Снелльман и Топелиус: два взгляда на формирование финской нации

Целью был народ. Опираясь на интересы финского народа, Йохан Вильгельм Снеллман и Захариас Топелиус стремились разработать национальную стратегию, которая в конечном итоге, возможно, привела бы к независимости. Причина была проста. Именно люди строят страну. Именно люди идут на войну. Именно люди платят дань монархам. Во всем этом Топелиус и Снеллман были согласны. Но на первый взгляд их стратегии расходились. Топелиус искал будущее через детей и сказки, через педагогически разработанные книги для чтения детям, через потенциальное будущее. Снеллман искал настоящее через взрослых и философию, через своего рода данность современности и реальности. Топелиус писал волшебные сказки и, главным образом, в 1850-х годах, «Записки Фельдшера» – хронологически последовательное повествование об истории Финляндии на протяжении почти трех столетий, отраженное через финский народ и для финского народа. Подход здесь по-прежнему был широким и, в принципе, беззаботным и оптимистичным. При написании романа он черпал вдохновение из полемики между Гейером (шведский историк, либерал) и Фрюкселлем (шведский историк и священник) по поводу роли дворянства в шведской истории. Сам Топелиус был на стороне Гейера, то есть осуждал дворянство в пользу роялистов и верноподданного простого люда.

В начале 1840-х годов Снельман опубликовал «Учение о государстве» — серьезный и весомый философский трактат, написанный под влиянием Гегеля и направляемый одной мыслью; возникновение финского национального самосознания. По сути, речь шла о создании государственного национализма с ассоциированным государственным народом. Под народом и Топелиус, и Снельман (а также большая французская энциклопедия середины XVIII века) понимали социальную группу, стоявшую вне элиты. Эта социальная группа состояла в основном из земледельцев, ремесленников и рабочих. В Финляндии, как и в Швеции, термин «простолюдин» использовался как своего рода синоним народа, возможно, из-за очень низкого уровня индустриализации и отсутствия значительного промышленного рабочего класса.

Топелиус преподавал географию и историю и записывал лекции слово в слово, собственной рукой. Снельман, в свою очередь, любил выступать в роли философа и журналиста, писал книги и статьи в нескольких различных отечественных изданиях и принимал участие во всевозможных дебатах. Взгляд Снельмана на финскую историографию, на власть над памятью, сформировался в рецензиях на исторические труды, в размышлениях о книгах, написанных другими. В своем эссе 1856 года Снельман объяснил, что задача историографии — описывать то, что «передавалось от нации к нации, от племени к племени, от одной эпохи к другой», и в этом процессе уделять особое внимание внутреннему развитию, которое он также называл развитием человека, «становлением в новой форме».

У Топелиуса и Снельмана было много общего, и оба они оказали влияние как на формирование нации, так и на коллективное самопонимание в стране в XIX веке и позже. Открытие финского народа совпало по времени со становлением нации и общей профессионализацией наук, в том числе и истории. Если Топелиус был пером, то Снеллман был радикальным молотом, а когда Топелиус в старости окончательно стал консервативным молотком, Снеллман уже был в ином мире.

Снелльмана интересовался научными достижениями своего времени и видел историографию не как перечень имен и дат, а как обзорную лекцию, в которой было бы представлено развитие конкретного народа со всех доступных точек зрения. Топелиус воплотил это желание в жизнь, написав романы и рассказы о финнах и персонажах общей шведско-финской истории. Романы имели историческое содержание и исторически мотивированную мораль с христианским подтекстом.

В целом, возможно, можно сказать, что национальная стратегия Топелиуса заключалась в повышении уровня осознания народом Бога, в то время как национальная стратегия Снеллмана заключалась в повышении уровня разумности населения. Принципиальная забота о народе была обычным делом. Библеист Топелиус верил, что Тысячелетнее Царство мира уже на пороге, что история завершится скорым возвращением Христа и уничтожающим нацию Собранием в Иерусалиме. Эта идея, должно быть, была в высшей степени революционной даже во времена Топелиуса и не могла способствовать сосредоточению внутреннего мира фенноманов на неизбежных изменениях в преобладающих социальных или языковых условиях. В своей лекции «О важности человечности», прочитанной в 1851 году, Снеллман заметил, что цель Провидения на земле состоит в том, чтобы обеспечить непрерывный внутренний рост Царства Божьего. Под ростом царства Божьего Снеллман подразумевал непрерывное развитие того, что он называл Общим порядком вещей.

