Снельман: иллирийская литература в контексте финского национального возрождения

...Снельман критиковал убогие и нелепые крайности космополитизма, яркими примерами которых он считал Рим времён императора Августа и Францию Людовика XIV, где предпринимались попытки считать родиной весь мир. В этих обществах господствовала идея всемирного гражданства. Вместо подобных экспериментов, по мнению Снельмана, именно патриотизм создаёт героев человечества, поскольку свободное развитие национального духа приводит к подлинной человечности как в интеллектуальном становлении личности, так и в развитии национальной литературы. В противовес классицизму и вообще всем формам высокой культуры он выдвигал народную культуру, народную поэзию и национальную литературу. Ценность литературы Снельман оценивал по степени её влияния на уровень образования и образ жизни народа.

Во второй части своей статьи, опубликованной в августе 1848 года, Снельман обратил внимание на общее положение в мире и утверждал, что Французская революция не смогла улучшить условия жизни народа. Наибольшим препятствием на пути просвещения он считал сосредоточение политической и экономической власти в одних и тех же руках. Снельман подробно анализировал коммунистические и социалистические учения как возможные средства решения социальных проблем. Он полагал, что социалистические теории страдают двумя основными ошибками: они ошибочны по своей сути и односторонне трактуют препятствия, мешающие их реализации. Ни одна теория, ставящая своей целью поиск счастья и блага человека, не может быть прочной, потому что ни человеческая природа, ни история не дают ответа на вопрос, что такое счастье. Средства нельзя найти, задаваясь вопросом, как поднять угнетённые слои общества до уровня благополучия; нужно спрашивать, как привести их к нравственному возвышению.

По мнению Снельмана,

«на вопрос, что такое нравственное возвышение человека, можно дать ответ; на вопрос, что такое счастье, — нельзя».

Он утверждал, что именно однобокость в понимании этих вопросов заставила большинство социалистических писателей сосредоточиться на последствиях конкуренции в экономике для трудящихся, а не на просвещении — важнейшем условии для того, чтобы воспользоваться результатами этой конкуренции.

Снельман полагал, что причиной общественных проблем является упадок нравственности, который особенно затронул средний класс. В соответствии со своими убеждениями он считал, что задача государства — с помощью реформ обеспечить каждому гражданину возможность действовать свободно, не подвергая опасности своё базовое благополучие и не угнетая других, действуя при этом как в собственных, так и в общественных интересах. Таким образом, в его мышлении переплетаются как национальные влияния, так и идеи классической буржуазной философии, экономической теории, гегельянства и младогегельянства.

Революция 1848 года во Франции заставила Снельмана пересмотреть свой оптимистичный взгляд, согласно которому просвещение должно было завоёвывать всё более широкие слои человечества без насильственных революций. Этот оптимизм ранее проявлялся в его труде «Учение о государстве» (1842), где он рассматривал взаимосвязь между политическим, общественным и религиозным развитием. Однако в новых условиях Снельман, следуя за профессором Йенского университета Теодором Мундтом, стал придавать большее значение религиозному мышлению как регулирующей силе революционного процесса. Это заставило его переосмыслить задачи национальной литературы, особенно в свете вопиющего несоответствия между реальными условиями во Франции и её национальным развитием. Оказалось, что носителем прогресса была не интеллигенция и не культурная буржуазия по немецкому образцу, а средний класс, в который входили и носители политической власти.

Снельман утверждал, что современная французская литература демонстрировала моральное разложение этого класса. Ярким примером он считал творчество Эжена Сю. Анализ подобных сенсационных романов заставил Снельмана более положительно оценить творчество Алмквиста и Жорж Санд. Он отказался от прежней сдержанной оценки и подчеркнул их опережающее время понимание общественных процессов. В своей статье он описал современную литературу, которая, вместе с политической революцией, способствовала трансформации общества и превращению прозы повседневности в социальную прозу. Однако, по его мнению, эта задача осталась незавершённой: литературное слово застряло в описании обыденной реальности и не могло раскрыть заключённый в ней разум. Снельман считал своим долгом показать, какой должна быть литература будущего. Ключом к развитию он видел идеальный реализм, подлинным носителем которого был народ.

На основании европейской литературы Снельман оценивал состояние и перспективы отечественной словесности в 66 литературных рецензиях. Его литературно-политическая позиция ясно прослеживается, например, в рецензии на третий выпуск альманаха Fosterländskt Album, где обсуждалось вступление Элиаса Лённрота к «Кантелетар». По мнению Лённрота, народная песня рождается из чувств, а ученая лирика (oppineen lyrics) — создаётся с помощью разума. Эта точка зрения отражала романтическое, гердеровское понимание поэзии, которое Снельман не мог принять. Он считал, что мистификация природы не способствует развитию национального самосознания и национального государства. В гегелевской интерпретации искусство отражает природу лишь косвенно — так, как человек уже овладел ею и преобразовал её согласно своим потребностям и своему развитию.

