Особенности эрзянского и мокшанского языков XVII-XVIII вв.

Уникальный языковой материал дореволюционных памятников эрзянской и мокшанской письменности выступает источником изучения современного состояния эрзянского и мокшанского языков. Содержащиеся в источниках важные сведения о языковых особенностях, материальной и духовной культуре эрзянского и мокшанского народов в настоящее время приобретают особую историко-филологическую, лингвистическую и историко-литературную ценность, прежде всего для уяснения реальной картины письменной языковой эволюции эрзянского и мокшанского народов, позволяют воссоздать язык на определенном историческом этапе его развития, найти взаимосвязь между другими языками.

Дореволюционные памятники в виде небольших списков слов, словарей разного объема, фрагментарных записей, зафиксированные в XVII в., имеют огромное значение при изучении вопросов развития эрзянского и мокшанского языков.

Самым ранним источником, в котором зафиксированы эрзянский и мокшанский языковой материал, является исследование голландского ученого Н.К. Витсена Noord en Oost Tartarye («Северная и Восточная Тартария», Амстердам, 1692 г.), где отдельный раздел Mordvinen посвящен описанию жизни эрзи и мокши.

Особенности быта эрзи и мокшиXVII в., описанные в данном очерке, представляют исторический интерес. Н. Витсен обратил внимание на основное занятие эрзи и мокши – земледелие, отметил их гостеприимство, описал защитно-оборонительные сооружения, которые они воздвигали вокруг своих жилищ.

«…Мордва – народ, который тоже причисляется к тартарам, находятся между 58° и 60° высоты, к северу от реки Волга и около реки Кама. Их северо-восточные соседи – пермяки и вогуличи, на западе – Казанское царство, на севере ‒ область Югория и на юге – башкирские тартары. Это зажиточные люди, гостеприимные и добрые, они живут в хорошо построенных деревнях в избах, рассеянных внутри страны, занимаются земледелием» (рис. 1).

Важным представляется высказывание Н. Витсена о степени родства эрзянского, мокшанского и марийского языков:

«Мордовский, или мордвинский, и черемисский языки почти одинаковы и отличаются, как верхний и нижний немецкий».

Следует отметить, что такое сравнение преувеличивает близость мокшанского, эрзянского и марийского языков, но тем не менее заключение ученого об их ближайшем родстве в условиях науки XVII в. поднимается до ранга подлинного открытия, которое сохраняет свою силу и в современном финно-угроведении.

В конце раздела приводится словарь (перечень эрзянских и мокшанских названий из 325 голландско-эрзянско-мокшанских соответствий), которые описаны в исследованиях А.П. Феоктистова.

Эрзянская и мокшанская лексика в словаре главным образом представлена именами существительными в номинативе неопределенного склонения, наиболее полно охвачены количественные числительные, некоторые формы глагола изъявительного и повелительного наклонений, в небольшом количестве встречаются прилагательные, наречия и послелоги. Большинство слов, указанных в словаре, чаще всего функционируют в современном мокшанском языке, в частности в говорах западного и переходного диалектов.

В словаре Н. Витсена также представлены слова, которые функционируют в обоих современныхязыках без существенных изменений (табл. 2).

Однако встречаются лексемы, свойственные как отдельным говорам мокшанского, так и эрзянского языка (табл. 3).

В словаре Н. Витсена зафиксированы лексемы, имеющие широкое употребление в современном эрзянском языке, частичное – в мокшанском (табл. 4).

Отметим, что в мокшанском языке лексема tor функционирует лишь в сочетании torǝnʼ kаndi̮ ‘почетный гость на свадьбе, имеющий при себе нож, оберегает молодоженов от всякого сглазаʼ и зафиксировано в работе Х. Паасонена Mordwinische Volksdichtung. Например: torǝnʼ kandi̮, torǝnʼ kandi̮! torǝnʼ kandi̮, ivasa (torǝnʼ kandi̮ – почетное название гостя, который на свадьбе занимает первое место, оберегает молодых от порчи).

