Пока смерть не соединит нас

Invisiblefan·22 Jul 2022

Похороны были назначены на среду, на восемь утра. В семь Вадим должен был заехать за Валентиной Семёновной и вместе с ней поехать в морг, так что встать ему нужно было не позже шести. Впрочем, это ему труда не составило, в эту ночь он и не пытался заснуть. Профессиональное качество засыпать в любую свободную минуту в любом месте и в любой позе в последнее время ему изменяло. Но это была отнюдь не мучительная бессонница: он чувствовал что-то наподобие радостного возбуждения, словно ему предстояли не похороны, а свадьба. Или, если не свадьба, то, по крайней мере, долгожданное свидание. И это действительно было для него свиданием. Он не видел Машу с четверга, со дня её смерти. Шесть дней, почти неделя! Он ужасно скучал и в тоже время боялся её увидеть. Ведь это будет их последняя встреча, их прощание! Но почему, почему, когда он её увидел, она уже была мертва?! Почему от яда она не впала в кому? Пусть так, но она хотя бы была жива, он бы мог за ней ухаживать, навещать её в больнице, разговаривать… главное, он бы мог надеяться. Надеяться на её выздоровление. Он бы всё для этого сделал! И тогда, может быть, она бы его полюбила. За его преданность, заботу, за его внимание, любовь и нежность. Она бы непременно его полюбила. По крайней мере, была бы благодарна. Она была не избалована вниманием, была всю жизнь одинока, так что на дружбу с её стороны он точно мог рассчитывать. Ну а потом… потом она бы несомненно оценила его чувства!

Вадим всю ночь пролежал с открытыми глазами, уставившись в тёмный потолок, а перед глазами пробегали картины так и несостоявшегося, уже абсолютно невозможного совместного счастья. Когда потолок начал сереть, и в комнате постепенно стали просматриваться очертания мебели, а шторы на окне вновь приобрели свой золотисто бежевый цвет, он довёл себя до состояния такой жалости к себе, что из глаз предательскими змейками сами собой поползли слёзы. Что может быть несчастнее, чем неразделённая любовь?! А самая неразделённая, самая не имеющая никакого выхода, никакой надежды, это, безусловно, любовь к мёртвому человеку.

Слеза скатилась по щеке и впиталась в подушку. Тут только Вадим опомнился, с раздражением вытер глаза, встал с дивана и начал медленно готовиться к предстоящему трудному, но всё-таки долгожданному дню.

Вадим приехал на Осеннюю на двадцать минут раньше, и нашёл Валентину Семёновну в квартире Маши в компании «рентши» Софьи Уфимцевой: миниатюрной, резкой в движениях брюнетки с колким взглядом. Они занимались подготовкой к поминкам: зеркало в прихожей за неимением чёрной ткани было завешено голубой в цветочек простынёй, в комнату из кухни был принесён и разложен обеденный стол вокруг которого были расставлены разномастные стулья и табуреты, очевидно из квартиры Валентины Семёновны. Стол уже был накрыт недорогой синтетической скатертью и нехитро сервирован имевшейся в наличии посудой: частично Машиной, а в большинстве Валентины Семёновны, а во главе стола занял почётное место большой Машин чёрно-белый портрет в раме (увеличенная фотография из паспорта) с чёрной ленточкой на уголке.

Вадим невольно поморщился, глядя на эти атрибуты смерти: закрытое зеркало, накрытую горбушкой стопку водки, ленточку на портрете. Он ненавидел их. Он знал, что ненавидит их, ещё со смерти матери, а теперь ненавидел ещё сильнее. Они не давали не малейшего шанса усомниться в действительности произошедшего несчастья. До сих пор он иногда забывал, что мама мертва, и ему начинало казаться, что ничего не случилось, что её просто нет сейчас дома, но в любой момент он снова может услышать знакомые шаги в подъезде, и загремят брелоки на её связке ключей, и привычно щёлкнет замок…, но тут взгляд цепляется о чёрную ленту и все иллюзии, словно разбитое стекло неумолимо рассыпаются на мелкие осколки… Машу он хотя бы не помнил живой. От этого было несколько легче. Легче? Как такое может быть легче?! Что же он может чувствовать, если не помнит её живой?! Ведь он права не имеет ничего чувствовать…

— Понятно, здороваться нас не учили, – услышал Вадим где-то очень далеко и, наконец, вернулся из своих раздумий к реальности.

— Да… извините… здравствуйте.

— Так значит вы не просто мент, а ещё Машкин хахаль?! А она ещё лапшу мне вешала на уши что совсем одна! А кто ж вам позволил расследовать её дело? Вы же так сказать первый подозреваемый!

— Так вы полагаете, что Машу убили? – удивился Вадим.

— Я? Ааа… я нет. Не знаю. А зачем тогда расследование? – замялась Софья.

— Расследование проводиться в любом случае, – слукавил Вадим.

— Да? Я и не знала. Ну, тогда это скорее самоубийство. Слушайте, а может, это вы её довели, а?

— Соня! Зачем ты так?! – вмешалась Валентина Семёновна.

— Ничего страшного. Софья Романовна права. Я действительно первый подозреваемый, – Вадим произнёс это с нескрываемой горечью, но ни Софья, ни Валентина Семёновна, разумеется, и представить не могли, что на самом деле его печалит именно то, что это совсем не так.

— Вадим Николаевич, нам уже, верно, пора ехать. Сонечка, справишься без меня? Овощи для винегрета в кастрюльке на плите, и про мясо не забудь. Слушай, а кутью-то кутью ты не забыла сделать?

— Всё готово, только мёдом заправить осталось. Езжайте и не беспокойтесь.

Мало того, что к моргу приехали раньше, так ещё почему-то пришлось ждать около получаса. Несмотря на раннее время уже было жарко и душно, и все ожидающие церемонии прощания прятались в тени мрачного здания, а Вадим нервно расхаживал на самом солнцепёке. Его раздирали на части противоречивые эмоции: он мечтал её увидеть, в нетерпении ждал похорон, ждал, как первого свидания и в то же время хотел чтобы эта процедура поскорее закончилась: слишком много чужих людей было на этом свидании. Несмотря на то, что их присутствие здесь было более естественным, и именно он был абсолютно чужим человеком, Вадим окончательно уверился в своих правах быть главным действующим лицом на этих похоронах. Для всех остальных Маша ровным счётом ничего не значила. И пусть она не знала его, но именно он вместе с ней потерял своё счастье.

Вадим мечтал о встрече, у него даже были некоторые планы, и в тоже время страшился. Вдруг его ожидания не оправдаются, вдруг она уже не тот ангел, каким он увидел её впервые, или вдруг её как-то не так нарядили, причесали? Он вновь вспомнил похороны матери…

…она умерла в больнице ночью, когда его рядом не было, и он очень боялся увидеть её мёртвой. Все смерти, виденные им до этого, были ужасны и отвратительны, и хотя он знал, что мама умерла по болезни, всё равно подсознательно побаивался её увидеть. И в то же время он очень хотел с ней попрощаться, поцеловать в последний раз, хотя опять же сомневался: сможет ли он поцеловать труп, пусть и самого родного на свете человека, но всё же труп. Но увидев маму, он первым делом испытал ни страх, ни отвращение, а раздражение. Она была совершенно не похожа на себя, на ту Наталью Петровну Найдёнову, которую сын видел практически каждый день. Лицо её казалось несколько моложе, но не это было главное. Его раздражало, что в ушах у неё не было любимых золотых серёжек, а на пальце обручального кольца, которые она никогда не снимала, что её губы были накрашены какой-то оранжевой помадой, которой она никогда не пользовалась, что волосы были идеально уложены и на лоб не спускался непослушный локон, который вечно вылезал из её причёски, чтобы она ни делала. Вадим накрутил на палец прядь маминой чёлки и уложил на лоб привычный завиток. Её волосы оказались жёсткими и шершавыми, словно это были не человеческие волосы, а синтетический парик. Но всё равно, теперь мама была больше похожа на ту, какой должна была быть. Без всякого смущения Вадим поцеловал её в висок и снова расстроился: ведь он целовал маму, а почувствовал, что целует холодную каменную статую…

— Ты как? – спросил приехавший последним Поля в компании двух сержантов, которых Вадим когда-то видел в отделении, но никак не мог вспомнить имён. Впрочем, в одном он узнал того, который долго извинялся за то, что распределил ему выезд в Машину квартиру.

— Соответственно ситуации, – печально усмехнулся Вадим.

— Ты держись, – Поля дружественно похлопал его по плечу.

— Не переживай. Сейчас нормально. Самое трудное – это будут поминки.

Наконец старушка-служащая пригласила родственников Марии Ничьих в Зал Прощаний. Вадим первым вошёл в полутёмную прохладную комнату и остановился у гроба, стоявшего на некотором возвышении. На секунду зажмурившись, Вадим, наконец, взглянул на Машу и обомлел. Он увидел чудо: воистину неземное, эфемерное создание. Белоснежный атлас платья струился вокруг её худенького, почти бесплотного тела, венок из лилий прижимал льняные локоны, а нежная вуаль с серебряным шитьём лишь подчёркивала отрешенно-блаженное выражение её застывшего лица.

— Любимая, – прошептал Вадим, склонившись над ней, – почему я так опоздал?! Почему я тебя не знал?!

Вадим достал из кармана рубашки мешочек с двумя кольцами и надел одно на безымянный пальчик Маше, а другое себе.

— Ну вот, теперь мы обручены. Надеюсь, ты согласна? – он склонился над мёртвым телом и поцеловал холодные каменные губы. И сейчас он ни капли не разочаровался: он никогда ни чувствовал Машиного тепла, не слышал её голоса, не видел её улыбки. Ему не о чем было жалеть. Он отошёл, давая возможность остальным проститься с усопшей, хотя понимал, что кроме него это никому не нужно, потом кивнул Поле, и они вместе с двумя сержантами подняли гроб и вынесли к автобусу.

Вадим попросил Полю взять его машину и отвезти Валентину Семёновну в церковь и на кладбище, а сам решил не расставаться с Машей и поехал с гробом в автобусе. Он ничего не говорил, поскольку в автобусе ехали ещё Машины коллеги из библиотеки, но это было и не нужно. Он думал о том, что это первая их совместная поездка, что она очень красива в этом платье, и что она… не труп. Он поймал себя на полном отсутствии небрежения или страха перед ней, как перед мёртвым телом. Насколько его коробило, когда он оказывался в морге, настолько сейчас он готов был обнимать и целовать.

В церкви чужих людей оказалось ещё больше: параллельно с Машей отпевали ещё какого-то старичка и почти весь храм занимали его многочисленные родственники. Рядом с Вадимом стояла средних лет женщина с девочкой лет двенадцати. Женщина сначала с любопытством рассматривала Машу и всех скорбящих у её гроба, затем не выдержала и тихо запричитала:

— Это же надо, какая молодая! А красивая какая! Что же случилось-то?! – Вадим лишь поморщился, но ничего не ответил, будто бы не слышал. Женщина ещё сочувственно покачала головой, но ничего больше не спросила, видимо поняв неуместность любопытства. Зато немного погодя Вадим заметил, как рядом с женщиной появилась Валентина Семёновна и принялась поведывать ей душещипательную историю, выращенную на реальных событиях её собственной фантазией.

Для Вадима всё это стало неприятным сюрпризом, как будто у него отобрали законную возможность побыть с Машей. Его тяготило даже присутствие приглашённых на похороны, что уж говорить о пришедших на параллельные похороны. Но уже ничего изменить было нельзя, и он старался смотреть только на Машу и не обращать внимания ни на гроб со старичком, ни на посторонних в храме.

Но вот настал момент последнего прощания. Он склонился над её белоснежным лицом, ласковыми пальцами провёл по заострившемуся носу, по сомкнутым векам, по кончикам жёстких ресниц и припал к твёрдым, неестественно алым, губам, навеки сомкнутым по милости иглы и нити похоронного гримёра. Он об этом не думал. Она не была трупом. Она была женщиной, с которой он прощался. Она была любимой женщиной, с которой он расставался навсегда.

Никто не смел его торопить, но он понимал, что все его ждут. Вадим в нерешительности оглянулся и несколько попятился от гроба.

— Можно заколачивать? – равнодушно спросил один из работников кладбища. Вадим неуверенно кивнул. Дорогое лицо скрыла крышка и воздух огласили монотонные тоскливые удары молотка. Вадим поймал себя на мысли, что даже голос молотка имеет свой характер, как будто инструмент может чувствовать миссию, возложенную на него. Как весело стучат молотки на стройке нового дома и как безнадежно отбивают мелодию, провожающую человека в последний путь. Люди уходят из этого мира не под звуки торжественного похоронного марша, не под слова молитвы священника, а именно под стук молотков, заколачивающих гвозди, под скрип ремней, на которых опускают гроб, под глухой удар о крышку нескольких горстей земли, брошенных родственниками.