В марте 1848 года Снельман вновь обратился к значению народной поэзии в своей рецензии на сборник «Чтения на пользу финскому народу». Ранее он критиковал мнение Лённрота о том, что учёная поэзия уступает народной по своей ценности. Однако теперь он писал о народной поэзии в более положительном тоне, отметив при этом, что поэт должен находить в своей эпохе то, что отражает общее сознание. Таким образом, Снельман подчёркивал исторический характер поэзии и дистанцировался от романтических утверждений о возможности «возврата к былому». Он рассматривал народную поэзию именно с исторической точки зрения.

В соответствии со своей литературной концепцией, в той же рецензии он оценил и труд Г. Рейнина «Современная статистика Великого княжества Финляндского», подчёркивая постоянную важность эмпирического знания для развития национального самосознания. Знание образа жизни народа он считал фундаментом просветительской работы.

В третьем выпуске Fosterländskt Album впервые была опубликована и поэма Рунеберга Maamme (Наш край). Хотя Снельман признал её красоту, он отнёсся к ней с осторожностью, поскольку считал её слишком обобщённой для того, чтобы она могла действительно затронуть чувства финского патриотизма. Национальная специфика Финляндии, по его мнению, в ней выражена недостаточно. Пафос стихотворения не вызвал у него воодушевления: Снельман задавался вопросом, действительно ли в нём воспевается именно Финляндия. По его мнению, если заменить слово «Финляндия» на название любой другой страны с похожими пейзажами, это стихотворение можно было бы петь в любой части Скандинавии или даже в Шотландии. Он проницательно уловил в стихотворении влияние зарубежных образцов и не принимал попыток определить национальную идентичность исключительно через географические или пейзажные мотивы.

Тем не менее стихотворение произвело большое впечатление на молодёжь. Роберт Тенгстрём в восторге писал Келльгрену:

«Ты когда-нибудь видел, чтобы патриотическое чувство выражалось словами столь прекрасно? Прочти его вслух, брат, услышь его звучание и ритм — и ты испытаешь двойное наслаждение! Если у нашей нации есть сердце, если в ней жив патриотизм, оно непременно растает перед этим пламенем красоты. Это стихотворение пройдёт сквозь наши души как обоюдоострый меч и станет нашей Марсельезой в минуту опасности».

Однако Снельман не поддался этим эмоциям. Он считал, что стихотворение вовсе не является революционным: его характер — в отсутствии исторической глубины, а те немногие элементы истории, которые в него включены, крайне поверхностны. Разница была огромной, особенно по сравнению с Маршем порильцев (Porilaisten marssi), в котором Рунеберг представил конкретные страницы национальной истории.

Снельман вернулся к оценке Maamme в ноябре 1848 года, когда вышла первая часть «Рассказов прапорщика Столя». Поскольку теперь стихотворение открывало это произведение, Снельман отметил, что его содержательная слабость компенсируется остальными стихами сборника. Он с удовлетворением отметил, что Рунеберг сделал шаг от идиллического к патриотическому. Его ранние поэмы, такие как Охотники на оленей и Ханна, принадлежали скорее к сфере античной поэзии, а Надежда и Король Фьялар — к романтическому направлению. А вот стихи из Рассказов прапорщика Столя полностью соответствовали ожиданиям Снельмана от новой современной поэзии, в которой классические и романтические элементы соединялись с патриотическим пафосом.

Рунеберг, по мнению Снельмана, достиг успеха, поскольку использовал в качестве основного источника сочинение Г.А. Монтгомери о событиях Финской войны (1842), основанное на преданиях, бытовавших в народе. Оба — и Рунеберг, и Монтгомери — были убеждены, что Финская война стала героической эпохой финской нации, когда народ под руководством героических лидеров заложил основы национального государственного устройства. В этом смысле Рунеберг в своем «прапорщике» действительно создал национальную литературу.

В своей рецензии на «Рассказы прапорщика Столя» Снельман обратился к образу полковника Й.А. Сандельса, командира Саволаксской бригады, и к вызвавшему широкие дискуссии эпизоду его промедления в бою при Вирте. Хотя сцена, в которой изображаются его шутки и затянутое пиршество, показалась Снельману излишне растянутой, он всё же увидел в ней проявление растерянности командира в критический момент.

Снельман, вероятно, знал детали событий даже лучше, чем Рунеберг, поскольку часто обсуждал их с камер-советником Форстеном, который лично знал Сандельса. К тому же ректор лицея в Куопио, Фабиан Коллан, также знакомый с историей, послужил посредником между Рунебергом и источником вдохновения для поэмы.