При анализе языкового материала выявляется отсутствие единства или однородности в лексическом составе словаря Н. Витсена: различное оформление транскрипции (неточная передача звуков), например: sile ‘четыре’ (ср. мокш. / эрз. ńiľe), kemkilia ‘четырнадцать’ (ср. мокш. kemńiľe), kensk ‘дверь’ (ср. kenkš), kiel ‘камень’ (ср. kev), makta ‘печень’ (ср. maksa), tulda ‘весна’ (ср. tunda); из-за не сложившейся окончательно орфографии некоторые слова приводятся в разных формах: jomla, jolam, jomlj, jomlu ‘маленький’; kize, kise, kiase, kysa ‘летоʼ, ‘год’, что затрудняет установление диалектной основы эрзяно-мокшанской части словаря.

Однако анализ языкового материала позволяет утверждать вслед за финно-угроведом А.П. Феоктистовым, что языковой материал эрзяно-мокшанской части словаря, предположительно, был собран среди в основном мокши южной части современной Мордовии и Пензенской области. Это подтверждается следующим материалом: 1) преимущественным употреблением словоформ в современном мокшанском языке; 2) наличием š вместо č в анлауте слов: словарь Н. Витсена shufta, мокш. shufta, эрз. čuftо ‘деревоʼ; 3) наличием гласного а в ауслауте слов: словарь Н. Витсена kota, мокш. kota, эрз. kotо ‘шестьʼ; словарь Н. Витсена kolma, мокш. kolma, эрз. kolmо ‘триʼ; словарь Н. Витсена ofta, мокш. ofta, эрз. ovto ‘медведьʼ; словарь Н. Витсена kurga, мокш. kurga, эрз. kurgо ‘ротʼ и др.; 4) отсутствием прямых соответствий для отдельных лексем šumbas ‘заяцʼ, takje ‘шапкаʼ и других в современном эрзянском языке.

Таким образом, «Мордовский словарь» Н. Витсена, изданный в XVII в., открывает первую страницу в развитии эрзянского и мокшанского языкознания, в частности лексикографии.

Новый и чрезвычайно интересный материал по изучению тюркских и финно-угорских народов (манси, хантов, удмуртов, бурят, монголов, киргизов, казахов, татар и др.) собрал по просьбе Петра I Даниэль Готлиб Мессершмидт, в дневнике которого содержатся разнообразные сведения об обычаях, верованиях и обрядах, жилищах, орудиях труда, внешнем виде, одежде, украшениях, происхождении и территориях расселения этих народов. Вместе с тем автор собирал сведения о языке каждого народа, составлял списки общеупотребительных слов. В рукописи автора Specimen der Zahlen und Sprache Einiger Orientalischen und Siberischen Völker имеются списки слов из ряда финно-угорских, в том числе эрзянского и мокшанского языков. В списке, кроме существительных, даны названия числительных первого десятка. Некоторые формы типа wäxe можно сопоставить с эрзянским диалектным wäxke / vejke ‘одинʼ, а написания kaffta ‘дваʼ, kolma ‘триʼ соответствуют современным мокшанским kafta ‘дваʼ, kolma ‘триʼ. Приведенные слова, по-видимому, записаны в Нижнем Новгороде или Казани, где Д.Г. Мессершмидт побывал в начале своего далекого путешествия в Сибирь (сентябрь 1719 г.). Отдельные словоформы, зафиксированные Д.Г. Мессершмидтом, можно отнести как к i-кающим мокшанским говорам (например, vite, ср: мокш. vеte ‘пятьʼ), так и к пограничным эрзянским говорам (wäxke ‘одинʼ) и т.д. Спорадический материал по эрзянскому и мокшанскому языкам имеется в работе Ф.И. фон Страленберга «Северная и восточная части Европы и Азии» (1730 г.), где автор впервые дал классификацию уральских (финно-угорских и самодийских) и алтайских языков и отметил их типологическое сходство и родство. Урало-алтайская теория в современной науке приобрела многих сторонников, однако в вопросе о составе урало-алтайских языков и их генезисе среди исследователей имеются расхождения. В собранный языковой материал вошли исконные слова: числительные, названия частей тела и прочие понятия, принадлежащие к базовому словарному составу. Автором было представлено около 60 слов на 32 языках. В переводах на некоторые языки имеются многочисленные лакуны. Так, например, на эрзянский и мокшанский языки переведено 28 слов, на мансийский и хантыйский языки – только 16, чувашский – 17, удмуртский – 20 и т.д. Неодинаковое количество переводов объясняется потерей записной книжки Страленберга по пути из Тобольска в Москву (1723 г.), в которой были зафиксированы собранные слова. В эрзяно-мокшанской части фигурируют в основном существительные и числительные (от 1 до 20) (табл. 5).

