня так воспитывали, и маму мою, и бабушку… Есть правила, которые нарушать не стоит…

Вы о чём, бабуль? - не поняла Марина.

Ой, конфетки! - старушка сделала вид будто не слышала вопроса. – Возьми, Мариночка, чайку пошвыркаешь вечерком.

Они подошли к прилавку, на котором возвышалась гора из разноцветных карамелек. Улыбчивая продавщица поздоровалась с бабулей и достала бумажный пакет для конфет.

Знаете,- сказала Марина негромко. – Я карамельки не ем…

Баба Глаша взглянула на неё, затем поправила узелок косынки под подбородком и тихонько ответила:

А ты не себе возьми…

Сергей и Стас вернулись поздно. Баба Глаша с Мариной сидели на кухне и пили чай. Они только что закончили перебирать хрустальные сокровища из серванта бабушки Сергея. На столе в вазочке из серванта лежали купленные по настоянию соседки копеечные карамельки, никто к ним не прикасался.

О, мужчины вернулись, - просияла Баба Глаша. – Стало быть пора мне.

Она торопливо поднялась, вытирая руки о коричневый в горошек передник, схватила кружку из которой пила и направилась к мойке.

Ой, ну что вы, бабуль,- спохватилась Марина. – Я сама!

Серёжа, - обратилась соседка к нему, передавая девушке кружку. –Проводи меня, будь добр…

Сергей и Баба Глаша шли по тёмной тропинке к дому соседки.

Ты как, - спросила старушка, кивнув в сторону запущенного участка. – Продавать решил или жить тут останетесь? М?

Баб Глаш, да какие тут перспективы –то?

Ты не спеши, - погрозила ему пальцем бабуля. – Подумай! Детки пойдут, чего им в городе выхлопом дышать, расти чахликами.

Да мы,- Сергей замялся. – Не женаты, да и детей не планировали…

Мариночка – девочка хорошая,- баба Глаша вошла в свою калитку. – Не профукай. И подумай над моими словами.

Она с небывалой для пожилой женщины прытью припустила к своему дому. Уже занеся ногу на крылечную ступеньку, баба Глаша обернулась и сказала:

Конфетки не убирай.

НОЧЬ ВТОРАЯ

Стас лежал на пахнущем стариной кресле-кровати и переписывался в соцсети со своим приятелем. Он рассказывал о приключениях в управе, в красках расписывая как ему не нравится в Шубине.

Стас только что вылетел с очередной работы за хамство клиенту, в наказание за что родители велели ему ехать с Мариной и её женихом в деревню и помочь подготовить дом к продаже. С сестрой у Стаса отношения были не очень. Марина – прилежная послушная умница-дочурка, а Стас – оторви, да выбрось. Он никак не мог определиться с тем, чем же ему в жизни хочется заниматься, сидел на шее родителей, перебиваясь случайными заработками и работой консультантом в магазине техники. Старшая сестра изо всех сил старалась помочь Стасу, но всегда наталкивалась на хамство и оскорбления.

Парень потянулся за бутылкой газировки, что он оставил возле кресла и тут его руки коснулось что-то липкое и холодное. Стас дёрнулся и посветил дисплеем телефона на пол. В сторону двери скользнула тень размером с валенок.

- Фига се, крыса! – зло буркнул Стас.

Он встал, накинул на себя олимпийку и пошлёпал босыми ногами по холодному, выкрашенному бурой масляной краской, полу. Включив свет в узкой прихожей, парень нагнулся и заглянул под обувную полку. Там было пусто. На кухне звякнуло стекло. Стас выпрямился и, вооружившись длинной обувной ложкой, двинулся на звук.

С навесной полки рухнул гранёный стакан, едва не прибив парня. Брызнув осколками в босые ноги Стаса стакан разбился издав щемящий сердце оглушительный звон. Один осколок угодил Стасу прямо большой палец левой ноги. От не приятного укола парень дёрнулся, сплюнул и пошел к себе.