И Снельман, и Топелиус воспринимали финскую историю как историю культуры. Политическая история — история Швеции. Само понятие культурной истории вызывало ассоциации с событиями и личностями, связанными с моральной, интеллектуальной или религиозной традицией страны. Эта культурная история не имела определенных границ, но она, конечно, была тесно связана с прогрессом науки и исторических исследований. Для Снеллмана концепция культуры, по-видимому, также подразумевала вопрос образования в более исключительном смысле, то есть более или менее углубленное или обобщенное понимание истории обучения более древней эпохи. Таким образом, в этом смысле культурная история была своего рода документальным или литературным исследованием, а не исследованием объекта или традиции.

Снеллман руководствовался ярко выраженным и решительным финским национальным подходом. Он обвинил трансграничное христианство в том, что оно позволяет национальному самосознанию разрываться на части в условиях неустойчивого космополитизма. В статье в Litteraturblad в 1860 году он также выступил с критикой «дряблого» космополитизма и либерализма, которые объявили себя врагами права национальностей. Космополитизм и либерализм, по словам Снеллмана, были основаны на естественном праве XVIII века, стремившемся провозгласить «право голого дикаря управлять судьбами человечества [...]».

Единственная известная истории человеческая культура — это та, которая существует в рамках отдельных наций, писал Снеллман. Он призывал к созданию литературы, отмеченной печатью национальности. Только такой тип литературы может привлечь отечественного читателя. Он критиковал стихотворение Рунеберга «Наша страна», поскольку оно не содержало конструктивного и прогрессивного измерения. Страна была бедной и такой останется, думал и писал Рунеберг, против чего прогрессивный Снельман решительно выступал с мыслями об активных действиях для реализации велений мирового духа об особом финском национальном духе.

Снельман был коллективистом и хотел создать кульутру основанную на национальном единстве. Появился народный дух, заговоривший по-фински. Топелиус также был коллективистом, но в ином, более дипломатичном ключе. В соответствии с программной культуры национального единения Снельмана шведоязычное население страны в конечном итоге должно было стать финноязычным. Снеллман считал, что проблема шведского языка в стране заключается в том, что большинство населения не владеет им, и поэтому язык не отражает духовного и подлинного происхождения народа или коллектива, его истории. По мере жизни Топелиус, по-видимому, становился все более скептически настроенным к идее единой финноязычной культуры и критически относился к попыткам фенноманской историографии свести на нет значение шведской традиции для развития страны.

Топелиус считал, что отделение Финляндии от Швеции и присоединение к России было предопределено с того дня, когда «Рюрик основал царство на Ильмене», и что «предчувствие» этого присоединения проникло в страну и народ еще со времен великого лихолетья (isoviha). Для Топелиуса шведская культура олицетворяла приход в страну «мировой идеи» (христианства). Он отверг все утверждения о том, что шведоязычное население страны притесняло, подавляло или эксплуатировало финноязычное население. Вместо этого он говорил об «отношениях солидарности» между Швецией и Финляндией. По мнению Топелиуса, присутствие шведов в Финляндии было исторически оправданным и культурно необходимым, и любая попытка отрицать эту связь означала бы не только отрицание истории, но и отрицание связей с другими западноевропейскими странами. О шведоязычном населении и германской культуре, которая пришла в Финляндию вместе с этим населением, Топелиус писал:

«Это больше, чем факт, больше, чем традиция; это элемент цивилизации. Это рычаг, с помощью которого Западная Европа держит Финляндию, – это один из тех мостов к человечеству, который нужен каждому народу [...]».

Вопрос о том, что является шведским в Финляндии, о возможном долге Финляндии перед Швецией, во второй половине века превратился в настоящий спорный вопрос с неявным смыслом: кто имеет власть над памятью? Примерно с 1850-х годов история стала использоваться как козырная карта для продвижения всевозможных идеологических устремлений и целей. Они намеренно создавали исторические акценты, которые способствовали их собственному делу и достижению их собственных целей в настоящее время. Противостояли друг другу фенноманы и свекоманы, в какой-то степени финноязычные либералы. Первые в целом дистанцировались от того, что они считали с исторической точки зрения шведским угнетением, в то время как вторые подчеркивали общую важность шведской и западной культуры. Многие шведоязычные историки восприняли искомую популярность Снельмана и фенноманов как попытку завладеть памятью, не имеющей под собой никакой исторической основы.