Пыльная сухая земля трухой просыпалась меж пальцев Вадима, несколько комков покрупнее скатились с его ладони и гулко ударились о крышку… гроб был давно засыпан, холм уложен венками, крест водружён, фотография суетливо пристроена к кресту Валентиной Семёновной, а Вадим понуро плёлся к своей машине, всё рассматривая свою грязную ладонь. Поля не пустил его за руль и повёз сам. Вадим молчал, уставившись в окно, и в голове его крутилась совершенно невообразимая мысль: он чувствовал вину. Он чувствовал вину перед Машей, за то, что оставил её там, одну, в этой грязной яме. Он бросил её там, словно избавился. Он ничего для неё не сделал. Никакие разумные доводы, что похороны были проведены по всем традиционным правилам, не смогли изгладить этого странного чувства.

Пили, ели, говорили…

…Замечательный человек… добрая и отзывчивая… безвременно покинула… жить бы и жить… земля пухом…

…говорили, ели, пили.

На скатерти растекались бесцветные лужицы водки и жёлтые капли масла от шпрот. Лица краснели, от сытости было трудно дышать, но всё равно ели, языки заплетались, но говорили…

…Елена Максимовна, звонили по новым поступлениям, завтра пришлют… Сонечка, а винегрет ты слишком крупно порезала… Рощин, а что там с той кражей?..

Всё это выносить уже не было решительно никаких сил и Вадим, встав из-за стола, направился в кухню и сразу закурил. Неожиданно в дверях появился Поля, и Вадим поспешно затушил сигарету о блюдце, стоявшее на столе.

— Кури, кури, не беспокойся! – разрешил Поля, и Вадим снова закурил, но теперь старался выдыхать дым в форточку.

— Мерзостный обычай. Ненавижу поминки. И всё это мерзостно. И Маше это меньше всего нужно.

— Наверно ты прав.

— А эта Соня… бесит меня почему-то. Что ей нужно вообще было? Что она забыла в морозилке? Морозильник… Пельмени…

«…я вчера попросила её купить мне пельменей по дороге…»

«…Соня опоздала, сказала, что с подругой случайно встретилась…» «…Маша давно дома, она с ней на лестнице столкнулась, вот и зашла поболтать…»

Фразы пулями пронеслись в голове и ударялись об одно слово: случай. Случай, случай. Убийство без мотивов!

— Вадим ты чего?

— Соня! – неопределённо выкрикнул он и поспешно вернулся за стол. Налив рюмку водки, он неожиданно поднялся и впервые за вечер решил произнести речь.

— Маша… она могла радоваться любой мелочи…, например, пельменям. Она их так любила. Да, Софья Романовна?

— Я… не знаю…, я не помню этого.

— Но вы же зачем-то открывали её морозилку? – Вадим обошёл стол и встал рядом с Соней.

— Вы о чём? – её рука почти незаметно задрожала, её выдал лишь стук ножа о тарелку. Она обернулась и посмотрела вверх, на нависшее над ней лицо Вадима.

— Выпьем за упокой души, – произнёс Вадим впившись взглядом в чёрные Сонины глаза, и схватив её за запястье и мигом осушил рюмку. В следующую секунду на её руке защёлкнулся наручник, – А вашу душу ждёт покой СИЗО. Софья Романовна, вы арестованы за убийство Марии Ничьих! – за столом поднялся недоумённый гул, Валентина Семёновна даже предположила, что Вадим сошёл с ума.

— Я так не хотела! – выкрикнула Соня и резко дёрнулась, но она была крепко прикована к Вадиму.

— Я знаю. Пельмени предназначались Валентине Семёновне, – при этих словах старушка театрально схватилась за сердце, – Я всю голову сломал, думая, какие могут быть мотивы в убийстве Маши. И всё понял, когда осознал, что никаких. А вот после Валентины Семёновны, вы бы стали хозяйкой двухкомнатной московской квартиры. Вы слепили отравленные пельмени, принесли их в магазин и взвесили, чтобы они выглядели купленными. Придя к Маше, вы положили пельмени в морозилку, а забирая, просто перепутали её пакет и свой.

— Ну и ладно! Ну и убила! Да, случайно! Но не жалею! Слышишь! Я не раскаиваюсь! Меня всего лишили! А ей за просто так квартира перепала! Жила на всём готовеньком! А мне выцарапывай! Прислуживай этой старухе! И тем двоим! Всего лишили! Ребёнок им понадобился на старости лет! Ну и брали бы ребёнка и воспитывали! Меня удочерили, когда мне пятнадцать было! Три года и всё! Свобода и своя квартира! В Москве! Нет же, удочерили! Забрали в этот сраный Подольск! Как будто им дочь нужна была! Им прислуга бесплатная нужна была! Подай-принеси! Приготовь-убери! Девчонка на побегушках! Ненавижу! Всех ненавижу! – Соня схватила свободной рукой стопку и плеснула водкой в лицо Вадима, он зажмурился, а она другой сжала свой нож, ткнула им наугад, и резко дёрнулась.

Это было совершеннейшей глупостью и не потому, что путь ей преградили двое полицейских, а потому что бежать бы ей пришлось, таща за собой Вадима. Рощин заломил ей руки, другой, отстегнув от Вадима, закрыл ей руки за спиной. Поля уже вызвал наряд, и через полчаса арестованную увезли.

Вадим выдернул нож из плеча, кровь сочилась сквозь его пальцы, но он зажимал рану салфеткой и утверждал, что врач ему не нужен. Однако скорую потребовала Валентина Семёновна. Приехавший врач констатировал у Валентины Семёновны давление, какому бы позавидовал космонавт, что очень её оскорбило, и наложил повязку Вадиму, всё-таки посоветовав ему съездить в травмопункт. Вадим, как обычно слышать ничего не хотел, но, в конце концов, Поля уговорил поехать в его лабораторию.

Наложив шов и окончив перевязку, Поля принёс литр медицинского спирта. Спирт развели в чайнике и разлили по чашкам. Остаток вечера прошёл в молчаливом «чаепитии» без слов, речей и тостов, пока Вадим не растянулся на драной клеёнчатой банкетке, а Поля не уронил голову на свой стол, сжимая в руке пустую чашку.

Глава 7

— Эй, шельмецы! Подъём! Ноги! Ноги! – раздавался чей-то противный визгливый голос, и Вадим почувствовал, что по его ногам прошлись мокрой тряпкой.

— Верванна? – промямлил Поля, открывая один глаз.

— Подъём! Утро! Ипполит Апполинарич! Уж вы-то, эх! Вставайте, сегодня ж Протасова смена! Давайте, чухайтесь пока не пришёл, та ещё зараза, обязательно заложит. Ну! Ноги! Ноги! – уборщица Вера Ивановна с невероятной для её габаритов скоростью надраивала полы дырявой тряпкой и душераздирающе гремела оцинкованным ведром, так что Вадиму и Поле казалось, что Вера Ивановна бьёт их этим ведром прямо по оголённым мозгам. Собутыльники вяло поплелись к раковине, одновременно наклонились под кран и стукнулись головами. Определив всё-таки очерёдность, они несколько взбодрились, но так же вяло поплелись к выходу.

Добравшись до своего кабинета, Вадим скурил почти пачку, пытаясь перебить перегар, и выпил пять чашек кофе, пытаясь вернуть мозгу способность к размышлению. Через пару часов он уже кое-как втянулся в работу, а потом начались обычные допросы под протокол: свидетели всё подтвердили, подозреваемая чистосердечно созналась.

Соня сидела в его кабинете с обвисшими плечами, уронив голову на плоскую грудь, и послушно отвечала на вопросы, тихим, равнодушным голосом. Казалось, вся её истерика вылилась во вчерашней вспышке, сегодня её самообладание и некоторая наглость, уверенность в своей правоте снова к ней вернулись, но она знала, что уже нельзя отпереться.

Да, убила. Да, приготовила. Да, положила. Да, перепутала. Да, хотела. Да, из-за квартиры. Нет, не сожалею.

Она ничего не рассказывала, только односложно отвечала на вопросы, но в её словах сквозило презрение и тихая злоба, словно она произносила не признание, а цедила сквозь зубы: «Да пошли вы все в задницу! Я всё равно была права!»

К вечеру дело было уже сформировано и на следующий день передано в прокуратуру.

Вадим ложился спать с лёгким сердцем. Он чувствовал, что выполнил свой долг перед Машей. Её убийство не останется безнаказанным. И ему более нечем ей помочь. Значит всё кончено? Он сделал всё что мог, и теперь он больше не будет думать о ней. Вадим с удовольствием закрыл глаза и повернулся лицом к стене, зарылся носом в подушку и почувствовал под щекой что-то шершавое. Перед глазами оказалась паутина белокурых волос. Он глубже зарылся в них носом… химический запах лака… терпкий аромат лилий… и едва уловимая сладкая нотка ладана. Глубже, в это золотистое мягкое море, в этот обволакивающий сознание запах… окунуться в него… утонуть в нём. А вот и белоснежное ухо, щека мраморной твёрдости и острый подбородок. Маленькие губы алеют на искрящейся белизной коже с такой неестественной яркостью, что можно подумать, они на самом деле прозрачны и просто целиком заполнены кровью. «Ты не ушла!» – с блаженством в голосе прошептал Вадим и припал к этому пылающему кровью рту. И вместо привычной мраморной холодности его вдруг обдало жаркой волной пылкого поцелуя её сочных губ, тонкие белые руки обвили его шею и всё крепче сжимали объятия, он растворялся в этом жаре, пытался обнять бесплотные плечи, но руки лишь сжимали пустую ткань. Он чувствовал лишь её губы и их расплавляющий, всеобъемлющий поцелуй и смыкающиеся на шее цепкие обвивающие объятия её рук. Его уносила эта жаркая волна, она увлекала его за собой и они словно летели, летели куда-то вниз или может быть даже падали. Объятия сжимались всё крепче и крепче, ему становилось трудно дышать. Он уже не чувствовал свободы полёта, а находился в каком-то замкнутом пространстве, но находился с ней, её руки и губы так и не отпускали его и этого было достаточно, чтобы ему было всё равно, где он находиться. Внезапно как будто исчез всякий свет, и они погрузились в полную тьму. Он уже не различал её очертаний, только чувствовал стискивающие шею объятия. Отдалённо послышались мерные, нестройные, глухие удары… ему было всё равно, она обнимала его, а воздуха становилось всё меньше… а потом словно что-то просыпалось… и ещё… и ещё… а белые руки сжимали его шею всё сильнее и он начинал задыхаться… в приступе удушья он наугад схватил её лицо и вдруг оно рассыпалось под его пальцами и в кромешной темноте на него уставились уродливые очертания истлевшего черепа, а в следующую секунду и тот разлетелся в прах. Он задыхался, а вместо воздуха лёгкие наполнял тошнотворный запах тлена, объятия исчезли, но дышать всё равно было нечем. Он попытался вскочить и оглядеться, бился, словно рыба, выброшенная на берег, но ему негде было и повернуться, он лишь упирался руками в свод странно низкого потолка или даже в крышку… крышку гроба… заколоченного гвоздями… засыпанного землёй… С истошным криком ужаса он забился внутри и попытался вырваться, колотя ладонями в крышку. Несколько ударов и каким-то чудом ему удалось вырваться. Вырваться и сесть. На своём диване.

Снова тёмная комната окружала Вадима. Привычная тёмная комната. Разглядывая знакомые чёрные очертания мебели, он постепенно успокаивался, сердце, колотившееся с такой неистовой скоростью, что его было слышно невооружённым ухом приходило к нормальному биению, и он больше не захлёбывался воздухом, пытаясь отдышаться. Минута-другая и Вадим уже отогнал от себя ужас ночного кошмара, внушил себе, что просто неприлично так реагировать на какой-то дурной сон и обратно опустился на подушку. Тем не менее, закрыть глаза он так и не решился, и просто лежал, уставившись невидящими глазами в чёрный потолок. Укоряя себя за непривычную стыдную нервозность и чувствительность, он осознал, что уже давно не спал нормально, и тут он вспомнил, как, благодаря спирту, совершенно незаметно для себя вчера отключился. «Значит два выхода: или сойти с ума или спиться» – заключил Вадим, – «Вопрос только в том, что лучше». Ранний летний рассвет медленно наполнил комнату серым цветом и Вадим начал забываться чутким и нервным сном. Ему оставалось спать почти целых четыре часа.