«Скажу завтра Серёге, что в доме крысы» - подумал он и завалился на жалобно крякнувшее кресло.

Утро началось с шуршания веника и тихого звона стекла. Марина заметала осколки на совок, когда заспанный опухший Стас вышел из своей комнаты.

Мог бы и убрать за собой,- хмуро произнесла девушка.

Угу,- ответил ей брат безразлично. – Крыс потравите…

Ой, не надо, а,- вскинулась Марина. - Крысы по-твоему с конфет фантики снимают?

Она ткнула пальцем в стол на котором горой лежали фантики от вчерашних карамелек. Конфет видно не было.

Это не я,- бросил Стас и пошел в уборную.

За завтраком Марина хмурилась, что совершенно не добавляло аппетита. Серёга говорил, что собирается на ночь затопить печь и под предлогом рубки дров Стас слинял из-за стола, чтобы на смотреть на кислую мину сестры.

На дворе стояла осклизлая от возраста и дождя колода с воткнутым в неё колуном. Недалеко под навесом лежали чурки из берёзы и тополя. Стас притащил одну из них, водрузил на колоду, схватил колун и замахнулся. Дебют колки дров с треском провалился. Парень промазал мимо бревна и чуть не отхватил себе ногу.

Эх,- вздохнула со своей стороны забора Баба Глаша. – Дети каменных джунглей.

Здрассье,- процедил Стас.

Ага,- махнула рукой старушка. – Не мучайся, покалечишься ещё. У меня возьми сколько нужно …

Стас стыдливо отвёл взор.

Ночки холодными становятся, а?

Да, прохладно…

Серёжа чего надумал с домом делать? – немного понизив голос спросила бабуля.

Не знаю.

Тут из дома вышла Марина.

Доброе утро, Баба Глаша,- с улыбкой поздоровалась она. – Как здоровье?

Спасибо, всё хорошо,- бабушка произнесла это не глядя на Марину смотря в упор на Стаса. – Серёжа где?

Здесь я, - Сергей появился на крыльце, натягивая толстовку. – Доброе утро! Стас, надо на рынок смотаться.

Я с вами!- отозвалась Марина.

Угу, - буркнул Стас. – Я останусь, а вы крысиной отравы прихватите.

При упоминании яда Баба Глаша как-то напряглась и спросила:

В доме крысы появились?

Ночью одну видел,- кивнул Стас. – Здоровенная, с кошку, наверное, размером…

Все замолчали на несколько секунд, затем бабушка радостно защебетала:

Вы поезжайте, ребята, а мне Стасик кое с чем помочь пообещал, правда? - она лукаво подмигнула парню.

Д-да,- неуверенно отозвался тот.

Марина с Сергеем уехали.

Стас закатил во двор садовую тачку с дровами в сопровождении Бабы Глаши.

Ты под навес их скинь, - посоветовала бабушка.- Скажешь, что наколол.

Спасибо вам,- кивнул парень.

Так ты крысу в доме видел? – тихонько спросила старушка.- Большую?

Не то, чтобы видел,- почесал в затылке Стас. – Прям под рукой проскользнула. Мерзкая такая, мокрая ещё…

Стас и Баба Глаша ковырялись в прихожей, пытаясь открыть люк в погреб. Загнув ковровую дорожку, что прикрывала люк, Стас пытался поддеть его найденной в дровнике монтировкой. Погреб, очевидно не открывали уже много лет. Крышка люка вросла в пол и открыть её никак не получалось.

Там поди уже вся консервация пропала, - причитала бабуля, качая покрытой косынкой головой. – Санюшка уж в последние годы не спускалась туда… Говорила только, что кой-какие банки остались с закатками.

Наконец крышка поддалась. Из подпола пахнуло тухлым и кислятиной. Стас откинул крышку и зажал нос.

Фу, бабуль, там чего-то стухло,- прогнусавил он.