Одним из главных спорных вопросов, начиная с 1850-х годов, был:

Была ли шведская эпоха хорошим или плохим временем для Финляндии и финского народа?

Идея национальности была здесь красной нитью истории. Историки, придерживающиеся финского подхода, во главе с философом Юханом Вильгельмом Снельманом в качестве наставника и профессором истории Юрьё Коскиненом в качестве первого последователя, хотели написать финскую историю, которая содержала бы как можно меньше шведских или иностранных элементов. Была предпринята попытка провести прямую и последовательную линию из неясного прошлого в настоящее, и эта линия показала бы, что существовала Финляндия и финны или финноязычный народ, проживавший в границах страны со времен Калевалы и мифов.

Целью таких людей, как Снеллман и Коскинен, было дать финскому народу его собственную финскую идентичность, идентичность, которую этому народу не нужно было мобилизовывать и перенимать, говоря на ломаном шведском или думая или мечтая о шведских королях и королевах.

В 1869 году Юрьё Коскинен опубликовал свой «Учебник по истории финского народа». В 1874 году труд был переведен на шведский язык под названием «История Финляндии с древнейших времен до наших дней». Книга была посвящена фенноманской тематике и основывалась на вековом противоречии между Швецией и Финляндией. Идея была проста. В исторических трудах основное внимание уделялось событиям и разработкам, в которых прослеживались независимые финские инициативы, например, Дубинная война. Другой популярной темой среди профинских историков был Аньяльский союз, т.е. дворянская оппозиция Густаву III. Книга Коскинена вызвала резкую критику шведоязычных историков в Финляндии. Профессор К.Г. Эстландер, человек, стоявший за Шведским литературным обществом в Финляндии, в своей рецензии в либеральной газете Helsingfors Dagblad с горечью отметил, что Коскинен пытался переосмыслить историю Шведского королевства с точки зрения одной из провинций и что его книга представляет собой попытку поставить мат «королю шахматной доски с помощью простых пешек».

Написание истории стало, пожалуй, самым весомым краеугольным камнем фенноманской идеологии и движения в его стремлении создать и возвысить финский народ.

С помощью истории можно объяснить и определить, идентифицировать и оправдать. Шведскоязычные историки выступили против и дистанцировались от того, что они считали злонамеренными попытками проецировать бурлящие и формирующие нацию эмоции современного мира на далекое прошлое. Вместо этого подчеркивалась необходимость истории единого отечества, истории, от которой отказывались все формы финского сепаратизма в прошлом. Люди любили говорить об истории Финляндии как о провинциальной истории и, таким образом, считали, что провинция Финляндии окутана западным, или, другими словами, шведским и скандинавским, правовым и культурным наследием.

Можно сказать, что именно Юхан Вильгельм Снельман и в некоторой степени Захариас Топелиус, начиная с 1840-х годов и вплоть до XX века, заложили основу и стимулировали традицию в финской историографии, которая, зачастую спорным образом, связывала текущие политические проблемы с историческими исследованиями как таковыми. В этом контексте и Топелиуса, и Снеллмана можно определить как фенноманов, с большой буквы «Ф» для Снеллмана и маленькой — для Топелиуса. Именно Снельман придумал термин «фольканде» (вариант перевода гегельянского понятия «Народный дух» на шведский язык), и именно он дал понять людям, что этот фольканде говорит по-фински. Снельман формулирует простую и житейскую идею прогресса и развития, которая идет от безвестной древности к блестящей современной эпохе и будущему.