Запись некоторых лексем неточна и показывает влияние немецкой орфографии. Числительные лишь частично напоминают сегодняшние литературные формы (kaffta ‘два’, kollma ‘три’, nille ‘четыре’, wäte ‘пять’; мокш. kafta, kolma, ńiľe, veťe; эрз. kavto, kolme, ńiľe, veťe). В фиксации некоторых форм выявляются опечатки, часто не обозначается палатализация, например: pelli ‘нога’ (ср. мокш. piľge), pills ‘ухо’ (ср. мокш. piľe), katti ‘рука’ (ср. мокш. käď, эрз. kеď), pretzier ‘волосы’ (ср. pŕačeŕ), loman ‘человек’ (ср. lomań), nille ‘четыре’ (ср. ńiľe), silms ‘глаз’ (ср. śeľme). Из-за нечеткой фиксации слов трудно определить, из какого наречия была введена эта лексика, однако наличие в словаре слов soda ‘нос’, wäte ‘пятьʼ свидетельствует о том, что в основу списка слов легли материалы говоров эрзянского диалекта, имевшего в вокализме фонему ä на месте е в других говорах, так как ни в одном мокшанском говоре слово soda не встречается.

Актуальными остаются материалы XVIII в. по инородческим языкам, в том числе эрзянским и мокшанским, собранные во время Второй Камчатской экспедиции (1733–1743 гг.). Небольшая группа участников, среди которых находился и Г.Ф. Миллер, двигаясь на судне по Волге, осенью 1733 г. добралась до Казани, где за короткий срок собрала необходимый материал относительно народов, живущих в Казанской губернии (татары, черемисы, чуваши, эрзя и мокша). Г.Ф. Миллер издал труд под названием «Описание живущих в Казанской губернии языческих народов…» в 1791 г. (рис. 2). В конце монографии приложен словарь на 8 языках поволжских народов: русском, татарском, черемисском (марийском), чувашском, вотяцком (удмуртском), пермском (коми-пермяцком и зырянском (коми-зырянском).

Эрзяно-мокшанская часть словаря состоит из более чем 300 слов, преимущественно зафиксированы формы существительных, прилагательных, числительных и глаголов в настоящем-будущем времени изъявительного наклонения, которые находят свои соответствия в говорах эрзянского языка (табл. 6).

По приведенным из словаря Г.Ф. Миллера словоформам можно составить представление не только о лексике, но и морфологии эрзянского языка.

Описание финно-угорских народов, в том числе эрзя и мокша, встречается в книге И.Э. Фишера Geschichte von der Entdeckung Sibiriens bis auf die Eroberung dieses Langs durch die Russische Waffen («Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания всей земли Российским оружием», Санкт-Петербург, 1768 г.). В работе параллельно с лексическими единицами из других финно-угорских языков, в том числе венгерского, финского, эстонского и др., представлено свыше 20 эрзянских и мокшанским лексем. По мнению А.П. Феоктистова, данные параллели приведены главным образом для доказательства выдвинутого тезиса

«о происхождении чудских (финно-угорских – А.П. Феоктистов) языков от всеобщего начала».

Эрзянские и мокшанские лексемы, преимущественно существительные, вероятнее всего, были получены из разных диалектных ареалов. Большее количество словоформ сопоставляются с формами эрзянского языка, например: weigke ‘одинʼ, pjel ‘облакоʼ, zuda ‘носʼ, katka ‘кошкаʼ, меньшее – с мокшанским языком, а именно: hafta ‘дваʼ, kolma ‘триʼ, ssjаda ‘стоʼ, toschen ‘тысячаʼ, jerke ‘озероʼ, schufta ‘деревоʼ. Отнесение остальных слов к мокшанскому или же эрзянскому языку невозможно, поскольку они в равной степени присущи и мокшанским, и эрзянским говорам: wjete ‘пятьʼ, ssisim ‘семьʼ, wei ‘ночьʼ, kal ‘рыбаʼ, al ‘яйцоʼ, nall ‘стрелаʼ и др.

Особую значимость для исследований по эрзяно-мокшанскому языкознанию представляют материалы в виде списка слов и небольших связных текстов, которые собрали участники научных экспедиций в Оренбургскую провинцию 1768-1774 гг. ‒ П.С. Паллас, И.И. Лепехин, И.П. Фальк, И.Г. Георги.