Вход в погреб был тёмен, хоть глаз коли. Стас вынул из заднего кармана джинсов смартфон и посветил вниз. Глубокий провал под домом был настолько большим, что луч едва освещал земляной пол.

Ничего себе подземелье,- протянул Стас. – Тут чего, библиотеку Ивана Грозного спрятали?

Шутник,- хихикнула Баба Глаша. – Просто мы – люди старой закалки. Картошки мешков шестьдесят, соленья-варенья. Кто знает голодно ли будет зимой. Пенсии-то едва на хлеб хватает, да на сено скотине.

Понятно,- кивнул Стас. – Как туда спуститься-то? Лестницы нет…

Дом встретил их молчаливой полутьмой. Сергей и Марина вошли в прихожую, неся в пакетах продукты и стройматериалы.

Ста - ас,- крикнула девушка с порога. – Помочь не хочешь?

Никто не ответил, её голос ударился о дерево стен и угас.

Наверное вышел куда-то,- пожал плечами Любомиров и прошел на кухню. - что за запах?

Марина позвонила брату, но тот не ответил.

«Кралю какую-нибудь окучивает, наверное,» - подумала она и занялась домашними делами.

По пути домой, пара заехала на ярмарку и купила свежей свинины. Марина решила пожарить мяса на ужин, чем и занялась, отделив от куска половину. Сергей же устроил фотосессию дома. Он переходил из комнаты в комнату, делая снимки с разных ракурсов. Он всё еще сомневался, что ему делать с родовым гнездом. С одной стороны, жаль было продавать место, где родилось и выросло несколько поколений Любомировых, а с другой – дом был уже ветхим, да и находился в глуши.

В раздумьях Сергей обошел весь дом. Он присел в прихожей на обувную полку и начал рассматривать фото. Не смотря на мощную камеру его смартфона, снимки получились плохого качества. Там и тут на фото показывались белые шары. Особенное скопление наблюдалось у порога. Поперёк дверной коробки снизу лежала перекладина, обёрнутая куском старого одеяла. Ещё с детства Сергей помнил, что зимой бабушка вешала то же самое одеяло на гвоздики, прибитые по углам косяка сверху. Видимо, чтобы с двери не дуло.

Парень потянулся, выставил в проход ноги и прикрыл глаза. Усталость за день дала о себе знать и Сергей задремал.

Ему снился бабушкин дом. Свежая летняя ночь, пришедшая на смену душному дню, полному озорства с соседскими ребятами. Бабушка прошла мимо маленькой комнаты, где спал Серёжа. Лёгкое шуршание её ночной сорочки разбудило мальчика, и он приоткрыл глаза. Бабушка пахла духами с нотками ландыша, чей шлейф заполз тёплым змеем в комнату. Серёжа выскользнул из-под одеяла в белом накрахмаленном пододеяльнике и, нашарив ногами тапочки, встал. Он поплёлся к выходу, потирая глаза. Выйдя в коридор, мальчик увидел бабушку, которая стояла на коленях у порога. Рядом с ней, на обувной полке лежала белая керамическая тарелка. В полумраке было сложно разглядеть что в ней находилось, и мальчик подошел к бабушке поближе.

В блюдце лежали потроха и голова умерщвлённой вечером утки. Бабушка возилась с порожком, затем бесшумно схватила блюдце, высыпала содержимое в нишу под завёрнутой в старое одеяло перекладиной и быстро вернула ту на место.

Под тапком Серёжи скрипнула половица. На звук бабушка обернулась, показам бескровное лицо и сон оборвался.

НОЧЬ ТРЕТЬЯ.

Было темно и холодно. Дышалось тяжело от сырости и затхлости воздуха. Стояла тишина, будто бы уши заложило, Стас перекатился со спины на бок. Болел затылок и шея, в глазах пульсировало, тошнило. Последнее, что он помнил это как Баба Глаша подаёт ему лестницу.