Топелиус, с другой стороны, стоял немного в стороне и соглашался со многими вещами, но затем, в старости, дистанцировался от идей о финноязычной, единой культуре в Финляндии в пользу двух языков и двух народов на единой и объединенной родине. В старости Топелиус также стал пессимистом в отношении развития. Он последовательно дистанцировался от внутреннего оптимизма Снельмана относительно прогресса в пользу внешнего оптимизма искупления, воплощенного в мечте о тысячелетнем царстве Христа. Он был одновременно романтиком и коллективистом, отвергая все формы эгоистического индивидуализма. Топелиус, веривший в Бога и Провидение и желавший просвещать и возвышать народ посредством сказок и чтения книг, но не желавший видеть в Финляндии одноязычное финское будущее, таким образом, отчасти против своей воли, стал орудием в руках фенноманов. Топелиус также считал, что финский народ должен выполнить особую историческую миссию. Одна лишь мысль или разговор об особой миссии означали, что его тепло приняли в лагере фенноманов. И для Топелиуса, и для Коскинена человек имел определенное место, народ — особую задачу, история — предопределенную цель, а за всеми этими земными движениями наблюдало провидение или Бог.

Юрьё Коскинен, как и Снельман до него, верил, что народ достигнет своего совершенства в государстве, но этот народ говорил исключительно по-фински и в то же время представлял собой безликую массу без индивидуальных особенностей. Коскинен видел в Провидении гаранта подъема финноязычного населения от многовекового угнетения под властью Швеции. Общество Коскинена было ареной конфликтующих идеологий, но прежде всего это было место, где неумолимое шествие Фенномании шло рука об руку с бдительным оком провидения над миром и страной. Коскинен, как и Топелиус, говорил о провидении и Боге, в то время как их последователи, профессора в Хельсинки, Э.Г. Пальмен и Даниельсон-Калмари, заменили провиденциальное мышление дарвинизмом и связанным с ним представлением о постоянном прогрессе и развитии. Фенноман Даниэльсон-Калмари, преемник Топелиуса на посту профессора в Хельсинки, разработал взгляд на историю, представлявший собой смесь дарвинизма, гегельянства, снельманианства и влияний Коскинена. В лагере историков-фенноманов дарвинизм стал научным эквивалентом Провидения и направляющей руки Бога. С помощью этого дарвинизма можно было бы современным образом и с использованием современной терминологии оправдать неумолимое и неизбежное движение вперед финноязычного населения.

Это была мысль, которую Топелиус никак не мог принять. Как следствие своей окончательной или телеологической веры в скорое возвращение Христа и царство мира на земле, он верил в грядущее воссоединение Бога с людьми в сходящем с неба Иерусалиме. как в величайший, высший и, прежде всего, как в окончательный тип организованного межнационального взаимодействия. В контексте оптимизма в отношении развития также часто забывали, что Топелиус был ярым антидарвинистом в основном по религиозным соображениям. С другой стороны, его взгляд на человека как на орудие Провидения мог быть легко истолкован и преобразован в коллективистское и фенноманское оружие, направленное против шведоязычных жителей Финляндии.

Таким образом, ответы шведоязычных историков на вопросы Снеллмана, Коскинена, Даниельсона-Кальмари и, в определенной степени, Топелиуса приняли ряд различных форм, особенно в том, что касается исследовательских стратегий. Чтобы защитить шведское культурное наследие, или, другими словами, весь шведоязычный элемент в Финляндии, была выдвинута идея историографии, ориентированной на источники и избегающей обобщений. В то же время шведоязычная историография стала подчеркивать важность личности по сравнению с коллективом и указывать на важность человеческого выбора по сравнению с движениями провиденциальной или вечно предопределенной истории. Ведущим шведоязычным историком-контрагентом в этой борьбе был М.Г. Шибергсон, автор «Истории Финляндии» (1887).

В отличие от Коскинена, Топелиус всегда стремился подчеркнуть важность шведской культуры для Финляндии и финского общества. В то же время он дистанцировался от дворянства и привилегий и с уважением и любовью относился к многовековым связям народа со шведскими королями. По сути, он также хотел устранить социальные различия и дать крестьянам и ремесленникам шанс подняться по социальной лестнице, стать народом, несущим государство. Но эта мысль Топелиуса не имеет лингвистического измерения, а имеет только социальное.