День медленно тянулся текущими неинтересными, но обязательными делами. Пятница. Люди обожают пятницы… Вадим терпеть не мог пятницы летом, ибо летом сестра считала своим долгом тащить его на дачу. Её можно было понять, она скучала по детям, но что ему там делать каждые выходные – Вадим не имел никакого понятия. Нелюбовь к поездкам на дачу в выходные была, пожалуй, единственным, в чём сходились Вадим и его зять Дима, но последний это старательно скрывал и Вадим снова оказывался плюющим на семейные ценности эгоистом.

Но в этот день всё сложилось по-иному: Марина позвонила утром и, поинтересовавшись количеством продуктов в холодильнике Вадима, сообщила, что в эти выходные они не едут на дачу, а отправятся в гости к родителям Димы, в Рязань.

Оказавшись абсолютно свободным, Вадим решил на выходных отдохнуть: то есть выспаться. Чем больше он думал, тем менее постыдным казался способ спокойно спать, случайно открытый в компании Поли. Выпить и провалиться в небытие, залить сознание алкоголем, ничего не чувствовать и не помнить… разве это хуже, чем вскакивать с криками от ночных кошмаров, хуже чем во сне ласкать труп?! Все мысли последних дней имели такой стойкий привкус безумия, что на их фоне идея напиться до беспамятства казалась совершенно нормальными мужскими планами на выходной.

Приняв это историческое решение, он купил два ящика водки по дороге с работы. Вадим ещё с юношеских времён знал, что выпить может много, и реакция на алкоголь у него была совершенно безобидной и в данной ситуации даже полезной – он засыпал.

Вадим закрыл шторы и с комфортом расположился на диване: благодаря Марине закусок было множество, и он уставил журнальный столик нарезками колбасы, сыра, сковородкой с котлетами и прочей снедью, а по обе стороны от столика, словно караульные, стояли ящики выпивки. Он почти не думал, сосредоточился на еде и питье и с каждым пережёвываемым куском и выпиваемой рюмкой он чувствовал, как перемалывается и смывается частичка его нервного расстройства. Ему становилось спокойнее, страх схлынывал мелкими рябыми волнами, вяло пятился и почти исчезал из поля зрения…

Спустя час такого ужина он уже выпил бутылку и начал другую. Движения становились смазанными, то резкими, то вялыми, веки тяжелели, собственное тело не держало привычную человеческую форму и совершенно не слушалось. Он по-прежнему сидел, но корпусом сполз по спинке дивана и упал на сиденье. Ему не приходило в голову, что поза эта неудобная, он не хотел двигаться и даже не понимал, зачем ему вообще двигаться! Наверное, его сознание куда-то отлучалось, ибо вновь открыв глаза, он не мог с уверенностью сказать, что спал и отдохнул, но чувствовал, что прошло много времени, хотя не мог понять в точности, сколько из-за закрытых штор.

Пошатавшись несколько минут по квартире, он снова нехотя приступил к трапезе. Вадим уже не хотел пить, но с уверенностью продолжал, будто исполняя некую повинность. Потом снова потерялся во времени, и, очнувшись, опять же настойчиво, пересиливая себя, продолжал пить, ведь наградой был сон. Пусть и болезненный и странный, но сон.

Он расслаблял свою душу, разглаживал растрёпанные нервы, такой желанный покой наконец-то был ему близок. Он методично и целенаправленно вгонял себя в запой и мог по праву претендовать на титул первого в мире человека, сознательно ставшего запойным алкоголиком. Пусть и алкоголик. Но он свободен. Он снова сам себе принадлежит.

С этой восторженной мыслью, он поднял бутылку (он уже давно перестал пользоваться рюмкой), словно собираясь чокнуться с кем-то невидимым, и бросил взгляд сквозь стекло на солнечный свет, слабо пробивающийся через шторы. Блики, преломлявшиеся в гранях прозрачного стекла бутылки вспыхнули золотом, и Вадиму на секунду показалось, что в этом отсвете мелькнул локон Машиных волос. Он тряхнул головой и сделал глоток. Снова взглянул на бутылку. Бутылка расползалась и троилась в глазах, но напрягая остатки здравого сознания, Вадим сфокусировал взгляд… и вдруг в сверкающем стекле вновь мелькнул золотистый ореол и ехидная улыбка! Да, она улыбалась! Она посмеивалась над его мучениями! Бутылка вновь размножилась на три копии, но даже это не прогнало ехидную мордашку. Теперь в лицо Вадиму смеялись три маленьких Маши в трёх прозрачных бутылках. Издав рык разбуженного среди зимы медведя, Вадим с силой метнул в сторону почти полную бутылку. Ударившись об угол шкафа, она вспыхнула сотней стеклянных брызг, золотистые солнечные блики растеклись по водочной луже и изредка поигрывали на осколках. Но по-прежнему в каждом стеклянном черепке улыбалась крошечная Маша! Теперь их было не три, а пять или даже десять. Одна плавала на маленькой стекляшке как на лодочке, другая, словно в гамаке раскачивалась на полукруглом осколке, третья спрыгнула в лужу, которая была ей, словно море и весело скакала по ней, поднимая брызги, четвёртая высовывала головку из горлышка, а пятая, самая большая, слезла с донышка, забралась на ручку ящика, потом зацепилась за стеклянную дверцу серванта и следом повисла на блестящей ручке антресоли. Устроившись на ручке поудобнее, она игриво подмигнула Вадиму и поманила его пальцем. Он смотрел на это чудо во все глаза, не отрываясь. Первый испуг быстро прошёл, сейчас его уже не удивляли маленькие Маши, напротив, ему казалось вполне приятным, то, что он может её видеть: такую живую, такую весёлую! Не только видеть, даже в некоторой степени ощущать, пусть и в такой крошечной форме. Ему захотелось посадить одну малютку себе на ладонь, он поднялся с дивана и неуклюже налетел на журнальный столик, опрокинув его. Крошка на ручке антресоли всё настойчивее подзывала его пальцем, он на неверных ватных ногах кое-как обошёл столик и двинулся ей навстречу. Вадим плохо держал равновесие, и удивительно, как он вообще стоял, ведь он шёл, задрав голову и не сводя взгляда с очаровательной малышки. Оставался всего шаг, он уже протянул руку… казалось, ещё секунда и она ловко спрыгнет на его ладонь! Но этот последний шаг пришёлся как раз на лужу водки. Неудачливый поклонник поскользнулся и рухнул на пол под дружный хохот злобных бутылочных красавиц. Их задорный, звонкий смех, звенел в ушах, наполняя собою голову, а потом и тело, а после сменился неясным гулом, и его медленно накрыло чёрным плотным покрывалом…

Всю субботу Поля не мог дозвониться приятелю. К вечеру он почувствовал неладное и поспешил к Вадиму. Он долго трезвонил в дверь и даже стучал, но никто не открывал. Поля уже практически собрался уйти, решив, что Вадима просто нет дома, и снова попробовал дозвониться по телефону. В который раз он слышал только гудки, как вдруг его тонкий слух уловил слабый звук знакомой мелодии звонка вадимова телефона. Больше он не сомневался: быстро сбегал к своей машине за чемоданчиком инструментов и через десять минут замки были вскрыты. Вломившись в квартиру, Поля быстро пробежал по коридору, попутно заглянув в кухню, ванну, и одну комнату, но очутившись на пороге гостиной Поля на секунду оторопел. Его взору предстал кавардак, как после драки в ресторане и распростёртый на полу посередине комнаты труп Вадима. Он лежал на спине, раскинув руки, среди кусков битого стекла, а из-под затылка растекалась тёмно-бордовая лужа крови, которая постепенно светлела, смешиваясь с водкой. На секунду Поля замер в ужасе, но через мгновение Поля-судмедэксперт возобладал над Полей-другом и шок сменился быстрыми, как выстрелы вопросами…

Что произошло? Убийство? Удар сзади по голове? Нет, не возможно, он лежит на спине. И дверь была заперта. Значит, больше никого не было? Но как это случилось? Откуда это всё?! Что здесь произошло? Несчастный случай? Или нет?..

Как Поля ни старался ступать осторожно, всё равно каждый шаг сопровождался хрустом битого стекла, но стоило ему склониться над лицом Вадима, как все заботы о сохранности улик мгновенно улетучились. Просто потому, что Вадим дышал! Перед этим всё остальное было не важно. Он жив! Поля схватил голову Вадима в охапку, зажал рану валявшейся на полу большой салфеткой и несколько раз встряхнул его за плечи:

— Давай, друг! Ну, очнись! Давай!

— Она… она, – наконец прохрипел он, пытаясь открыть глаза.

— Вот и славно. А сейчас я вызову скорую, – Поля потянулся за телефоном, но Вадим неожиданно взбунтовался.

— Нет! Нет! Здесь… должен быть… здесь… с ней… она здесь… с ней… она так хочет…

— Э, так дело не пойдёт! Для белочки что-то рановато, – заключил Поля и с ещё большей решимостью набрал короткий номер скорой.

Вадим с трудом разлепил глаза и испуганно оглядел помещение: зелёные крашеные стены… вытертый линолеум… железные койки… капельница… больница?! Какого чёрта он тут делает?! Как он тут оказался?! Он должен быть дома… он ужинал… пил… и… и… Дальше память ему упорно отказывала. Он повернул голову в другую сторону. От этого движения в голове зашумело, как будто его мозг кто-то перемешивал ложкой, но зато он увидел, что рядом на стуле дремлет Поля.

— Ты? – не своим голосом удивлённо проговорил Вадим. Поля тут же открыл глаза.

— Ну, наконец-то! Сейчас врача позову.

— Подожди. Пить есть? – Поля подал ему кувшин с тумбочки. Вадим кое-как присел и трясущимися руками взял кувшин. Выпив почти половину, он немного оживился:

— Что случилось?

— Спрашиваешь! Мне это тоже интересно! У тебя из затылка тринадцать осколков извлекли. Я уже молчу про бред, который ты нёс.

— Бред? А… какой бред? – осторожно поинтересовался Вадим.

— Я не конспектировал. Что-то на счёт что хочешь быть «с ней», – Вадим сразу притих, осушил до конца кувшин и сполз обратно на подушку.

— Что теперь?

— Да что, тебе повезло, ни переломов, ни сотрясения. Крови много потерял, ещё ведь и шов на плече разошёлся. Так что пару дней полежишь, а там как врач решит.

— Да ты что! Мне на работу надо. И домой. Блин, домой надо! – Вадим даже едва не вскочил, но Поля успел его остановить.

— Стоять! Ты же под капельницей. Разогни руку-то, дай катетер поправлю! – Вадим обречённо повиновался, но продолжал возмущаться:

— Какая к чёрту капельница! Дома же чёрт знает что, а сегодня-завтра Мариша приедет!

— Я всё убрал. Ну, по крайней мере, так, чтобы она не подумала, что вас ограбили, а тебя убили.

— Вау… спасибо.

— Да брось. Ладно, пойду, врача найду. Слушай, а сестре твоей звонить, что ты в больнице?

— Нет.

— Так я и думал. Я ещё зайду.

— Поля! – тот остановился почти у двери.

— Да?

— Знаешь…, это она виновата.

— Кто «она»? – со смутной надеждой переспросил Поля, ещё оставляя себе возможность немного не понимать.

— Маша. Я видел её… да, звучит бредово. Но поверь. Я ничего не могу поделать. Она где-то рядом со мной. Всегда.

— Видел?.. Слушай, я позвоню Дровинскому, это мой одногруппник, занимается психиатрией. Он толковый врач. Немного с тобой пообщается, и ты придёшь в норму.

— Сдурел?! Мне же после этого не работать!

— Поэтому я и предлагаю пообщаться с ним. Не официально. Ты же сам не справляешься с горем, – Вадим подскочил как ошпаренный: спрыгнул с койки, выдернул трубки капельницы и заорал:

— Я справляюсь! Я со всем справляюсь и мозгоправ мне не нужен! Справиться с горем! Какие слова! Я что первый в мире человек, у которого кто-то умер?! И что он сделает, твой психиатр?! Скажет, что смириться надо?! Что время лечит?! Как будто без него не знаю! Но я не хочу мириться! Не хочу, чтобы время лечило. И пускай я схожу с ума, но я вижу её. И это лучше чем ничего. Я хочу её видеть! Что бы это ни было! Я этому рад! Рад! Рад!

— Вадим, успокойся. Тихо. Я всё понял. Только не волнуйся.

— Теперь ты уверен, что я псих, – так же внезапно утихнув, продолжал Вадим.

— Я не врач, а всего лишь судмедэксперт.

— Прекрати. Всё и так ясно. Лучше скажи, что мне делать, а?

— Откуда же мне знать! Ну, если хочешь поговорить с ней, сходи что ли на могилу. Или в церковь. Может это тебя успокоит?