В абсолютной темноте не ясно было где пол, где потолок. Стас выдохнул со стоном и упёрся ладонями в каменистую поверхность. Аккуратно поднявшись на четвереньки, парень попытался встать, но его скрутил спазм. В глазах заплясали искры и Стаса вырвало. Отплёвываясь и глотая кислую вязкую слюну он пополз вперёд. Ладони кололи камушки, плывшие перед глазами пёстрые круги сбивали с толку и так потерявшего ориентацию парня. В темноте показался маленькое бледно-зелёное пятнышко. Стас подполз к пятнышку ближе и, нагнувшись, узнал в нём маленький гриб, схожий видом с бледной поганкой.

Неподалёку рос ещё один гриб, и ещё один, словно хлебные крошки, разбросанные по полу из сухих земляных комьев. Головокружение понемногу отступало, и Стас вновь попытался встать. Поднявшись, парень пощупал задний карман джинс, где лежал его телефон. Гаджета там не оказалось, тогда Стас похлопал себя по нагрудному карману рубашки, где обычно хранил зажигалку. Вспых и загудел слабый голубой огонёк противоветрового сопла. Стас осмотрел себя, подсвечивая зажигалкой: руки были исцарапаны и запылены, одежда местами порвана, из дырочек выглядывали участки осаднённой кожи.

Что-то шевельнулось в темноте, и парень вздрогнул. Он шагнул на звук и увидел, как один за другим сквозь колючий грунт прорываются фосфоресцирующие поганки. Они выложили цепочку, уходящую вглубь подземелья, чей хвост терялся где-то далеко. Стас, подсвечивая путь неверным огоньком пошел по грибной тропе.

Чем дальше он продвигался, тем тяжелее и смраднее становился воздух. Чувствовалось нарастание влажности, где-то сбоку слышались печальные всплески разбивающихся о камни капель. Грибочки становились всё крупнее, а их свет усиливался, так что вскоре зажигалка Стасу стала не нужна.

Майка под рубашкой напиталась влагой и прилипла к телу, поганки становились нереально крупными. Вот уже Стас проходит под шляпкой пахнущего горечью гриба, а следующий на голову выше предыдущего.

МИНУЛО 3 ДНЯ.

Бледная и взволнованная Марина сидела на кухне. Она обзванивала один за другим телефоны местных и областных больниц, моргов, полицейских участков. Стас не вернулся, телефон его не отвечал, выдавая механический скрипт про абонент. Сергей вместе с участковым обходил местные злачные места и опрашивал соседей.

Мариночка? Дома?- от двери послышался знакомый голос соседки Бабы Глаши.

Марина не отозвалась, только уткнулась лицом в ладони и бесшумно заплакала, выронив телефон. Бабуля вошла в кухню:

А Серёжа где?

Ищет, - тихо ответила девушка, отняв от лица руки и отирая слёзы.

Так,- протянула Баба Глаша оглядываясь на дверь. – Ты, получается, одна?

Марина только всхлипнула в ответ, уронила голову на стол и закрыла глаза. Внезапно её затылок пронзила резкая боль и мир, завертевшись, погас.

Ощущение волочения и кряхтение сверху привели Марину в чувства. В кромешной тьме прогладывались призрачные искорки, бегущие по земляным стенам. В глазах девушки всё плыло, и не сразу она разглядела, что искорки на деле были мелкими грибами. Она подняла голову и увидела тянущийся куда-то в темноту край скатерти, на которой лежала. Ход освещался всё ярче, так как в полку грибов-светильников прибывало, очень скоро Марина могла разглядеть того, кто тащи её на скатерти. Это была Баба Глаша.

Она пыхтела, уцепившись за край скатерти и шагая спиной вперёд. Старушка была одета в грубо сотканную рубаху в пол, лоб стягивала лента с вышитыми свастикоподобными узорами, волосы, которых прежде Марина не видела, были распущены, и не выглядели старушечьими. Они были очень длинными и даже в полумраке было видно, что седина их едва коснулась, а кончики подрагивали как наэлектризованные.