Однако к концу столетия фенномская интеллигенция с радостью поверила, что принципиальная забота историка Топелиуса о народе имела и лингвистическое измерение, и поэтому чрезвычайно популярный рассказчик пользовался все большим и большим уважением. И когда фенноманы приняли Топелиуса в свои объятия, он автоматически стал подозрительной фигурой в рядах шведоязычных. В своем стремлении создать единую двуязычную нацию Топелиус также воспринимался как ненадежный фенноман, в то время как сам он всегда подчеркивал единство и близость между двумя языковыми группами. Например, учебник для школьников «Книга о нашем отечестве» (1875) критиковали за то, что в нем преобладал финский язык в ущерб шведскому. Как писала в обзоре 1879 года учительница начальной школы Элис Лагерблад, с помощью неясных рассуждений Топелиус стремился скрыть тот факт, что в стране существуют национальные различия. По мнению Лагерблада, Топелиус должен был научить своих молодых читателей понимать разницу между социальной и политической единицей (populus) и этнографической единицей (natio). Лагерблад написал:

«Наконец, в качестве главного недостатка статьи о шведском населении Финляндии мы хотели бы отметить, что в ней ни словом не упоминается о том, что значительная часть образованных слоев общества Финляндии, особенно в городах, принадлежит к этому населению».

В предисловии к четвертому изданию «Книги о нашей стране» (1883) Топелиус косвенно ответил на критику Лагерблада. По вопросу языка он заявил, что не хочет иметь ничего общего с «новым открытием» двух народов на одной родине, но что в книге говорится о двух языках и двух популяциях, но только об одном народе. Книга о нашей стране была обязательной для чтения в школах Финляндии вплоть до XX века.

Конфликт (языковой конфликт) между финнами и шведами также перекинулся на XX век. В своем эссе Макс Энгман показал четкие разделительные линии, которые возникли в связи с юбилеем Густава II Адольфа в 1932 году. Шведоязычные историки хотели отметить северные и западные аспекты жизни и творчества шведского короля памятником в парке Хельсинки. Вместо этого профинские историки хотели прославить и воздвигнуть статую финским солдатам, хаккапелитам, а не «иностранному» королю. Ряд старых историков предложили компромиссный вариант – статую, на которой король был бы изображен в окружении своих верных хаккапелитов. Последнее решение, вероятно, понравилось бы и Топелиусу. В своем рвении профинские историки с радостью забыли, что Топелиус в своих университетских лекциях и в «Книге нашей страны» превозносил Густава II Адольфа до небес как величайшего из всех правителей в шведско-финской истории: По мнению Топелиуса, именно шведский король на полях сражений Тридцатилетней войны впервые познакомил финнов с остальной Европой, и за это его следует хвалить и почитать.

Резюмируя

Девятнадцатый век был также веком национального строительства в Финляндии. Философ Йохан Вильгельм Снельман и профессор истории Захариас Топелиус хотели создать единую нацию и единый финский народ с общими и исторически обоснованными ценностями. Проблема в этом отношении заключалась не в последнюю очередь в языке. Будет ли единый народ в единой нации говорить исключительно на финском или и на финском, и на шведском? Это был не просто практический вопрос, но и фундаментальное философское измерение, которое влияло на различные способы описания истории. Вопрос заключался в том, был ли шведский период хорошим или плохим периодом для Финляндии. Ориентированные на финнов историки под руководством Юрьё Коскинена и используя Снельмана в качестве своего философского наставника, как правило, отвечали на этот вопрос «нет». Ориентированные на шведов историки отвечали на этот вопрос «да» и поэтому пытались связать Финляндию с общей скандинавской или западной системой ценностей. Как историк и автор, Захариас Топелиус стремился к умеренности, но его намерения часто неправильно понимались, и шведоязычные историки иногда называли его фенноманом. Одним из источников непонимания была общая философия истории Топелиуса. Как и многие профинские историки, такие как Юрьё Коскинен, Топелиус верил в Провидение и в предопределенное историческое развитие. Но в то время как Коскинен и другие считали, что это развитие в конечном итоге дарует финноязычному населению их справедливое место среди развитых наций, Топелиус считал, что цель провидения — объединить всех людей мира и все нации в грядущем Иерусалиме. Также конфликт между мирским и духовным развитием отделил Топелиуса от оптимистичного прогрессиста Снелльмана. Когда в конце века фенноманы заменил Провидение дарвинизмом, Топелиус решительно отверг дарвинизм, используя религиозные аргументы. Особенно в конце своей жизни Топелиус много раз заявлял, что в Финляндии есть место для двух языков и что в финской истории есть место и для шведского периода.