Образ Сандельса долго вызывал споры в истории литературы. Требования Снельмана к созданию национальной литературы побуждали его критически оценивать не только содержание поэзии, но и её интерпретацию. Он считал, что восторг по отношению к Рунебергу часто вводил критиков в заблуждение: им казалось, что идеалы поэта совпадали с их собственными. Однако, по мнению Снельмана, оценка творчества Рунеберга не должна игнорировать его специфическое восприятие мира, в котором любовь — это сила, определяющая судьбу человека в один единственный, судьбоносный миг.

Если учесть также мистическое отношение Рунеберга к природе, проявлявшееся не только в религиозной, но и в светской поэзии, становится понятной его концепция героизма. Этот героизм лежит в основе всей его патриотической лирики.

В поэзии Рунеберга трудно уловить элементы иррационализма или сверхрациональности, но его герои упорно следуют своим идеалам, не признавая повседневной относительности бытия. Они действуют с абсолютной убеждённостью — независимо от личной или общественной выгоды. Поэтому Сандельс вовсе не обязан вести себя как безупречный военный командир: его роль важна не с точки зрения военной стратегии, а с точки зрения символической значимости. В пейзажных описаниях Рунеберга можно говорить о своеобразном «сиянии святости» — дух наполняет природу в торжественные моменты, а перед героическим поступком человека наступает своего рода преображение — в теологическом смысле, как его понимали великие мистики. Рунеберг верил в это.

После выхода «Рассказы прапорщика Столя» реальные события Финской войны всё больше затмевались их художественной интерпретацией в рунебергианском ключе. Именно этот сборник, по мнению Снельмана, стал главной опорой формирования героического мифа о Финской войне начиная с 1840-х годов. Рунеберг стремился показать, что национальное сознание и дух сопротивления были врождёнными чертами финского народа. Скрытое послание заключалось в том, что финская нация не была обязана своим национальным самосознанием России. Рунеберг опустил неудобные моменты, такие как некомпетентность высшего командования, капитуляция Свеаборга, оппортунизм чиновничества и недостаточная военная поддержка со стороны Швеции. Он сосредоточился на героизме простых солдат, скрыв тёмные стороны истории за пафосом жертвы.

Источники, использованные Рунебергом, служили цели убедить читателя в том, что Финская война была борьбой малочисленной армии против подавляющего врага. Финская армия в его поэзии представала как армия героев. В этом героическом культе Рунеберг сопоставлял павших за родину с Христом, который пожертвовал собой ради спасения человечества. В рамках этой мистики жертва становится парадоксом: конечное преображается в вечное. С реалистической точки зрения, тактика этих «героев» выглядела наивной, а их психология — упрощённой. Тем не менее, поэзия Рунеберга представляла собой личностную интерпретацию жизни, которая неоспоримо пробуждала патриотические чувства и питала финское национальное самосознание. Ему удалось создать ощущение абсолютной подлинности: будто бы именно так всё и происходило в Финской войне.

Снельман лучше других понимал сущность Рунеберга как поэта. Несмотря на их крепкую дружбу, Снельман никогда не отступал от своего призвания — служить финской национальной идее. Он настаивал, что поэзия должна создаваться в соответствии с объективными законами, а не опираться на субъективные интерпретации.

Помимо эпоса и лирики, Снельман серьёзно занялся и анализом прозы. В одной из своих статей он утверждал, что полноценной художественной прозы на финском языке ещё не существует — несмотря на выразительный язык Калевалы и Кантелеттара. Он подробно описал процесс формирования литературного финского языка и рекомендовал использовать в качестве его основы западные диалекты Финляндии.

В своей статье «Языкознание для непросвещённых» Снельман развернуто рассматривал одно из центральных научных направлений XIX века — сравнительное языкознание. Он представил гомеровский вопрос XVIII века, библейскую критику, актуальные дискуссии в Германии, а также вопросы финского языка, грамматики и школьного образования. Он трактовал древнюю историю языка как параллель древней истории народа. Его экспертиза в этой области опиралась на плотные контакты с крупнейшими учёными своего времени: Г.А. Валлином, А.Й. Сёгреном, М.А. Кастреном и А.Х.А. Келлгреном. Особенно внимательно он следил за большой сибирской экспедицией Кастрена через личную переписку и отчёты о путешествии. Из них Снельман черпал вдохновение, видя, как личная самоотверженность может служить и науке, и родине.