Ч-что,- начала было Марина, но её слова будто втянули в себя земляные стены.

-Молчии,- зашипела на неё Баба Глаша, и ударила ногой.

Волхв совершал омовение после Крадного вече, когда заохал домовой.

К добру, аль к худу,- настороженно спросил мужчина.

К Хууудууу,- выдохнул дух завыванием ветра.

В дверь постучали.

К хууудууу!- едва не закричал домовой.

Жрец накинул на себя льняную рубаху и крикнул:

Не в добрый час!

Пусти, дозволь совета испросить,- из-за двери послышался девичий голосок.

Добро,- устало молвил мужчина, опускаясь на колоду у очага.

На пороге показалась красивая девка из не сосватанных. Это было видно по заплетённой в колосок русой косе. Одетая в заячий тулупчик и дорогую алую юбку до пола прижимала девушка к груди какой-то свёрток из онучей.

Чего надобно? – фыркнул жрец.

Дозволено ли за вдовца замуж идти? – спросила тихо девка.

Волхв почесал заросший подбородок в раздумьях.

Дозволено, чего нет - то? - пожал он плечами, затем, помолчав прибавил: - Это ты про Любомира что ль выспрашиваешь? Едва жена померла?!

Девка побледнела. Её тонкие губы задрожали, а свёрток заходил ходуном в трясущихся руках.

Чего это ты там принесла? – кивнул жрец на свёрток.

Девка собралась, прижала свёрток к себе и отрицательно замотала головой. Волхв прищурился и медленно встал.

Недоброе задумала? - произнёс он грозно. - Что прячешь?

Гостья попятилась к выходу, но Волхв взмахом руки захлопнул дверь, лишив девку пути к отступлению. Чаклун начал наступать на девушку, и та вжалась в стену землянки. Жалобно застонали в углах бесенята, заохал домовой. Волхв приблизится к девке вплотную и дёрнул на себя онучи.

Она выпустила из рук ношу под натиском мужицкой силы. Под ноги жрецу упал, разбившись, глиняный сосуд. Кусочки костей и пепел разлетелись по помещению, дозволив навям войти непрошенными.

В окружении фосфоресцирующих грибов стоял некогда большой и красивый, а ныне почерневший и косой терем. Баба Глаша пыхтя и отдуваясь втащила чуть живую Марину в сырой дом. Тут было немного светлее, чем снаружи. На длинной лавке под лучиной лежало завёрнутое в белую истлевшую ткань тело. На груди у трупа свернулось калачиком нечто похожее на бесшерстного кота. С пола Марина не могла разглядеть всего, к тому же от последнего пинка старушки один глаз её заплыл и не видел вовсе.

Баба Глаша протащила её мимо кучи костей с остатками мяса и одежды, затем отпустила скатерть, стёрла со лба капли выступившего пота и присела на одинокий, грубо сколоченный табурет.

Что происходит? - чуть слышно спросила Марина, борясь с жуткой головной болью.

Что за болтливая девка,- фыркнула старушка.

Немного отдохнув, она встала и скрылась в тёмном углу терема. Вскоре оттуда послышался скрежет дерева о дерево и свету вытолкнули стул, с привязанным к нему Стасом.

Марина хотела закричать, но поперхнулась слюной и закашлялась. Парень будто во сне положил голову на спинку стула, чуть свесив её набок.

Волхва тянули в разные стороны дымные щупальца. Лопалась кожа и выскакивали из пазов суставы. Ломающиеся, дробящиеся кости тут и там выглядывали из открытых ран. Волхв выл от боли, а перепуганная до смерти девка вжималась в земляную стену, не в состоянии даже слезу проронить.

Столп,- выл, срываясь в крик жрец. – Столп осквернила! Сгубила! Себя сгубила! Проклинаю, проклинаю тебя!