Петер Симон Паллас, руководитель Первой Оренбургской экспедиции, работавший в Поволжье, в своей книге «Reise durch verschiedene Provinzen des Russischen Reichs» («Путешествие по разным провинциям Российской империи», 1771-1801 гг.) представил материал (22 лексические единицы) из эрзянских и мокшанских языков.

Результатом языковедческой работы П.С. Палласа является исследование Linguarum totius orbis vocabularia comparative («Сравнительные словари всех языков и наречий»), в котором даются названия 285 предметов и понятий на 200 языках (на 51 европейском и 149 азиатских), среди которых фигурируют финно-угорские и самоедские, в том числе эрзянский и мокшанский языки (на 61-м месте значится эрзянский, на 62-м – мокшанский). В работе представлены следующие понятийные группы: названия людей, родственных связей, частей тела, отвлеченные понятия, явления природы, периоды суток, основные географические понятия, названия растений, животных, цветов; прилагательные, основные глаголы, местоимения, наречия, числительные. Эрзянский материал в основном представлен словоформами какого-либо говора эрзянского языка, где функционирует ä. Например: čuvtokädʼ ‘кора’, sʼälʼme ‘глаз’, tʼeхtʼerʼ ‘дочьʼ, pokšǝvarma ‘вихрь’ sʼelʼmeturva ‘веко’ и др.

Материал мокшанского языка представлен словоформами и выражениями, например: cʼifkst ‘ожерелье, нагрудное и наплечное украшение из монет на женской рубахеʼ, sʼuka ‘кисть, хохол на головном убореʼ, vot tʼetʼ / verʼgas / uča ‘вот тебе, волк, овцаʼ, jejzʼirman-tiše ‘лоскутным цветомʼ (‘трава, которой припаривают больные места у детейʼ – А.П. Феоктистов), относящимися к названиям трав, употребляемых в народной медицине, а также названиям некоторых видов одежды.

В XVIII в. вопросы языка занимали важное место в системе взглядов ученого Василия Никитича Татищева. Он выдвинул идею составления «Словаря всех подвластных России народов». В 1739 г. Татищев представил в Академию наук словник под названием «Лексикон, сочиненный для приписывания иноязыческих слов обретающихся в России народов, для которых выбраны токмо такие слова, которые в простом народе употребляемы». Автор труда «История российская с самых древнейших времен» включил языковой материал (около 500 слов) из чувашского, марийского, эрзянского и мокшанского языков с русскими словарными статьями. Слова здесь принадлежат к эрзянскому языку, в котором используется звук ä, например: мякш [mäkš] ‘пчела’ (ср.: мeкш), вяли [välʼi] ‘деревня’ (ср.: вeлe), тяхтирь [tʼähtʼirʼ] ‘девица’ (ср.: тейтерь), вядь [vädʼ] ‘вода’ (ср.: ведь).

Рукописные записи второй половины XVIII в. были обнародованы ученым финно-угроведом А.П. Феоктистовым. К ним следует отнести «Список русских слов с переводом на черемисский, чувашский, мордовский языки»; «Слова, взятые из разговоровъ для переводу на мордовской языкъ» («Валтъ саизь кортамста путумксъ ярзя кель ланксъ», составитель – студент Нижегородской семинарии Григорий Симилейский), где представлен материал из эрзянского языка: ašo macʼij ‘белый гусь’, inʼe vädʼ ‘море, большая вода’; «Словарь языка мордовского», в котором содержится много архаичных слов, сегодня встречающихся лишь в диалектах. По мнению А.П. Феоктистова, оформление списка слов в данном словаре во многом соответствует словарю епископа И. Дамаскина. Возможно, этот материал был представлен одним из его предшественников.

Отдельные слова, выражения, а также небольшие фрагменты текстов на эрзянском и мокшанском языках представлены в работе Ивана Ивановича Лепехина, руководителя Второй Оренбургской экспедиции, посетившего Поволжье и Оренбургский регион, «Дневныe записки путешествия доктора и Академии наук адъюнкта Ивана Лепехина по разным провинциям Российского государства» (Санкт-Петербург, 1771-1805 гг.), где автором сделаны этнографические заметки о многих народах, впервые были указаны различия между языками мокши и эрзи, а также упомянуты так называемые каратаи.