Оценка немногочисленной финскоязычной литературы также занимала важное место в журнале Litteraturblad. Так, Снельман рецензировал пьесу Пиетари Ханникайнена «Фокусник, или Путешествие Юсси Оувинена в Хельмола», изданную в 1847 году как самостоятельное произведение. Он использовал эту пьесу как пример того, что в литературе должны присутствовать убеждённость и страсть — те чувства, которые во все времена наполняют человеческое сердце. Он считал, что шведские комедии не выдерживают этой планки — им не хватает национального характера. Снельман утверждал:

«Истинно человеческое всегда проявляется в какой-либо национальной форме. И тот, кто сумеет выразить нечто, характерное для нации и её исторической эпохи, непременно выразит и нечто универсально человеческое».

Данную пьесу он рассматривал как наилучшее доказательство этого тезиса.

Поэтому, несмотря на очевидную литературную простоту, он высоко ценил пьесу Ханникайнена. Снельман хотел утвердить уважение к финскому языку и подчёркивал её воспитательное значение. Он даже сравнивал пьесу с известными комедиями норвежско-датского поэта Людвига Хольберга.

Благожелательную оценку Снельман дал также финскоязычным юридическим справочникам: «Юридическое руководство для финского народа и Руководство по праву для крестьян». Хотя юридическая терминология на финском языке окончательно устоялась лишь к рубежу XX века, Снельман практически проверял язык этих пособий и указывал на многочисленные проблемные места. Он хотел показать, насколько сильно финская грамматика нуждается в логически выстроенном синтаксисе, основанном на знании языка, и в словаре, точно передающем значения. По его мнению, автор всегда должен стремиться к ясности выражения, особенно когда адресатом текста является народ, не привыкший к печатному слову. Специальный «Законник для крестьян» продолжал традицию издания «Друг земледельца».

Ища образцы для национального развития Финляндии в европейской литературе, Снельман редко прямо упоминал какие-либо конкретные движения — возможно, из-за цензурных ограничений — и предпочитал обсуждать темы на уровне принципов. Однако он сделал два исключения, оба касающиеся национального освобождения славянских народов.

На основе путевых заметок Г. Деспре о Балканах (1847), Снельман описал иллиризм и требования славянских народов к культурному развитию как образец для формирования национального самосознания и просвещения в Финляндии. Иллиризм возник в 1828 году в Граце, где группа хорватских студентов основала это движение. «Иллирия» — географическое название римских провинций на Балканах — было возрождено во времена наполеоновских войн, когда были завоёваны Далмация, Хорватия, Крайна и Словения. Позже культурным центром иллиризма стал Загреб.

Снельман признавал, что само словосочетание «иллирийская литература» может звучать чуждо и неуместно: что общего у неё с европейской культурой? Но, как он отмечал, только в последние 15 лет в Германии и других странах Европы начали осознавать, что славяне — крупнейшая этническая группа континента. Иллирийская литература, по мнению Снельмана, показала, насколько энергично эти народы включились в современную культуру, не утратив своей национальной самобытности.

Он писал, что примером для подражания в этой истории стало то, что

«отправной точкой этих народов является отсутствие (по крайней мере частичное) всех культурных элементов более развитых наций; их силой же является, с одной стороны, осознание этой нехватки, с другой — живой национальный дух и уверенность в способности усвоить лучшие плоды просвещения. Их культурное развитие, столь уникальное по своей новизне и отличительности, определяет и особую форму, в которой они воспринимают современную культуру».

Снельман подчеркивал, что Финляндии и её литературным начинаниям есть чему поучиться у иллирийской литературы. По его мнению, вдумчивый читатель сам сможет извлечь важные уроки — даже без особых указаний.

Аналогичным образом Снельман описывал развитие национального самосознания в Лифляндии, Эстляндии и Курляндии, сравнивая его с финским. Он сообщал, что за последнее десятилетие в этих прибалтийских губерниях было основано множество литературных и общественно полезных обществ: аграрные и промышленные союзы, библейские общества. Снельман хотел показать, что в Прибалтике пробудился живой интерес к общему просвещению — и это было связано с ослаблением связи с Германией. Возникла литература, адресованная своей стране и посвящённая ей. В литературные общества приглашали не только авторов, писавших на патриотические темы — работа велась в широком кругу.

Это, по его мнению, доказывало, что в научной и образовательной жизни сильнее действует общее интеллектуальное пробуждение, чем усилия отдельных учёных. Учителя школ чувствовали своим долгом развиваться и приносить пользу стране, а не только учить детей алфавиту. В Финляндии же, по словам Снельмана, даже ставился под вопрос сам факт того, что профессор университета обязан заниматься чем-то помимо лекций и экзаменов. Его удивляло, что в прибалтийских губерниях священники, юристы, врачи, военные и торговцы активно участвовали в научных конференциях — и устно, и письменно. Снельман подчеркивал, что это было характерно не только для Прибалтики, но и для всех культурных стран.

Источник: Illyrialainen kirjallisuus esikuvana