— Да… впрочем, какого ещё совета я хотел от сына священника!

— А что ещё-то тебе предложить?! Найти обряд воскрешения из мёртвых что ли?! Могила – это всё что от неё осталось. Смирись! – Поля вышел, хлопнув дверью, а Вадим обиженно улёгся обратно на койку.

Глава 8

Вадим не задержался в больнице и уже на следующий день вернулся на работу. Павда, пришлось весь день ходить в кепке, прикрывая бинты на голове, но его это не особенно волновало. Он досадовал на ссору с Полей, чувствовал, что перегнул палку и зря его обидел, вместо того чтобы благодарить, но в то же время уверял себя в собственной правоте.

Поговорить? С кем поговорить?! Как можно поговорить! Разве что-нибудь измениться?! Когда до сумасшествия хочешь видеть человека, разве помогут два квадратных метра земли и деревянный крест?! А что поможет? Неужели ящик водки?! А что вообще должно произойти?..

Вадим методично разбирал и чистил своего табельного «Макарова» – занятие, которое всегда помогало ему успокоиться и размышлять. Проверенный метод не подвёл. Вставлен магазин, патрон дослан в патронник и в голове вместе с щелчком затвора щёлкнула мысль: «Иду». Нет, он так и не осознал что ему нужно, что он ищет и не надеялся на перемены. Просто лучшей идеи у него не было, а какое-то решение было необходимо.

Вадим положил на засохшую, ещё не поросшую травой землю охапку белых роз и замер в нерешительности. Он совершенно не представлял, что ему тут делать, что вообще делают, когда навещают могилу. Немного помявшись, он присел на ограду соседней могилы и тихо заговорил:

«Здравствуй, Маша. Наконец есть возможность спросить, можно я тебя так буду называть? Ты меня не знала, и это уже никак не исправить. И я тебя не знал. Но знаю теперь. Надеюсь, я всё правильно устроил. Ты довольна? Нравиться платье? Я в твоём блокноте увидел, постарался такое же найти. А туфли нравятся? Их мне уже продавщица посоветовала, сказала что подходят. Я купил всё в свадебном салоне. Как бы я хотел, чтобы это платье было куплено не для похорон! В магазине так удивились, что жених покупает платье и туфли! Знаешь, когда умирала моя мама… она в больнице лежала, и, конечно, я и не предполагал, что она умирает, но она видимо догадывалась…, она несколько раз нам говорила, чтобы её обязательно в туфлях похоронили, чтоб никаких тапочек. Мы конечно отмахивались. Говорили, что она скоро выздоровеет и ещё долго проживёт, а она всё твердила про туфли. Я не знаю, почему это было так важно, но подумал, что для тебя это тоже могло иметь значение. По-моему ты была очень красивой. И я с ума схожу от мысли что ты, такая красивая там, в этой холодной, грязной земле. И зачем тебя туда зарыли? Зачем у нас такой ужасный обычай?! Почему так несправедливо всё устроено? Ты была так одинока, так хотела, чтобы появился кто-то, кто тебя полюбит, и что? Ты снова одна. Там, в этой земле… совершенно одна! Или нет? Ты как-то знаешь обо мне? Иначе не приходила бы. Зачем? Что ты ждёшь от меня? Я нашёл того кто убил тебя. Представляешь, Соня! Ты удивилась, правда? Ты же этого не знала, ты даже не поняла, что произошло! Она хотела отравить Валентину Семёновну, чтобы быстрее получить её квартиру, но перепутала пакетики с пельменями! А может, ты и не знаешь что умерла? Может, ты там ничего не понимаешь, и думаешь: «Что этому придурку рядом со мной надо?» Но ты не пугайся. Я… я твой друг. Тот человек, которого тебе так не хватало. Я всегда буду с тобой. Мы потеряли друг друга, так и не обретя. Но это не важно. На самом деле мы ближе друг другу чем кто бы то ни был. Мы вместе каждый вечер, каждый день, каждую ночь. Нет минуты, чтобы я не думал о тебе. Ещё я пытаюсь твою скатерть вышить, тебе ведь хочется посмотреть на результат. У меня правда хуже получается, но уже довольно неплохо. Да, как же я забыл! Тебе наверное интересно, что там дальше в сериале. Я всё-таки не понимаю, как ты это смотрела, но посмотрел, чтобы тебе рассказать. Значит, там Тони женился на Камили по еврейскому обычаю, а Мария приплыла в Бразилию. Это конечно полная ахинея, но я постараюсь досмотреть и всё тебе перескажу. Может, не очень запомню, но постараюсь, если что упущу, спрошу у Валентины Семёновны. Я каждый день, наверное, не смогу, но по субботам буду приходить. Тимошу поливаю, он немножко подрос… Боже мой, какая это всё чушь! Ты ничего не слышишь. Мы не рядом. Ты ушла. А я хочу тебя догнать! Зачем так мучиться, зачем вытягивать из души жилы по одной и ждать когда это произойдёт по воле природы, когда можно просто тебя догнать!»

Он рванул из кобуры пистолет… щелчок предохранителя… дуло к виску… короткое движение указательного пальца… оглушительный взрыв выстрела… тёплая струйка крови стекает по щеке… свобода… всё он свободен… больше никаких переживаний, видений, галлюцинаций… они теперь по одну сторону баррикад… блаженная пустота звенит в голове… и только какая-то странная тяжесть в руке… неестественная тяжесть…

Вадим обернулся и увидел, что на его руке, уцепившись за оружие, чуть не висит какая-то сухонькая старушенция, ростом ему по пояс, с морщинистым, залитым слезами лицом. Каким-то образом она успела схватить его за руку и отклонить пистолет настолько, что пуля едва царапнула его по виску. Он с минуту бессмысленно таращился на неё, не понимая, откуда она вообще взялась, а потом взорвался:

— Пустите! Вам какое дело?! Зачем вы подслушиваете?!

— Да как же, какое дело, когда человек такое удумал! – запричитала старушка, выпуская его руку.

— И на кладбище покоя нет! – он вскочил с ограды и начал наступать на неё, размахивая перед её носом пистолетом, а она лишь недоумённо пятилась, – Я знаю всё, что вы мне сейчас скажете: что надо жить дальше, что всё ещё будет. Ничего не будет. И самое страшное, что ничего и не было, что жизни никакой не было, ни у неё, ни у меня, и я хочу только одного, чтоб эта жизнь у нас была хотя бы там, за бортом жизни! – Вадим остановился и замолчал. Опомнившись, он убрал пистолет, а старушка медленно подошла к соседней с машиной могиле и тихо произнесла:

— Как же, не знаю. Очень хорошо знаю. Скоро будет шестьдесят пять лет как знаю. Муж ушёл на фронт на следующий день после свадьбы, а в следующий раз увидела его уже в гробу. Я ничего не знала, девятого мая столько было радости, столько счастья! Думала, что мой Вася тоже радуется и скоро, совсем скоро вернётся. А десятого пришла похоронка… когда казалось, что счастье вот-вот снова войдёт в дом, что горе уже позади, а на самом деле оно только отступило, чтобы накрыть более сильной волной.

— Значит, вы должны понимать, почему я так решил, – Вадим подошёл и встал рядом с ней. С овального портрета на него смотрело весёлое молодое лицо и ему почему-то стало неловко перед этим чужим, умершим много лет назад человеком.

— Понимаю. Только не думай, что я считаю это подвигом. Конечно, тебе так проще. А почём ты уверен, что ей нужна такая жертва? Что она будет рада стать причиной твоей смерти? Она лишилась этого дара – жизни, а ты хочешь и свой выбросить?!

— А какое мне до него дело. И тем более, какое вам дело до моей жизни?!

— Никакого. И никому нет никакого дела. Ну, умрёшь ты, и что?! И что измениться?! Она воскреснет от этого?!

— Какая разница, мне всё равно. Главное, что больше ничего не буду чувствовать.

— Да, тебе будет всё равно. И ей уже всё равно. А вот тем, кому придётся тебя хоронить, будет не всё равно. Они заслужили это?

— Да что вы привязались ко мне со своими душеспасительными проповедями?! Ну, правы вы, правы! Что дальше-то?! Что мне легче от этого стало?! – Вадим развернулся и пошёл прочь, но внезапно его что-то остановило. Снова им завладело проклятое чувство вины за то, что обидел человека, который желал ему добра. Часто появлявшееся в последнее время, это чувство раскаяния невероятно его раздражало, ведь он был уверен, что имеет право на свою злость, но надоевшая совесть всё же заставила его вернуться.

— Извините. И… спасибо, – неуверенно произнёс он.

— Не стоит, – старушка немного помолчала, словно обдумывая, нужны ли ему слова, которые она собиралась добавить, но всё-таки произнесла, – Знаю, сейчас ты в это не веришь, но покой может быть не только в могиле, но и на земле. И ты найдёшь его. Не может быть, чтобы человек не нашёл своего покоя.

— Хотелось бы верить.

Вадим вышел за кладбищенские ворота и сел в машину. Он долго не мог решить куда ехать и просто сидел, облокотившись на руль. Ему некуда было идти. На работу? Слишком много людей. Домой? Чудовищно пусто. Он не выносил общества, его раздражало одиночество. Он ненавидел сочувствие и психовал, когда от него требовали стойкости. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что совершенно не знает, что на самом деле он чувствует, что действительно ему нужно. И так же прекрасно понимал, что глупо искать эти ответы у кого бы то ни было кроме него самого. И это состояние не могло не пугать. Это было чувство, сродни тому, которое испытывает человек, замечающий странности в ком-то близком. Страшно видеть, как родной человек теряет рассудок. А Вадим таким же образом пугал себя сам. Этот страх бился внутри его тела, мучил, рвал мозг на мелкие кусочки, но ему не с кем было разделить этот страх. Он нигде не находил покоя. Ни в одиночку, ни с чужими, ни с родными, ни с Машей. Впрочем, пока он её не нашёл. Он думал, что найдёт её на кладбище, но её там не оказалось. Он не ощутил там её присутствия. Присутствия, которое преследовало его вот уже две недели в его собственной квартире, он не ощущал на её могиле. Это было очень грустное открытие. Значит, визиты на кладбище не смогут его успокоить. Больше того, он понял, что не сможет сюда приходить. Видеть этот памятник смерти было для него невыносимо. Он ненавидел эту землю, этот холм, прячущий от него Машу, этот крест, доказывающий, что она мертва. Ненавидел свидетельства её смерти. Ему нужна была она, но он не нашёл её там.

Но эту досаду внезапно сменила новая идея: может быть, он найдёт Машу в её квартире?! Конечно, она должна быть дома!

Вадим вновь аккуратно отклеил бумажку на двери и вошёл в тёмный коридор. Он глубоко вдохнул спёртый воздух, и его снова постигло разочарование. Это был всего лишь запах необитаемого несколько дней жилья. В довершение всего, ему на глаза попалось по суеверному обычаю завешенное тряпкой зеркало. Злость вскипела в нём моментально, как вода в электрочайнике. Он сорвал эту тряпку и остервенело драл на лоскуты, пока не закончились силы. Он ослабел буквально, до такой степени, что больше не мог надорвать ветхую ткань, и ему не осталось больше ничего как выпустить её из рук. Несколько минут он стоял, устало облокотившись на стену, потом медленно прошёл в комнату, поздоровался с её фотографией, открыл шкаф, провёл рукой по немногочисленным вешалкам с вещами, посидел на диване…

Нет! Нет! Нет! Всё не то! Всё это могло бы иметь смысл, если бы эти вещи что-то для него значили. Но они ничего, ничего не значили! У него не было воспоминаний. Вещи ценны, когда с ними связаны воспоминания. Но их не было. Они ни сидели на этом диване, он не видел её в этих платьях, они не пили чай из этих чашек… не смотрели, не смеялись, не спорили, ни ругались, ни мирились… Ничего. Он здесь чужой.

Вадим уже вернул бумажку на место и собирался идти, но на лестнице к своему сожалению столкнулся с Валентиной Семёновной в компании какой-то неизвестной ему женщины лет сорока, которая возмущалась усталым голосом:

— Зачем я нужна, когда придёт водопроводчик?! Я ведь ровно так же не понимаю в этих счётчиках. Да и разве он может крутиться быстрее! Заставят заплатить за ложный вызов вот и всё, – но она не удостоилась ответа, вместо этого Валентина Семёновна радостно приветствовала Вадима.

— Вадим Николаевич? Добрый вечер! Вы верно пришли рассказать как там моё дело?!

— Добрый вечер. Нет, собственно, никаких новостей, осталось суда дождаться, а вы что новый договор заключили? – Вадиму казалось это довольно смелым для пожилой женщины поступком в свете последних событий. Но его ждало ещё большее удивление.