В разделе «О мордвe, чувашахъ и татарахъ» (рис. 3) приводятся словоформы и короткие тексты на эрзянском и мокшанском языках, например: панаръ [panar] ‘женская рубаха’, сюлгама(о) [sʼulgama(o)] ‘нагрудное украшение’, пилексъ [pilʼekst] ‘серьги’, которые записаны в селе Курмышского уезда Симбирской губернии. Тексты преимущественно взяты из смешанных говоров мокшанского языка. Например:

Трязя, вардя шкабасъ, макстъ чаче зiора, калдасъ живота, куцъ семья, шумара уляза миръ ингалканю, монь, миньгакъ ста трямястъ. Аминь «Кормилец мой, вышний бог, дай растущий хлеб (дай уродиться урожаю), двор скота, в дом семью, пусть здравствует мир и впредь, меня, нас также корми. Аминь».

В толкование отдельных частей представленного текста следует внести некоторые примечания и дополнения: 1) трязя ‘кормилец (мой)ʼ; отглагольное существительное с мокшанским лично-притяжательным суффиксом ряда «Монь» 1 л. ед. ч. -зе [tʼrʼä-jǝ-zʼe], ср.: мокш. тряезе [tʼrʼäjǝ-zʼe]; 2) вардя ‘сверхуʼ; в форме указана фонетическая неточность: вместо а уместна буква я, ср.: мокш. вярде [värʼdʼe]; 3) шкабась ‘богʼ; оглушение в ауслауте слов с основой за з, ср.: мокш. шкабаваз [šrabavas]; 4) макстъ ‘дайʼ, ср.: мокш. макст [makst]; 5) чаче ‘растущийʼ; в форме указана фонетическая неточность: вместо е уместно буква и, ср.: мокш. шачи [šači], эрз. [čači]; 6) чаче зiора ‘зерноʼ; наблюдается процесс ассимиляции: второй компонент словосочетания с переходит в звонкий вариант з под действием конечных звуков первого компонента, ср.: мокш. сʼора [sʼora], но: шачи зʼора ‘растущий хлеб (зерно)ʼ; 7) калдасъ ‘во хлевеʼ; существительное в форме инессива, ср.: мокш. калдаз-са [kaldaz-sa]; 8) живота (заим. из рус. животное) ‘животное, скотʼ, ср.: мокш. жувата [žuvata]; 9) куцъ ‘в домеʼ; существительное в форме инессива, ср.: мокш. куд-са [kud-sa]; 10) семья (заим. из рус. семья), ср.: мокш. семия [sʼemijä]; 11) шумара ‘здоровыйʼ; в форме указана фонетическая неточность: вместо б указана буква а, ср.: мокш. шумбра [šumbra]; 12) уляза ‘пусть будетʼ; глагол в побудительном наклонении 3 л. ед. ч., ср.: мокш. улеза [ulʼeza]; 13) миръ; возможно, данное слово оформлено фонетически неточно: пропущен согласный ауслаута слова мирць ‘мужчина, мужʼ, так как в своих языческих молитвах молящие (преимущественно женщины) просят у Бога здоровье первостепенно мужу, мужчине, тому, кто содержит дом. Слово мир в анализируемом тексте интерпретировано, возможно, ошибочно, поскольку и в настоящее время подобные молитвы встречаются у мокши старшего поколения. Ср.: атр. г. Шкабаваскей, макст шумбра парашиня мърьдезти, идненди, касоза племезе-юрозе [škabavaskеj / makst šumbra parǝ šinʼe mǝrʼdʼǝʼzʼtʼi / idʼnʼǝnʼdʼi / kasǝza plʼemezʼǝ-jurǝzʼǝ] «Верхний бог, дай здоровья мужу, детям, пусть вырастет и племя мое»; 14) ингалканю – нечеткое написание слова со значением ‘впредьʼ, ср.: мокш. инголивок / инголькивок [ingǝlʼivǝk / ingǝlʼkivǝk] ‘и впредьʼ; 15) монь ‘яʼ, ср.: мокш. мон [mon]; 16) выражение миньгакъ ста трямястъ следует, возможно, разделить на следующие части: миньгак ‘и насʼ, ср.: мокш. миньге [minʼge], эрз. миньгак [minʼgak]; ъста, возможно, мокш. эста [еsta] ‘тогдаʼ; трямястъ ‘корми ты насʼ; глагол объектного спряжения ряда «Минь [Наш]» в форме 2 л.; форма характерна для говоров западного и переходного диалектов мокшанского языка, ср.: северо-западная подгруппа западного диалекта tʼrʼämäsʼtʼ, мокш. лит. tʼrʼamasʼtʼ. Следовательно, и перевод частично будет отличаться:

Тряезе, вярде шкабасъ, макстъ шачи сёра, калдазса жувата, кудса семья,шумбра улеза мирдсь инголькине, монъ, миньгак эста трямястъ. Аминь «Кормилец мой, верхний бог, дай растущий хлеб (урожай, зерно), во хлеве – скота, дома – семью (детей), сохрани здоровье мужу впредь и мне, и нас тогда прокорми. Аминь» (частичное изменение внесено нами – Авт.).

Руководитель Пятой Оренбургской экспедиции И.П. Фальк в своей работе «Записки путешествия академика Фалька. Полное собрание ученых путешествий по России» (Санкт-Петербург, 1824-1825 гг.) приводит около 20 наименований, главным образом полевых и огородных культур, домашних животных: куярь [kujar] ‘огурецʼ, пина [pina] ‘собакаʼ, пинеме [pinʼeme] ‘овесʼ, реву [rʼevu] ‘овцаʼ и др., которые взяты из эрзянского языка, хотя с мокшей академик И. Фальк встречался еще в начале своего путешествия по Рязанской провинции, где проживало и мокшанское население. Так как труд И.П. Фалька был издан уже после его смерти, примечания и существенные дополнения к труду были введены И.Г. Георги, спутником И.П. Фалька в Оренбургской экспедиции. Кроме этого, И.Г. Георги в своем дневнике «Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей» (Санкт-Петербург, 1776-1777 гг.) привел около 30 слов и словосочетаний, например: atʼe ‘старик, верховный старикʼ, wergas ‘волкʼ, inʼiči ‘Пасхаʼ и др., которые также сопоставляются с формами из эрзянского языка. Автор работы обратил внимание на различия между мокшанским и эрзянским языками, а также указал на тюркские элементы в эрзянской и мокшанской речи.

В конце XVIII в. важное место в развитии эрзяно-мокшанского языкознания занимала рукопись «Словарь языков разных народов, в Нижегородской епархии обитающих, именно: россиян, татар, чувашей, мордвы и черемис, по Высочайшему соизволению и повелению Ея Имераторского Величества Премудрой Государыни Екатерины Алексеевны... по алфавиту российских слов расположенный и нижегородской семинарии от знающих оные языки священников и семинаристов, под присмотром Преосвященного Дамаскина Епископа Нижегородского и Алатырского, сочиненный 1785 г., в 2-х томах».

Эрзяно-мокшанская часть словаря, изданная А.П. Феоктистовым в 1971 г. (рис. 4), включает свыше 11 тысяч словарных статей по отдельным семантическим группам: чаще по терминам, связанным с работой официальных учреждений, профессий, а также религиозной тематикой. Языковой материал представлен как из мокшанского, так и из эрзянского языков, но преимущественно с эрзянской лексикой. Например: адвокат – тявь мялга якиця [tʼäṷ mälʼga jakocʼa] ‘букв. по делам ходящий’; государство – инязоронь мастор [inʼazoronʼ mastor] ‘букв. царская страна’; граница – межа [veža]; крестьянин – чирязонь ломань [čirʼazonʼ lomanʼ] ‘букв. господский человекʼ; грѣх – пяжеть [päžetʼ]; спаситель – ойме ваны [ojme vanÞ] ‘букв. душу охраняет (спасает)ʼ.

Источник «Русско-мордовского словаря», содержащий в себе огромный материал по эрзянскому и мокшанскому языкам, занимает достойное место среди других письменных памятников XVIII в. и считается выдающимся достижением эрзянского и мокшанского языкознания.

Заключение

Уникальные языковые материалы дореволюционных памятников эрзянской и мокшанской письменности XVII–XVIII вв. и в настоящее время не утратили научную ценность. Результаты исследования необходимы для сравнительно-сопоставительных исследований, для решения вопросов, связанных с развитием эрзянского и мокшанского письменно-литературных языков, имеют большое значение для представления реальной картины языковой эволюции эрзянского и мокшанского народов.

– М.З. Левина. МГУ им. Н. П. Огарёва, г. Саранск, Республика Мордовия

– Ш. Матичак. Дебреценский университет, г. Дебрецен, Венгрия.