Одно из щупалец проникло в тело Волхва срамным образом, пронизывая и выпуская наружу одну за другой все кишки. Он уже только кричал, почти не переставая. Лишь отдельные слова проклятий можно было разобрать: «вечность», «дары» и «млада».

Топотом тысячи копыт, рёвом тысячи медведей накрыло землянку, утягивая её под землю. Разорванный в клочья жрец не выл, а проклятая им молодка Глафира уже никогда не могла бы вернуться.

Существо на груди покойника шевельнулось, хрустнув позвонками, затем приподнялось и показало свой истинный облик:

Это был безрукий, безногий ребёнок с чернявыми прямыми волосами, стриженными под горшок. Лоб его перетягивал плетёный из бересты обруч. Ребёнок повернулся к Марине, и та завизжала увидев его круглые, чёрные без зрачков глаза в пол-лица. Дитя было нагим, дитя было мужского пола. Оно сползло на манер червя со своего места на пол и медленно начало приближаться к девушке. Баба Глаша столкнула пинком труп с лавки и покрыла её белой, похожей на марлю тканью.

Марина кричала, не в силах пошевелиться от сковавшего её ужаса. Существо подползло к ней вплотную и заглянуло девушке в глаза. Утонув в двух бездонных колодцах Марина потеряла сознание.

«Абонент не отвечает или находится вне…»- в тысячный раз слышал Сергей в трубке.

Твою мать, где они оба? - ругался парень.

Была уже глубокая ночь. Стас не объявлялся, и никто не знал где он может быть. Теперь ещё и Марина не отвечала на звонки. Сергей устал, его клонило в сон, а до Шубина было ещё очень неблизко. Фары встречных машин никак не взбадривали, как и 4 банки энергетика. Сергей глубоко вздохнул, а затем послышался виз тормозов и скрежет металла.

НОЧЬ ТРИ ТЫСЯЧИ ШЕСТЬСОТ ПЯТИДЕСЯТАЯ

В морозном воздухе искрились снежинки. Сергей шел домой с пакетом продуктов, приобретённом в местном супермаркете. Двор встретил его яркими огоньками. Дети хорошо постарались, украсив дом к празднику. Тут и Дед Мороз, выложенный светодиодами на стене дома и олень из проволочных элементов. Он прошел по вычищенной тропинке к пластиково-стеклянной веранде, обстучал с ботинок прилипший рыхлый снег и вошел в дом.

Алёша и Машенька бегали по первому этажу играя в догонялки. С кухни шел приятный, возбуждающий аппетит жареного цыплёнка с чесноком. Сняв с себя верхнюю одежду, Сергей громким криком оповестил домашних о своём прибытии.

Дом затих, отходя ко сну. А проклятая девка Глафира выскользнула из тёплых объятий мужа. Бесшумно накинула шелковый халатик и невесомым ангелочком скользнула на первый этаж. Она подцепила ножом половицу у двери и, озираясь по сторонам, скинула в подпол потроха цыплёнка, что купила она на птицеферме неподалёку от Шубино.

Проклятая Глафира, что многие века вынуждена вновь и вновь возвращаться к Добраве, Ждану и Любомиру, та что не может ни умереть, ни упокоиться. Вечная невеста и вечная вдова.

Дом затих, отходя ко сну. Из подпола довольно заурчало, блеснув бездонными чёрными глазами существо. Оно ползло не спеша в своё логово, окруженное светящимися грибами. В логово под землёй, где на лавке уже многие - многие века лежит на лавке бездыханной его мать, а рядом, на колоде, такой сильный, мудрый…молчаливый… Тятенька. Всегда рядом, всегда вместе. Существо заползло на грудь матушке, вытерев испачканный в пыли живот о белые лоскуты савана, свернулось калачиком и уснуло спокойным сном, до следующего раза, до следующих Тятеньки и Матушки, до нового дара, до новых коврижек, яблок и сахара.

23 views