— О нет! Ни в коем разе! Это дочка моя, Светочка. Мы, наконец, помирились. Пять лет не разговаривали.

— Мама, это лишнее, – тихо проговорила Светлана и потянула мать к двери.

— Как дочка?! То есть я хотел сказать, очень приятно, – всё-таки выдавил из себя Вадим. В его голове не укладывалось, как человек имеющий детей мог решиться оставить своё имущество чужому человеку.

— Конечно. У меня и внуки и есть. Трое.

— Да неужели ты о них помнишь, – буркнула Светлана и скрылась за дверью.

— Что ж не буду вас задерживать, всего доброго – попрощался Вадим и уже собирался выйти из подъезда, как Валентина Семёновна его окликнула:

— Так, а всё-таки, зачем вы приходили? – пришлось обернуться и наспех сочинить:

— Я… просто… забыл барсетку на поминках.

— Ах вот оно что! Но вы всё-таки предупредите, когда будет суд над этой нахалкой! Мой долг это видеть!

— Не беспокойтесь, вам повестку пришлют.

— О, вы не знаете что такое наша почта! Вот третьего дня пошла я платить за квартиру, – слушать историю про взаимоотношения Валентины Семёновны и почты отнюдь не входило в его планы, и Вадим быстро выдернул телефон из кармана и заговорил в молчавшую трубку:

— Да, слушаю. Что?! Тройное убийство?! Уже выезжаю! Валентина Семёновна, прошу прощения, надо бежать! – та не успела опомниться, как он уже хлопнул подъездной дверью.

Вокруг него была непроглядная темнота. Он огляделся по сторонам, но ничего не увидел. И вдруг до его уха стала долетать отдалённая музыка. Трелями серебряного колокольчика красивое, но монотонное пение, тихо разливалось где-то вокруг него, и, несмотря на негромкий звук, звенело в ушах, заполняло его разум, а из темноты вдруг появился маленький огонёк, следом и другой, и третий. Огоньки обступили его со всех сторон, раздирая тьму на клочки и открывая в прорехах мрачные колонны, истёртые фрески, тёмные лики старинных икон… он был в церкви. Внезапно на его руку упала раскалённая капля, и только теперь он заметил, что один огонёк был много ближе других. Оказалось, что в руке у него толстая витая свеча. Он снова повернул голову и увидел ещё один язычок пламени рядом с собой. Жёлтый свет свечи выхватывал из тьмы тонкие пальцы, изящный силуэт и склонённую голову под вуалью. Пение становилось громче и монотоннее, он как будто бы начал узнавать слова и вдруг его осенило, что это слова венчального обряда, хотя доподлинно он и не представлял, какие это должны быть слова. И словно в подтверждение догадки он ощутил нечто тяжёлое на голове. Венец был не просто тяжёлым, железный обруч сжимал его лоб и каким-то образом впиякивался всё сильнее и сильнее, так что на виске показалась струйка крови, но обряд продолжался. Рука невесты коснулась его руки, и лёд её ладони не позволил ему потерять сознание. В каком-то полузабытьи он делал шаги и даже не знал, переставляет ли ноги, но ощущал что движется, а сквозь боль в мозгу звенели обрывки песнопений …Господи, Боже наш, славою и честью венчай их… венчай их… венчай их… Уже казалось что не он движется, а всё кружится вокруг него, он запрокинул голову, пытаясь прийти в себя и в глаза ему ударил сноп яркого света, и оказалось, что у церкви нет свода, а колонны растворяются в ясном голубом небе, откуда и струился бесконечный свет, прямо под ноги, которых он уже не чувствовал. И боли уже не чувствовал, и тяжести всего тела. Странная лёгкость овладела им и несла ввысь, к мелодичным голосам. И она была рядом. Прекрасные черты лица едва угадывались под густой вуалью, он немного приподнял лёгкую ткань и она стекла сквозь его пальцы, как молоко, опутала со всех сторон, и больше он ничего не видел кроме этой белой пелены, только среди отдалённого напевного перезвона всё явственнее проявлялись новые слова: «Скажи! Скажи наконец! Скажи!» «Я не могу, я не могу!» – беззвучно вертелось у него в голове. Холодный камень губ коснулся его лица, а в ушах всё равно раздавался голос: …вместе… вместе… и ныне, и присно и во веки веков… скажи… скажи же… мы теперь вместе… и ныне, и присно, и во веки веков!..

В холодном поту Вадим скатился с дивана и очнулся. Он лежал на полу, прижавшись щекой к холодному ламинату, и тяжело дыша, будто пробежав стометровку, непрестанно вышёптывал: «Я не могу… Я не могу! Но…но… Я люблю тебя! Я люблю тебя! Люблю!» Он бил кулаком по полу и никак не мог остановиться, пока на ребре ладони не выступила кровь. Он совсем не чувствовал боли, посмотрел на руку удивлённо, как будто на чужую, облизал ссадину, медленно сел и таким же недоумённым взглядом осмотрел привычную комнату.

Нет, всё в порядке. Нет, её здесь нет. Всего лишь очередные его больные видения. Это никакая не церковь, это его квартира, его комната, его диван… и тут взгляд выхватил ком белой ткани на столе… он не вспомнил, что это недовышитая скатерть, он не вспомнил, что сам её туда положил, он вспомнил только белую фату и прикосновение мёртвых холодных губ. «Я не могу!» – заорал он уже в полный голос и бросился вон из квартиры.

Страх гнал его по ночной улице. Он не соображал, что захлопнул дверь и ключи остались внутри, он не понимал, что выбежал, так как спал: в трусах и майке, он не чувствовал что бежит босиком, что содрал об асфальт непривычные подошвы, что дороги почти не видно в слабом, путающемся в пышных кронах деревьев, свете редких фонарей… он знал только одно, знал совершенно точно: он сошёл с ума. Но ведь сумасшедшие этого обычно не осознают?! А он точно сошёл с ума. Других объяснений нет. И об этом можно сказать только одному человеку.

Марина жила не слишком близко, обычно он ездил к ней на машине, но можно было и дойти пешком, минут за сорок. Сейчас он добежал за двадцать. Домофон его не задержал ни на секунду, он с силой рванул на себя подъездную дверь и она открылась. На шум встрепенулась дремавшая консьержка: старушка протиснула кудрявую фиолетовую голову в крошечное окошко своей будки, что-то возмущённо закудахтала, но он даже не обратил внимания. Лифт тоже не удостоился его взгляда. Не сбавляя темпа, он пробежал все тридцать лестничных пролётов до пятнадцатого этажа, и, ударившись о дверь, повис на звонке.

На его трезвон долго не открывали. Наконец, по ту сторону послышалось шевеление и храбрящийся, но всё-таки испуганный мужской голос спросил:

— Кто?!

— Мариш, открой! – собрав силы, крикнул задыхающийся Вадим. В квартире что-то зашуршало и завозилось, очевидно, это Марина отпихивала мужа от двери, который явно не горел желанием впускать заявившегося среди ночи родственничка. Наконец, дверь распахнулась, и Вадим, потеряв опору, свалился на пол, прямо под ноги победительно возникшей на пороге Марине.

— Вадим? Да что с тобой случилось?! – ахнула она и тут же, чуть ли не насильно потащила Вадима в квартиру. Хорошо ещё он догадался подняться и перебирать ногами, а то бы ей пришлось долго провозиться: Дима в этом действе участия не принимал. Марина усадила брата на кухонный диванчик и завернула в плед. Несмотря на ночное время, была страшная жара и духота, но Вадима трясло как в ознобе, даже клацали зубы. Тут из детской с радостными криками выбежали проснувшиеся дети.

— Дядя Вадя! Дядя Вадя! – радостно лепетала Лена.

— А что это с дядей Вадимом? – удивился Артём.

— Ничего. Не беспокойте дядю Вадима. Идите спать, – Марина пыталась затолкать их обратно в детскую.

— Мам, а чего он ночью пришёл? А может, его в перестрелке ранили, а? Или инопланетяне забирали? Точно, я кино видел про американского полицейского, которого инопланетяне забрали! До наших добрались!

— Артём! Ещё одно слово и ты на неделю останешься без телевизора и компьютера! Быстро спать, дядя Вадим вам завтра всё сам расскажет. И не пугай сестру! – она, наконец, закрыла за детьми дверь, и повернула к кухне, но в коридоре столкнулась с мужем.

— Марин, на пару слов, – он кивнул в сторону гостиной.

— Дим, мне сейчас некогда, мне нужно разобраться, что случилось с Вадимом! – но она всё-таки послушно пошла за ним.

— Вот именно! Что он делает у нас в доме?! Разберись, что с ним случилось! Он что, напился? Или может похуже? А что, там у них, поди, полно конфиската, и понюхать, и покурить, и уколоться хватит!

— Дима, да как ты смеешь так говорить о моём брате?!

— Смею! Потому что он всякую совесть потерял! Ты этого алкаша и наркомана тащишь на своей шее, а он ещё и среди ночи заваливается ко мне домой и пугает моих детей!

— Дима прекрати! Я, конечно, понимаю, он не сто долларов, чтобы всем нравиться, и ты вовсе не обязан в комплекте со мной любить и всю мою семью… Дима, а меня-то ты хоть любишь?! Ты хоть кого-нибудь любишь?

— Марин, что за чушь?

— Да это ты говоришь чушь! Как я могу не пустить брата, когда он чуть ли не без сознания валиться на пороге моей квартиры?!

— Моей квартиры!

— Ах, вот оно в чём дело?! Значит, это твоя квартира, а я с детьми наглым образом занимаю твою площадь?! Не беспокойся, потерпи до утра, завтра мы её освободим!

— Марина, я не это имел ввиду! Мы – семья! Я не понимаю, это чмо безродное оттяпало у тебя родительскую квартиру и дачу, и он тебе всё равно важнее нашей семьи?

— Дима, очнись! Он – моя семья, Дима! Какая квартира, какая дача? Причём здесь вообще какое-то имущество?! Тебя это вообще не касается и к твоему сведению, мой отец, слава Богу, ещё жив! И больше не смей оскорблять моего брата.

— Он же тебе даже не брат! Это всё равно, что любого бомжа с улицы в квартиру притащить!

— Что?! Да ты бы этого даже не узнал, если б однажды не спросил, почему мы так не похожи! – она вышла в кухню и с грохотом захлопнула за собой двустворчатые двери, а Дима, так же хлопнув другой дверью, скрылся в спальне.

— П-п-прости, – пролепетал Вадим, поднимая на неё глаза, всё ещё тяжело дыша.

— А ну дыхни! – Вадим послушался.

— М-Мариша, помоги мне, прошу, помоги, я не могу, я больше не могу! – забормотал он, схватившись за её запястья.

— Вадим! Что за истерика?! А с рукой-то что? Господи, ты ещё и босиком?! Что случилось, откуда ты такой?! – она металась между кухней и ванной, выволакивая из шкафчика какие-то лекарства и бинты, быстро приготовила тазик с раствором марганцовки. Вадим, видимо по старой памяти, слабо сопротивлялся лечению, но его поморщивания Марину ничуть не волновали. Потом наступила стадия лечения душевного в последовательности: валерианка-коньяк-чай. Чай был не простой, очень горячий и очень сладкий, со всевозможными, нашедшимися в доме вкусностями: малиновым вареньем, сгущёнкой, пряниками, конфетами «Цитрон». И именно на этапе чая взгляд Вадима приобрёл некоторую осмысленность, он даже заозирался по сторонам, будто не вполне понимая, что с ним случилось.

— Мариш, прости. Я не хотел, чтобы ты с Димой ссорилась.

— Мы с Димой разберёмся. Мне вот что интересно, ты откуда сбежал?

— Из дома.

— Ах, из дома! Можно поподробнее? У нас там пожар или наводнение? Может наконец-то скажешь, что там такое страшное?

— Там… Маша.

— Та самая Маша? Твоя невеста?

— Ты ничего не знаешь! Она не оставляет меня, она преследует меня! Она никогда не отпустит меня! – вот теперь Марина действительно посмотрела на него как на сумасшедшего.

— Ты девушки боишься?!

— Ты не знаешь её! Ты не знаешь самого страшного! Я рад этому. Мне страшно, я боюсь себе в этом признаться, но я не хочу этому сопротивляться. Я люблю её! Мариш, ты единственный мой друг, единственный человек кому я могу это сказать! Ты единственная кто не сдаст меня в психушку. Я наконец-то это признаю, я люблю её, я хочу, чтобы она была рядом со мной и меня это пугает, как всякого нормального человека пугает, но я люблю её!

— И ты среди ночи прибежал босиком, чтобы сообщить мне, что ты влюбился?!

— Мариш, это же кошмар! Это ужасно, это против всякого естественного хода вещей! Мы не можем быть вместе! В нормальном мире это просто невозможно! Мариш, я сумасшедший! – он с силой стискивал руками голову и смотрел такими страшными глазами, что Марина поневоле начала подозревать, что она не знает чего-то важного.

— Вадим, успокойся, наконец! В чём проблема-то? Она что, замужем? Но в наши дни это не такая проблема. И зачем тогда свадебное платье?

— Это не свадебное платье. Это похоронное. Или так не говорят? В общем, я похоронил Машу.

— Вадим! Но зачем ты молчал?! Как можно в себе прятать такое горе! Как это случилось? Когда?

— Отравили. Перед праздниками.

— Как? Ещё перед праздниками?! Нет, ну почему ты не сказал! А я со своими шашлыками, глупыми расспросами! Теперь я поняла. Бедный мой!

— Мариш, ты опять не поняла. Я её люблю, мёртвую, понимаешь! Мёртвую!

— Вадик, это пройдёт. Ты смиришься. Может очень нескоро, но время, оно… не стоит на месте. Ты найдёшь того, кто её отравил, ты… немного успокоишься.

— Я уже нашёл. Не помогло.

— Не так сразу…

— Марина! Это же ненормально! Я люблю, я хочу быть с ней! И боюсь своих же мыслей! Как можно полюбить труп?! Да! Что ты так смотришь?! Хочешь, звони в ноль-три! Если уж ты меня боишься, значит, я правда псих.

— Просто… странно…, то есть я хотела сказать, необычно. Тьфу, чушь какая. Давай по порядку. Ты сказал «полюбить труп»? То есть живой ты её не любил?! Значит, она умерла, а ты… прости, но что-то в голове не укладывается…

— Она такая красивая. Я её тебе покажу, у меня есть фотографии с места преступления… и из её альбома… они дома, я покажу… что я говорю?! Но ты веришь мне? Что мне делать? Я, правда, её люблю. Это невозможно. Я вижу её, едва глаза закрою. Оказывается это самая безответная любовь, какая только может существовать!

— Вадим… Вадим, успокойся. Тебе нужно отдохнуть. А завтра… Завтра всё придёт в норму, вот увидишь.

— Нет, ты не понимаешь! Мне это не причудилось, это правда.

— Завтра, всё завтра. Ложись. Сейчас я принесу подушку. А завтра мы поговорим.

Глава 9

Он проснулся рано, в четвёртом часу. Как часто бывает, ночные страхи отступили при свете занимающегося дня. Первой мыслью явилось осознание того, насколько глупым было его вчерашнее поведение. Как он мог быть настолько малодушным, чтобы устроить такой переполох!

На табурете лежала аккуратная стопка приготовленных Мариной вещей. Вадим быстро оделся и практически бесшумно выскользнул за дверь. Так сбегать было ещё большим малодушием, но он даже представить не мог, как посмотреть Марине в глаза, после всего того что он вчера наговорил. Можно было попытаться уверить её в том, что это полный бред, и, наверное, она даже была бы рада такому объяснению, только он всё-таки чувствовал смутное облегчение от того, что кто-то знает его секрет. Теперь хотя бы нельзя усомниться в том, что всё это происходит на самом деле.

Вадим медленно шёл по пустым улицам. Влажное дыхание уходящей ночи освежало его измятые мысли, а тёплые улыбки нового дня успокаивали расшатанные нервы. Он больше не хотел думать, решать вопросы. Ему стало абсолютно всё равно, считается ли то, что с ним происходит сумасшествием. Он просто больше не хотел об этом думать. Пусть сумасшествие. На здоровье! Значит, он будет сумасшедшим, живущим в своём бреду. Он больше не мог думать. Его мозг окончательно отказался в очередной раз перерабатывать эту ситуацию и отпустил своего хозяина на свободу. И пусть это сумасшествие. Если он нуждается в этом сумасшествии, то это его право, его свобода, его воля. Он имеет такое же право стать сумасшедшим, как и начать пить или курить, растолстеть, ослепнуть, или, в конце концов, умереть. Он имеет на это право, ведь это касается только его и никого больше… он имеет на это право, пока это касается только его и никого больше. Но беспокоиться не о чем. В случае чего найдутся желающие закрыть его в больничку. А пока он никому не причиняет вреда. И даже напротив, может его действия в некотором роде, и принесут благо. Хотя бы для начала и только ему.

— Поля, привет! Подмахни это, пожалуйста, – Вадим подсунул бумагу под руку Ипполиту.

— Привет! Ты чего такой странный сегодня? – Поля оторвался от монитора.

— Я? Нормальный, вроде. Подмахни, да я пойду. Дел куча.

— А что это?

— Да… мелочь. Формальность.

— Дай сюда свою мелочь.

— Ты мне не доверяешь?

— Ещё вчера ты еле шевелился, а сегодня ты на месте не стоишь и тебе понадобился мой автограф. Да, в таких обстоятельствах я тебе не доверяю, – Вадиму ничего не оставалось, как протянуть бумагу, и тихо добавить:

— Помоги.

— Ты сдурел?! Это же протокол эксгумации! Ты что задумал?!

— Поля, я могу объяснить! Я знал, ты не согласишься, решил, что сделаю всё сам. Никто бы ничего не заподозрил, если по документам всё было бы в порядке.

— Не надо ничего объяснять! Это подлог!

— Помоги, тогда подлога не будет. Я напишу постановление и мы совершенно законно… – но Поля не дослушал и подскочил с места.

— Найдёнов, ты – идиот! Ты передал дело, у тебя нет на это прав!

— Да, точно. Надо тогда узнать к кому оно попало.

— Вадим! Ни один следователь прокуратуры не подпишет решения об эксгумации тела при таких доказательствах! Даже признание есть. Что ещё надо?! Вадим, зачем тебе это понадобилось?

— Ладно, успокойся, зря я на тебя рассчитывал, – он выхватил бумагу из рук Поли и уже собирался выйти из кабинета, но тот его остановил.

— Нет подожди. Зачем? – Вадим несколько помедлил с ответом, а потом прибавил:

— Хочу видеть её. Даже таким способом. Знаю что это безумие… – снова повисла тишина. Они смотрели друг другу в глаза, и ни один из них не мог прибавить и слова, пока тишина не прорвалась вместе с бумажным листом. Вадим медленно, старательно разрывал бесполезный протокол на мелкие кусочки и, разрывая бумагу, рвал и свою привычную жизнь, рвал то, что ещё соединяло его с обычным естественным миром, рвал свою когда-то существовавшую систему благ и ценностей… рвал бумагу, и клочки полетели в корзину.

— Так-то лучше, – заключил Поля. Он ничего не знал и понял всё по-своему, но Вадим решил, что друг, даже не догадываясь, что произошло, на самом деле более прав, чем сам думает, – Тебе бы отвлечься. Возьми отпуск.

— Отпуск? – переспросил Вадим, как будто не понял, что это значит, настолько дикой ему показалась эта идея.

— Почему нет? Селезнёв вроде вышел в понедельник, так что ты больше не один в отделе. Да и у тебя уважительная причина…

— А, впрочем, ты прав. Отпуск… а может и не только… Сегодня же составлю рапорт. Отпуск… отпуск… – Вадим, продолжая размышлять вслух, вышел из кабинета, а Поля, пожав плечами, сел обратно в кресло.

Ветки деревьев и огромные капли дождя будто бы в припадке безумия бились в оконное стекло, громовые раскаты с треском ломали купол небосвода. Марина сидела в тёмной кухне и глядела сквозь стекло на непогоду. Дети снова были с дедушкой на даче, Дима уехал на три дня в командировку. Очень вовремя случилась эта внезапная командировка. Им обоим надо о многом подумать. Но думала она не о собственном, давшем трещину браке, а о Вадиме. Он сошёл с ума? Нет. Но близок. Почему? Когда это случилось? И что она может? Ему же надо помочь, но как, как?! И куда он исчез утром?! Она заранее приготовила ему кое-что из старых Диминых вещей, но не думала, что он исчезнет так рано, она надеялась ещё поговорить с ним с утра. Она не может его бросить. Она не имеет права. Но как помочь?! Что именно будет для него помощью?!

От размышлений её оторвал звонок в дверь. Почему-то решив, что это Вадим, она сразу же открыла, и замерла в недоумении, при виде незнакомца.

— Добрый вечер! Меня зовут Ипполит, я…

— Мне ничего не нужно! – не дала ему договорить Марина и попыталась захлопнуть дверь, приняв Полю за представителя надоедливого сетевого маркетинга.

— Постойте, Марина! Я ничего не продаю, я коллега вашего брата!

— Простите. Проходите. А, наверное, это вы тот самый Ипполит Апполинариевич Ипподромов?

— Это, к сожалению, я. Только не надо эту жуть произносить вслух. Лучше Поля. Или Ипполит.

— Хорошо. Но что случилось? Уже очень поздно. Что-то с Вадимом?

— Не знаю. Он не здесь?

— Он здесь не живёт.

— Я знаю, но в его квартире никого нет. И телефон выключен. Он сегодня… несколько странно себя вёл. Поэтому я и начал беспокоиться.

— И его нет дома?! Где же ему быть?! Господи, что-то случилось!

— Не стоит паниковать. Скорее всего, ничего серьёзного. Нам просто надо его найти.

— Но где его искать?!

— Не представляю. Но вы, наверное, его лучше знаете. В другой ситуации, я бы решил, что он у девушки, но…

— Точно! – осенило Марину, – У девушки! Он у своей девушки!

— Но это же бред!

— Едем! Где похоронена Маша?

Остаток дня Вадим посвятил приготовлениям. Он не мог более ждать. Он купил удобную лопату, фомку, компактный фонарь и большой тонкий палас и отправился на кладбище. Оставив машину неподалёку, он, минуя главные ворота, полез сквозь заросли борщевика к забору. Проходя вдоль бетонной ограды, он искал место, где будет удобно перелезть, но ему повезло больше – он нашёл дыру в старом заборе, правда забитую листом железа. Обрадованный, он вернулся к машине и просидел в ней до наступления темноты.

Он не волновался. Он знал, что он хочет и методично шёл к намеченному. Мужчина, который хочет видеть любимую женщину может горы свернуть: полезть в драку с чересчур бдительным папашей, прогоняющим неугодного жениха с дробовиком в руках, залезть по пожарной лестнице с цветами в зубах на десятый этаж, перелететь через океан, ради встречи на час… Вадим был готов перешагнуть через границу миров, подняться в рай и спуститься в ад, поспорить с самой природой и естественным ходом вещей, так что небольшое несоответствие его действий уголовному кодексу не могло сильно его волновать.

Поздние летние сумерки ещё не начали заявлять о своих правах, когда из ворот небольшой кучкой вышли немногочисленные последние посетители. Сторож медленно свёл нос к носу кованые створки, двигавшиеся с душераздирающим протяжным воем и, как каторжник, гремя толстой цепью с замком, запер ворота. Но Вадиму этого было не достаточно, он ждал темноты. К его удовольствию, через час небо начало сереть, причём с катастрофической быстротой. Оно даже уже не серело, а чернело, и Вадим сразу понял, что это не быстрая смена дня и ночи, а дождевые тучи, затянувшие собою небосвод. Впрочем, он сразу признал, что дождь для него – весьма неплохой союзник: во-первых, быстрее стемнело, во-вторых, все шумы будут списаны на счёт дождя или даже грозы, в-третьих, сторож точно не будет вылезать из своей будки и в-четвёртых, вода сделает землю мягче. Дождь пришёлся настолько кстати, что в голову Вадима закралась приятная мысль: может быть, природа как раз на его стороне и не сердится на него за преступление, которое он собирается совершить против неё?

Наконец ветер поднял сухую пыль, в следующее мгновение огромная туча лопнула с оглушительным треском, и из прорехи хлынул ливень. Вадим только этого и ждал: он выскочил из машины, и, вооружившись лопатой, фомкой и фонарём, нырнул в борщевик. Под прикрытием грозовых раскатов он быстро отогнул лист железа и проник на территорию кладбища. Продравшись сквозь заросли неизвестных ему кустов и густой, ни разу не кошеной травы, он выбрался на какую-то тропинку. В темноте, зайдя с непривычной стороны, он не сразу понял, где находиться. Он метался по блестящим от дождя дорожкам, вода стекала с него ручьями и хлюпала в кедах, но он не обращал внимания и только лихорадочно вертел головой по сторонам, нервно бегая взглядом за лучом фонаря, выхватывавшим из тьмы куски незнакомых ему гранитных памятников, крестов, оград, цветов, венков. Он выбирал дорогу наугад, принимал решение, куда поворачивать без какого либо анализа или разбора и понятия не имел, правильный ли путь выбрал. Но, наконец, он выбежал на центральную аллею, и, оглядевшись, уже смог определить дорогу осознано.

Через минуту он, тяжело дыша, уже стоял у знакомой могилы. Дождевая вода ручьями стекала с земляного холмика. Не медля, Вадим поставил фонарь, одним махом смёл все венки и цветы и вонзил лопату в мокрую землю. Железо легко резало мягкий грунт, Вадим выкидывал лопату за лопатой, не замедляясь, ни на секунду не останавливаясь. Он быстро углублялся, уже стоял внутри ямы, на дне которой быстро скапливалась лужа. Копать нужно было долго, он был весь в грязи, мокрое древко неудобно скользило в руках, на ладонях натёрлись мозоли, но он не отвлекался и сосредоточенно копал всё быстрее и быстрее, словно боялся не успеть. Но вот, наконец, лопата упёрлась в нечто твёрдое. Вадим отшвырнул её и упал на колени, разгребая грязную жижу руками, пока не нащупал крышку гроба. Умопомрачительная волна восторга нахлынула на него. Наконец-то! То к чему он так долго шёл! Наконец-то он был близок к своему желанию, к единственной своей мечте. Все мучения скоро останутся позади. Вадим фомкой сбил петли и замки и поддел крышку. Немного усилий и возмущённо трыкнув, гвозди вышли со своих мест. Вадим отшвырнул крышку и на секунду замер. Она была перед ним. Наконец, он видит её, ту, которую он так любил, любил, когда к этому не имел решительно никакой возможности. Самая неразделённая любовь, самая недосягаемая мечта… она была здесь, во плоти и крови. Она была здесь, в его руках. Он сгрёб её в охапку и вытянул из гроба.

— Ты со мной, наконец-то со мной. Больше я не отдам тебя. Мы вместе, пока смерть не соединит нас, слышишь… Я люблю тебя. Ты же так хотела это слышать! – шептал он ей в ухо. Слёзы мешались с дождевой водой, эмоции душили и переполняли разум. Он ничего не замечал, даже прыгающего во тьме пятна чьего-то фонаря, он упивался своим невозможным счастьем, своим восторгом и, не переставая бормотал, что любит, судорожно обнимал её, целовал глаза, щёки, губы, зарываясь носом в мокрые локоны, прижимаясь щекой к нежной коже её щеки, лаская губами её мягкие губы…

— Я люблю тебя. Мы будем вместе. Мне на всё плевать. Слышишь, я никогда тебя не оставлю. Ты никогда не будешь одинока. Я не оставлю тебя, пока смерть не соединит нас. Я люблю тебя! – шептал он, вновь целуя её лицо и вдруг его словно током поразило: в его руках не было камня! В его руках была женщина, женщина из плоти и крови. Он снова почувствовал, как его накрывает волна сумасшествия. Снова невозможное в действительности ощущение было абсолютно реальным. Поверить или нет?! Он уже поверил во столько возможностей, что допустить ещё одну было мелочью, но в такое чудо поверить было более чем невозможно.

— Жива?! Ты жива! – то ли спрашивал, то ли утверждал он, тряся её за плечи и снова целуя, обнимая, и вновь спрашивая…

— Стоп! Вон его машина! – крикнул Поля. Марина резко затормозила и, не припарковавшись, выскочила под дождь.

— Его тут нет! – в ответ Поля достал из кармана фонарик и быстро осмотрелся.

— Туда! – скомандовал он и бросился по тропинке из смятого борщевика. Марина не отставала. Не мешкая, оба пролезли в дыру в заборе, прорвались сквозь кусты и траву и оказались на одной из дорожек огромного кладбища.

— И куда теперь?! – спросила Марина.

— Я-то откуда знаю!

— Как это?! Кто из нас был на похоронах?!

— Но не ночью же и не через дыру в заборе!

— Что же делать?!

— Спокойно! Мы его найдём! Надо идти туда, – Поля быстро побежал вперёд по дорожке.

— Да почему туда?!

— Потому что за нами забор, – тут Поля резко затормозил и вновь заозирался, кидая фонариком снопы света в разные стороны. Они оказались на перекрёстке.

— И что теперь?!

— Прямо. Её могила недалеко от центральной аллеи, а дорожки должны в неё упираться. Наверное.

— Наверное! – проворчала Марина, но всё равно побежала вслед за ним.

— Стой! Там! – вдруг крикнула она и показала рукой куда-то вправо. Поля направил туда фонарь, но ничего не увидел.

— Что?

— Убери фонарь! Вон точка светиться!

— А если это окно смотрителя?

— Мы далеко от входа, – они побежали на свет, петляя между могил. Приблизившись, фонарь выхватил из темноты покосившейся крест и развороченную землю.

— Боже… – изумлённо протянул Поля, а Марина зажала рот руками, чтобы не закричать от ужаса. Медленно приблизившись к краю ямы, она заглянула внутрь и услышала:

— Я люблю тебя… я с тобой… ты жива… для меня жива…

— Вадим… – едва сдерживая слёзы, тихо позвала Марина. Он вздрогнул и даже вскрикнул от неожиданности, ещё крепче прижав к себе Машу, словно боялся, что её отнимут. Бросив затравленный взгляд наверх, он заметил обоих. Он не знал радоваться или бояться и неуверенно протянул:

— Мариша?.. Поля?.. Откуда?

— Вадим, не пугайся. Пойдём с нами. Положи её, и пойдём с нами, – Поля протянул ему руку.

— Нет! Я её не оставлю. Если хочешь её закопать, то придётся закопать нас вместе!

— Вадим, хватит! Давай руку!

— Поля, прошу. Помоги, – Вадим взял Машину руку и, сжав в ладони, прислонил к губам, – Я не оставлю её. Она человек, такой же человек… Она живее, чем ты думаешь. Посмотри, она стала живее для меня, – он продолжал теребить её пальцы, сжимая их и разжимая, покрывая поцелуями.

— Прекрати нести чушь! Всего лишь трупное окоченение прошло. Мёртвые не оживают!

— Я и не жду. Мне всё равно. Я люблю её и такой.

— Вадик, так же нельзя! – сквозь слёзы прошептала Марина и медленно опустилась на колени на краю ямы, – Пойдём с нами! Прошу, Вадик! Это же я, твоя Мариша, твоя сестрёнка. Пойдем домой, пожалуйста. Ты же меня не бросишь?! Помнишь, как мы договорились?! Что мы друг друга не бросим. Я же люблю тебя. И ты меня.

— Не надо. Пожалуйста. Прости.

— Нет, вспомни! Вспомни, ты обещал! Тогда, помнишь? Тоже был дождь. Только осень. Мне было девять, тебе – семь…

…Воспоминания молнией прочертили память: он ждал у школы, когда у сестры закончатся уроки. Тогда они не очень ладили. Марине казалось, что появление в доме чужого Вадима несправедливо по отношению к ней. Неужели она не достаточно хороша, чтобы родителям хватало её одной?! Зачем им ещё какой-то ребёнок. Вадим же считал, что он никому не навязывался, что в том, что он появился в доме, нет его вины и если он не нужен, лучше бы его вообще не брали. А родители не теряли надежды, что они найдут общий язык и настаивали на том, чтобы они вместе ходили в школу и обратно. В тот день Марина долго не выходила, задерживалась уже на двадцать минут. Он замёрз, промок, злился, придумывал планы мести и уже собрался уходить, как вдруг ему показалось, что услышал её крик. Он даже не понял, в какой момент и куда делась вся злость, просто побежал на крик, за школу. Марина стояла, прижавшись к стенке и судорожно закрывала лицо руками. Трое парней из её класса развлекались, кидая в Марину каштаны, зелёные, в колючках, а двое девочек смотрели и покатывались со смеху.

— Оставьте её! – крикнул Вадим.

— А это ты, сопля. И чего ты сделаешь?! – один подошёл и пихнул Вадима в плечо. Только к своему огромному изумлению в ответ от «сопли» ему прилетел кулак в нос, да так что хрустнули хрящи и пошла кровь. Парень взвыл от боли и отлетел к стене. Двое остальных бросились на Вадима, повалили его на землю и начали мутузить со всей жестокостью, на какую способны только озлобленные дети. Он извивался, пытаясь вырваться и кричал:

— Марина! Беги! Беги! – но Марина не собиралась его бросать, а напротив вцепилась в куртку одного из обидчиков. Вадиму удалось высвободить правую руку, и резким рывком из левого рукава он выдернул крошечный перочинный ножик. Этого движения оказалось достаточно, чтобы его моментально отпустили.

— Э, ты совсем на голову больной?! – протянули начинающие хулиганы и бросились врассыпную.

— Ты чего носишь с собой в школу нож?! – изумилась Марина, подбирая с земли свой портфель.

— Привычка. Как видишь, пригодился.

— Не думала, что ты будешь меня спасать.

— Ну, ты же типа моя сестра. И ты тоже меня не бросила.

— Ты же типа мой брат, – и они одновременно засмеялись.

— Я никогда тебя не брошу. Обещаю, – уже серьёзно добавила Марина.

— Я тоже. Обещаю.

Потом в школе был большой скандал, и всё повернули так, что Вадим оказался агрессивным и неуравновешенным ребёнком которой бросается на людей с ножом. Отца несколько раз вызывали к директору, родители мальчика, которому Вадим сломал нос, рассказывали всякие разные ужасы, но он поверил своему сыну и дома даже похвалил. Конечно, отец отобрал у Вадима нож, но зато отвёл его в кружок самбо. Родители думали перевести их в другую школу, но оба наотрез отказались. Скандал среди взрослых и Марину, и Вадима не сильно беспокоил, а среди детей они получили столь непререкаемый авторитет, что даже их обозвать больше никто не смел…

— Вадим, пожалуйста. Ты же знаешь, я не смогу бросить тебя.

— Знаю. И если хочешь помочь мне, ты должна помочь нам, – Вадим взял Машу на руки и встал в полный рост.

— Да как ты можешь так над сестрой издеваться?!

— Уходите. Или помогите. Одно из двух.

— Нет, Вадим. Ты живой. Ты не сможешь быть с ней.

— Я не смогу быть без неё, – он приподнял её над могилой и положил на землю.

— Как хочешь. У меня нет больше сил, – Марина поднялась и отошла на несколько шагов.

— Это самое большое безумие, в котором я принимал участие! – с этими словами Поля помог Вадиму выбраться из ямы.

Возвращались тем же путём, как и пришли. Марина и Поля шли впереди, следом Вадим благоговейно нёс тело Маши. Со всей аккуратностью он положил её на заднее сиденье и завернул в палас. Всю обратную дорогу он украдкой поглядывал на неё в зеркало заднего вида и сам того не замечая улыбался глупой, счастливой улыбкой.

Дома Вадим уложил её на диван, и весь вечер заботливо вытирал её испачканное тело тряпочкой, разбирал её волосы. Инстинктивная заботливость Марины помогла ей немного успокоиться. Простые, естественные, бытовые дела в виде подбора сухой одежды и приготовления ужина, казалось, возвращали на место нормальную человеческую жизнь, но всё-таки их оказалось не достаточно. Она едва успела поставить кастрюлю на плиту, как её всю затрясло мелкой дрожью. Поля усадил Марину на табурет и присел перед ней на корточки, взяв её руки в свои.

— Я его теряю. Я его теряю, – шептала Марина, – Я не хочу. Я должна ему помочь. Я не знаю что делать, не знаю, – и вдруг она цепко ухватилась за руку Поли, – Ты знаешь, ты врач! Помоги ему. Ты же врач, ты сможешь!

— Марина, я патологоанатом. Так что я, скорее врач для неё, чем для него, – Поля грустно улыбнулся.

— Но хоть что-то. Хоть как-то. Я так боюсь за него. Но и ничего сделать не могу, потому что не хочу ему навредить. Я… верю ему. Да, верю. И не могу бросить.

— Это верно. Граница сумасшествия весьма неопределённая вещь. Если нам кажется, что он её переступил, это ещё не значит, что так оно и есть. Сохраним эту надежду.

Всё оставшееся до утра время они просидели на кухне, а когда вошли в комнату, то увидели, что Вадим заснул, сидя на полу, облокотившись спиной о диван и сжимая в ладони безвольную руку Маши, плетью свисающую с сиденья.

Эпилог

Станция Ольховская встретила Полину и Дашу запустелой неприветливостью. Всё пришло в ещё большее разорение, чем было девять лет назад, когда Полина покидала родную деревню, по горло сытая местным убожеством и направлялась в Москву, с багажом обыкновенных в таких случаях надежд и иллюзий. На станции Ольховской время как будто замерло. Полуразвалившийся кирпичный станционный павильон, местами обугленный, местами поросший мелкими деревцами вполне мог бы смотреться естественно, если бы со времён Великой Отечественной прошло каких-нибудь лет десять, а никак ни все семдесят. Но, увы, несмотря на двадцать первый век, первобытно-деревянные столбы ЛЭП стояли покосившимися в разные стороны, провода провисали чуть не до земли, дорога к станции была грунтовой в разъезженных колеях, в каждой ямке и под платформой скапливались горы мусора, а коряжистый, неприветливый лысый лес плотно смыкал кольцо вокруг несчастной станции.

Подул холодный ветер, бросив в лицо пригоршню колкой мороси и опавшей листвы. Полина в который раз пожалела, что послушалась уговоров сестры и решила на ноябрьских праздниках навестить родительский дом. Она и сама давно собиралась показать дочке «родовое гнездо», да только это вполне можно было сделать и летом. От мрачных мыслей её отвлёк громкий крик:

— Полька!!! – из подъехавшей ржаво-белой «Нивы» выкатилась круглая фигура и захлюпала по грязи резиновыми сапогами.

— Галка! – Полина заспешила навстречу старшей сестре, и стиснула в объятиях шарообразный пуховик, внутри которого где-то была Галя.

— Ох, а Дашутка как вымахала! Невеста, просто невеста! А что же мы стоим?! Давайте, садитесь скорее! – Галя поспешно откинула переднее сиденье машины, чтобы Даша могла забраться на заднее.

— Да ей всего восемь. Она просто рослая, в отца.

— А моя Катюха мелкая, видно в нас с тобой.

— Но она же младше Даши.

— На год всего. Нет, она ростом маленькая будет! – Галя с третьего раза завела машину, и они запрыгали по ухабам.

Вечер оказался более тёплым, чем первые минуты в Ольховской: в уютно натопленном доме за вкусным ужином и болтовнёй с сестрой время пролетело незаметно. Казалось, Полина с Галей хотели рассказать всё, что произошло с ними за последние девять лет, а девочки не мешали мамам: они быстро поладили и после ужина занялись огромной настольной игрой, привезённой в подарок Кате. Но внезапно с чердака, где они играли, послышался шум:

— Неправда! Ты что маленькая, чтобы в сказки верить!

— А вот и правда! Самая правдивая-распрадивая правда!

— Да всё ты придумала! Никакой Спящей Красавицы не бывает! Это сказка!

— Ничего не сказка! Она есть! Самая настоящая! Я даже видела её!

— Катя! Что там за крики?!

— Даша! Почему вы ещё не спите?!

— Мы ложимся! – хором крикнули девочки, но всё равно Гале и Полине пришлось подняться, проследить, чтобы они переоделись в пижамы и выключить свет.

— Не поверю, пока не увижу! – громким шёпотом продолжила Даша, приподнимаясь с подушки.

— Да, пожалуйста! Завтра сама убедишься, что я не вру!

— Что ты прям завтра мне её и покажешь? Настоящую Спящую Красавицу? Ни куклу, ни картинку, а настоящую?!

— Я же говорю, что это правда. Конечно, покажу.

— Ну ладно. Тогда верю.

И с самого утра, прямо за завтраком Даша начала приставать к матери:

— Мам, можно я с Катей схожу Спящую Красавицу посмотреть? Это недалеко, можно, мам?

— Мультик что ли? К кому-то в гости собрались диск смотреть?

— Да. Вроде того, – замялась Даша. Полина почувствовала неладное, но тут к дочери присоединилась племянница.

— Тётя Поля, пожалуйста, отпустите Дашу! Но у нас тут правда-правда есть самая настоящая Спящая Красавица! – Полина удивлённо посмотрела на сестру.

— Галь, что за ересь они несут про какую-то Спящую Красавицу?!

— Мам, ну можно мы сходим?! – заканючила теперь Катя у своей матери.

— Катя, это неприлично! Нельзя так навязываться людям!

— Ну, мам! Мы же только разок посмотреть! А то Дашка мне не поверит!

— Да что за Спящая Красавица?!

— Да есть тут у нас одна… ладно, сходим, я всё равно обещала Вадиму Николаевичу семена астр.

— Куда мы идём? – всё мучилась любопытством Полина. Впереди девчонки резво шлёпали по лужам цветастыми резиновыми сапожками, а она с Галей медленно шла следом.

— К дому на холме.

— К кирпичному?! Да там же одни развалины, лет тридцать никто не живёт!

— Уже нет. Там теперь участковый наш живёт, Вадим Николаевич. Савелич-то когда на пенсию ушёл, два года замены найти не могли. Кто ж в нашей тмутаракани работать захочет. А он захотел. Хотя следователем в Москве был!

— В Москве?! Как его занесло сюда?!

— С женой у него беда. В литаргическом сне она. Ему врачи посоветовали вывезти её на воздух.

— Да ты что! Это она что ли и есть «Спящая Красавица»?! Что же мы идём на больную смотреть?!

— Да вся деревня ходит на неё поглазеть. Особенно дети.

— Кошмар какой! Она же не цирковой урод, чтобы на неё народ глазел.

— Вадим Николаевич тоже сначала так говорил. Кричал, ругался. Но потом дети стали ей всякие подарки приносить: рисунки там, конфеты. И ему жалко стало их обижать, она для них чудо, сказочная принцесса. Ну, сейчас уже ничего, только дети и забегают иногда, а поначалу просто столпотворение было!

— Что взрослые тоже верят в принцессу?!

— Скорее в принца. Такому количеству фанаток Басков бы позавидовал! Сама знаешь, в нашей деревне мужиков раз-два и обчёлся. А уж непьющих и молодых вообще не найти. Ну, вот все бабы старше шестнадцати и младше шестидесяти кто с пирогами, кто с борщами, кто с малосольными огурцами. Только никакие борщи-пироги на него впечатления не произвели. И прозвали его в деревне «женатым вдовцом».

Кирпичный дом на холме не мог не удивить Полину. Она была здесь сотни раз, с подругами играла в прятки на этих развалинах, рвала антоновку, забравшись на старую ветвистую яблоню, залезала на проваленную крышу и часами мечтала, любуясь на тихую речку позади холма и на полоску ровного леса на противоположном берегу. Она помнила этот лес во всех его проявлениях: чёрным мазком на белоснежном фоне, в прозрачной зеленоватой газовой дымке, сочного изумрудного цвета и таким как сейчас, в жёлто-бордовых пятнах. И лес, и холм, и река, и яблоня, и даже дом – всё было на своём месте, но, тем не менее, место это стало казаться чужим. Со времён её юности дом претерпел значительные изменения: на крыше больше не зеленели чахлые деревца, в окнах появились стёкла, была пристроена веранда, на перилах которой стояли ящики с ещё цветущими бархотками. Полина и не представляла, что этот дом может так выглядеть и даже скорее должен так выглядеть на самом деле. Он всегда был для неё развалиной, а сейчас он стал чьим-то уютным жильём.

На веранде появился хозяин дома – худощавый мужчина в форме, только почему-то вместо куртки на его плечи была накинута телогрейка с пришитыми пагонами. Он жестом пригласил их войти. Полине подумалось, что он вообще не очень разговорчивый человек, видимо любопытствующие уже успели порядком надоесть.

Внутри дом удивил Полину ещё больше чем снаружи. Они оказались в уютной комнате, где на стенах висели вышитые крестиком картины, стояли старые потёртые кресла, низенький буфет и круглый стол под белой вышитой ришелье скатертью.

— Вы же не ко мне. Так что проходите наверх. Только не поднимайте балдахин. Врачи говорят у неё очень слабый иммунитет.

— Вам, наверное, очень неприятно, – извиняющимся голосом заметила Полина.

— Не очень. Но… она была бы рада тому, что к ней приходят гости.

Они поднялись наверх по скрипучей лестнице, и Полина на мгновение замерла при виде того, с какой любовью обустроена эта комната. Она занимала весь верхний этаж, из огромного полукруглого окна открывался вид на реку и лес. Здесь выкрашенные белой краской стены почти не имели украшений, разве что на одной были приклеены на скотч детские рисунки. Мебели почти не было. Только кресло, поставленное спиной к окну и маленький столик, на котором лежала толстая книга с закладкой, а посередине комнаты стояла огромная деревянная кровать с резными орнаментами и витыми столбиками, поддерживающими тончайший белоснежный балдахин. Кровать была застелена потрясающей красоты атласным бельём и великолепным, вышитым шёлком алым пуховым одеялом, а на многочисленных подушках мирно покоилась красивая молодая женщина. Лицо её было абсолютно спокойным, ни малейшая эмоция, ни один дрогнувший мускул не нарушал её покоя, словно она и не дышала. Она была одета в красивую кружевную рубашку и укрыта до пояса. Ухоженные руки лежали поверх одеяла, и на тонком пальце блестело обручальное кольцо. Но больше всего Полину поразило то, что её волосы уложены в элегантную причёску, а на лице был лёгкий макияж.

Девочки носами уткнулись в балдахин, любуясь на «Спящую Красавицу».

— Ух ты! – протянула Даша, – Настоящая!

— Вот, а ты мне не верила! – пихнула её в бок Катя.

— А вы пробовали её поцеловать? – спросила Даша.

— Пробовал, – усмехнулся Вадим. Этот вопрос ему уже задавали десятки раз.

— Видимо сто лет не прошло, – заключила Даша тоном эксперта.

— Не прошло.

— Плохо. Вы не доживёте.

— Даша! Ты что говоришь! – шикнула на неё Полина.

— Не беспокойтесь, мне это уже сообщали.

— Ну не будем вас задерживать, – постояв с минуту, объявила Галя и протянула Вадиму коробочку из-под чая, – Вадим Николаевич, вот семена астр. Девочки, спускаемся! Да, и за отростками флокс приходите.

— Спасибо, обязательно. Маша их очень любит.

На обратном пути шли молча. Осеннюю тишину нарушил звук приближающейся машины, а следом из-за крутого поворота выскочил и сам автомобиль. Пешеходы посторонились и мимо них, разбрызгивая дорожную грязь, пролетел чёрный Ленд Ровер.

— Ничего себе теперь тут у вас машины! – изумилась Полина.

— Да это как раз сестра нашего участкового.

— Сестра?

— Да, она очень о нём заботиться. Всегда по выходным продукты привозит. А раз в полгода к ним врачи приезжают с целым фургоном оборудования. Уж не знаю, как они её там обследуют и лечат, но она уже четыре года как лежала, так и лежит.

— Ужасно. И я не думала, что так можно любить. И правда, как в сказке.

— Да, только, к сожалению, жизнь часто обходиться без «жили они долго и счастливо и умерли в один день».

Марина прошла по засыпанной опавшей листвой веранде и облокотилась о дверной проём.

— Кажется, у тебя опять были гости? – устало спросила она.

— Я же участковый. Большой человек в деревне.

— Скорее большое развлечение. Это паломничество добром не кончится. Прошу тебя, одумайся! Пока не поздно, одумайся! Только представь, что будет, если кто-нибудь узнает?!

— Мариш, я тоже рад тебя видеть. Как дети? А Дима всё так же ворчит?

— Артём мечтает видеть тебя на своём дне рождения. На всякий случай, это через две недели. А Диме ты должен быть благодарен хотя бы за то, что он не заявил куда следует.

— Он ничего не знает.

— Он не идиот. И остальные не идиоты. Вечно так продолжаться не может.

— Я просил больше не начинать этот разговор. Я не прошу тебя в этом участвовать. Просто не мешай.

— Ты же знаешь, что я не могу тебя оставить одного. Вадим, ну представь, если бы папа так же не расставался с телом мамы?!

— Они жизнь вместе прожили. Я тоже хочу хоть сколько-нибудь прожить со своей женой.

— Но это же не жизнь, – Марина подошла к каминной полке и взяла одну фотографию в рамке. Свадебную фотографию, созданную Вадимом, – Пойми, что есть реальность, а есть сумасшествие. Надо жить в реальном мире. Ты не можешь всё время жить за счёт своих фантазий! – она с силой ударила фоторамкой по полке, так что подпрыгнули фарфоровые фигурки весёлых детей.

— Я всё понимаю. Знаю, что реальность, а что фантазия. Я бы очень хотел просто жить в обыкновенной реальности. Но я сознательно выбираю сумасшествие. Мне просто не хватает сил удерживать себя в реальности. Что ж это моя жизнь и я счастлив. Это мой покой. И я буду с ней, буду, пока смерть не соединит нас.

Автор: Маргарита Приемская

**Жизнь коротка, развивайся с нами сейчас!**

31 views

Пока смерть не соединит нас

Оглавление

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог