Где ж ты, мой сад?

На улице Советской, если идти по ней от перекрёстка с Ревпроспектом в сторону Пахры, на левой стороне стоит возле тротуара старая-старая липа. Думаю, ей не менее ста лет, - и имею на то основания. Когда-то ветви её смотрели в окна неболь­шого домика, одноэтажного, деревянного, но облицованного с фасада кирпичом (“домик-крошечка в три окошечка”, - улыбались его обитатели). Построил его когда-то, в конце позапрошлого (19-го) века, Алексей Иванович Молчанов, купец, по некото­рым сведениям бывший в свое время городским головой, мой прадедушка.

Я останавливаюсь у старой липы, которую знаю, сколько себя помню, бросаю взгляд туда, где стоял тот домик... Пустота. В нескольких метрах от корней дерева - глубокий провал. Заг­лянуть с обрыва - увидишь выход знаменитых подольских известняков и буйное царство сорных трав да кустарников: бузины, березы-самосеянца, крапивы, кипрея, лебеды. Не­вольно ищешь старую яблоньку или кусты крыжов­ника, росшие здесь лет тридцать-сорок назад, - да где там, не найти! Зато богатей­шая свалка в глубокой яме, а жители многоэтажного дома, что стоит напротив, говорили мне, что ночами бывают там настоящие шабаши крыс на роскошных выбросах из окре­стных магазинов и палаток.

Но стоит отвернуться от обрыва, и кажется, что все у тебя за плечом на своих местах: “домик - крошечка”, тесовые ворота, серые от вре­мени, с калиткой, днём запертой на легкую щеколду (она поднимется, если потянуть за веревочку), а ночью - на массив­ный засов. В этом доме, у “дедов”, проходило моё детство - и в нём, и в родном доме, но это совсем близко, на Ревпроспекте. Наверное, потому в снах старый дом - как живой, во всех мело­чах, деталях, даже в том, что ТОГДА не успела заметить...

И вот то, что со временем не тускнеет, наоборот, стано­вится как бы ярче и выпуклее, позволяет совершить экскурс во времени и показать ту самую “материальную культуру” корен­ных подольчан, о которой все же написано так мало, так поверхностно и мимолетно. Что вспоминают обычно? Первым делом, что были иконы, русские печи, сундуки и... все, пожа­луй. Но вот наша очень типичная подольская семья, достаточно “коренная” (И. Юзбашев, составлявший наше родословное дре­во, говорил мне, что Алексей Иванович, возможно, в начале того века, 19-го опять же, приехал откуда-то в Подольск, из деревни ли, из Москвы ли - кто знает; всё же почти два века мы подольчане). Семья, вопреки представлениям о ку­печеских достатках, не бог весть какая богатая. Одно из воспоминаний о прадеде, пе­реданное мне мамой и тетей Таней, - о его любимом при­словье: “От трудов праведных не наживешь палат каменных”. Он их и не нажил - а то с чего бы деревянный дом кирпичом было обкладывать? В этом ма­леньком домишке жил прадед с огромной семьей, с женой и десятью сыновьями. “Где же они все тут размещались?” - удивлялась я, став постарше. Комнатушек было, правда, несколько, но до чего крохот­ные! Самая большая - “зал” в два окна по фасаду и три - во двор. А остальные - круговой анфиладой с центром-кафельной печью. Знакома вам такая пла­нировка? Людям моего поколения, не раз посещавшим подольский Дом-музей В.И. Ленина, конечно, знакома. Так же построен дом учительницы Кедровой, где в начале века двадца­того жила семья Ульяновых, да и многие дома того времени в Подольске. Входишь в сени, проходишь по всем комнатам и воз­вращаешься на то же место. Разве что мезонина в нашем доме не было. Был зато флигелек во дворе, тоже жилой. И особенное расположение - дом и сад находились на склоне, террасами спус­кавшемся в сторону Московского тракта (теперь проспект Ленина). Думаю, что плодородная почва в саду была насыпная и сделано это все руками прадеда и его сыновей (прислуги, я слышала, в доме почти не держали; по моим сведениям, была только стряпуха). Подпорные стенки для гряд и посадок сложены были из того же известняка, дорожки - булыж­ник, со временем отполированный до блеска.

По-моему, духовный облик чело­века связан с его отношением к земле, ко всему, что на ней живет и растёт. Так вот, наши, Молчановы, все были отчаянные садоводы и огородники. Так и шло из поколения в поколение. Не просто растили огурцы и картош­ку, но старались все делать “по науке”, выписывали новейшие сор­та, литературу (часть её до сих пор храню и с интересом использую). Сад, каким я его знала, был весьма своеобычным, очень подольским по подбору растений. Для меня с детства это было увлекательно: как называется тот или иной цветок, кустик, дерево. Да разве это вообще не интересно: сейчас, через много лет восстановить картину - что сажали наши предки, какими были их сады (разве это не часть материальной культуры?). Читать об этом ни в од­ном краеведческом материале не приходилось, но по памяти попробую эту картину сложить.

Тут надо сообщить, что из десяти сыновей Алексея Ивано­вича я знала не всех. Алексея, Петра, Николая, Бориса, Владимира Алексеевичей видела воочию. Своего же дедушку Василия Алексеевича знаю лишь по ранним детским воспоми­наниям: он умер, когда мне было два с половиной года. Слышала, что были ещё Иван и Иосиф, но в живых не застала. А ещё двое, наверное, умерли в детстве - о них даже мама не могла ничего вспомнить.

Каждый из известных мне “дедов” был ЛИЧНОСТЬ! Что же касается са­довых дел, то тут главным казался мне “дядя Петя” (почему-то мы, дети, их называли “дядями”, а не “дедушками”, так уж сложилось). Пётр Алексеевич в послевоенные годы участвовал в озе­ленении города, разбивал скверы, подбирал растения. Помню, как пора­зил многих в те скудные годы “мавританский газон”, который устро­ил он перед одним из домов на Рабочей улице (напротив индустриального тех­никума). В зеленой траве, как огоньки, вспыхивали маки, васильки, ноготки, рогатый левкой. Всё это благоухало, особенно по вечерам.

А на маленьких окошках дома на Советской почти круглый год вызре­вали особые, домашние помидоры: мелкие, но собранные в крупные кра­сивые грозди, и очень сладкие. Для нас, детей, когда мы приходили в гости, это было желанным угощением. Летом, в саду, лакомились крыжовником с двух огромных кустов, чёрной сморо­диной и ещё - терном. Большое дерево было усыпано обливным дождем сизо­фиолетовых терпких ягод. Поспевая, они становились очень вкусными, а “деды” щедро раздаривали урожай. И сейчас помню корзины крыжовника “с Советской”: один куст давал желтые сладкие ягоды (Английский желтый - называл его “дядя Петя”), другой - крупные матово-зеленые.

Цвели в саду бадан и одичавшие уже нарциссы, аквилегия (водосбор), лилия “царские кудри”, гесперис (ночная фиалка). И очень много мыльнянки (сапонария по-научному) - это не­прихотливый цветок с приятным запахом, им были заполонены многие подольские сады и палисадники тех времен, но кое-где они попадаются в заброшенных садах до сих пор. А вот “золотых шаров” почему-то в саду не было, хотя повсюду их росло мно­жество.

Весна всегда начиналась в саду с синеньких пролесок-сцилл. Они пробивались даже на улице перед домом среди булыжни­ков. Их называли попросту подснежниками, но Пётр Алексеевич мне объяснил (как самой любознательной из внучат), что под­снежниками называют все ранние весенние цветы, а наши первоцветы - сциллы, или пролески. Странно, но почему-то мне было легко запоминать эти названия. Я знала ещё до школы, что причудливые растения, стоявшие в “зале” на Советской - мон­стеры, или филодендроны, и что перед дождем они “плачут”, роняют с листьев капельки. Что розовые закрученные “царские кудри” - лилия мартагон. Но самой привлекательной в саду все-таки была сирень: белая простая и голубая махровая. Её кусты весной благоухали и светились, как два прекрасных облака. И цвела там ещё роза - французская, как называли её “деды”. Я думала, что это просто так говорится, для пущей важности, однако совсем недавно в новейшем глянцевом журнале нашла точь-в-точь такой цветок и название - “старинная французская парковая роза”. Как жаль, что нигде теперь не отыщешь ни од­ного росточка той нашей замечательной розы... Ничего не уце­лело на месте нашего старого сада...

Чтобы закончить рассказ о Петре Алексеевиче, скажу ещё, что он был неплохим фотографом (занимался даже стереофо­тографией), что у него был огромный аквариум (в моё время он, правда, стоял без воды и без рыб, но был наполнен стары­ми снимками, какими-то безделушками, веерами, раковинами и проч.).

Николай Алексеевич, в отличие от своего сухонького, не­высокого брата Петра, был человеком крупным, с густой белой бородой, неторопливым, философского склада. Он был в пору моего детства слепым - глаза застлала предательская катаркта. Это не мешало ему хорошо ориентироваться в пределах своей улицы, он даже за водой на колонку ходил самостоятельно, но любил, если кто-то сопровождал его: “чтобы побеседовать”. Слышала, что он по профессии юрист и что занимал некогда должность в городском управлении.

Борис Алексеевич жил в Москве, я его видела в жизни раза два. По-моему, его семья была с “художественным уклоном”. Зато “дядя Володя” - младший из братьев - был человек извес­тный, генерал Советской Армии. Материалы о нём должны быть в Подольском краеведческом музее.

Семья Алексея Алексеевича жила во флигеле над садом. Ин­тересно, что многие представители этой ветви связали свою жизнь с Подольским механическим заводом. Многие помнят Алексея Алексеевича (второго), долгие годы бывшего началь­ником ОТК завода.

И наконец, мой родной дедушка - Василий Алексеевич Мол­чанов. Он растил меня до двух с половиной лет, до того самого дня, когда под Новый, 1941-й год, пришел с работы, прилег отдохнуть, задремал - и не проснулся. Он работал много лет в городском банке, считался там очень знающим специалистом, пользовался всеобщим уважением на работе и в городе. Право построить кооперативную квартиру в одном из первых четырех­этажных кирпичных домов города получил именно как один из уважаемых подольчан. Странно, но помню его “заснувшим”, лежащим на носилках в нашей комнате перед тем, как его на­всегда унесли из дому: спокойное лицо с огромным белым лбом, мягкая седая борода, сложенные на груди руки.

Дедушка заложил во мне, как говорится, все основы. Уди­вительно, но даже любовь и вкус к слову: он, как вспоминала мама, учил меня говорить “чисто и правильно”, без младенчес­кого сюсюканья, и очень гордился, что его первая внучка “на лету” подхватывает и перенимает слова, построение фраз, пер­вые понятия о мире. От деда, а может быть, через него и от прадеда, шло в нашей семье активное неприятие бранного, не­пристойного слова, не говоря уже о “питейных пристрастиях”.

Его пронесла через всю жизнь мама, Вера Васильевна, и я тоже не могу от этого отречься. Но религиозным человеком дедушка не был. “Почему я должен жить достойно? Потому что иначе Бог накажет? Да нет, такова моя нравственная потребность - и только поэтому,” - эти его слова не раз повторяла в жизни мама. Ещё сумел передать мне дед трепетное отношение ко всему живому. Сорвать без необходимости зеленую веточку, листочек, обидеть слабое живое существо - дурной поступок. Не помню, как он это мне говорил, но в сознании закрепилось прочно.

А с прадедом меня разделило несколько десятилетий - от его смерти до моего рождения. Рассказывали, что он был чело­веком строгого нрава, своих мальчишек воспитывал “без баловства”, дал всем образование, не стремился к роскоши, но ценил возможность жить в достатке и не чуждался новшеств: в его доме на Дворянской (для меня - на Советской) было даже паровое отопление со старинным котлом в подвале. При нали­чии топлива здесь можно было обитать в тепле и скромном уюте.

... В 70-е годы почти все обитатели дома умерли, их наслед­ники получили жилье, но дом ещё стоял. Я училась в Москве, во втором своем институте, и по беспечности думала, что все навечно останется как есть, что в любое время смогу навещать дедовский дом. Его не стало в одночасье. Не стало даже земли, где он стоял, где был наш старый сад. Вместо них - глубокий провал...

И какой теперь смысл сетовать, предъявлять какие-то пре­тензии? Обидно лишь, что один из живописнейших уголков города, так тесно связанный с его историей, оказался забро­шенным, превращенным во вредоносную свалку. Я слышала, что планировали на месте нашего родового гнезда строить дом “для богатых”, с подземными гаражами и прочими чудесами цивилизации. Но вспомним, сколько трудов стоило укрепить многоэтажные дома на той же Советской улице, как маялись строители с коварными подольскими карстами! “Как, Алексей Иваныч? Пойдет здесь такая стройка?” - мысленно посоветовалась я с прадедом. И донеслось до меня через толщу десятилетий его глухое: “Нет!” И звонче, яснее: “Пусть будет зеленый сад на радость всем людям!”

А ведь была в своё время (и даже начала было осуществ­ляться) задумка - устроить в этом квадрате (Ревпроспект - проспект Ленина - улица Карла Маркса - Советская) городс­кой сад с аллеями, с дорожками и ступеньками из “подольского мрамора”, с уютными уголками и скамейками, может быть, с водоёмами и фонтанами (когда решался вопрос об установке в нашем городе памятника Пушкину, я даже попробовала пред­ложить для него это место). А что, неплохо! Судя по тому, как буйно всё растет, здесь удачный микроклимат. Особенно, если населить этот сад традиционными подольскими цветами, кустарниками, деревьями. Тогда это будет настоящий заповедник, уникальный живой памятник подольской природы, садоводчес­кой культуры наших предков...

© Автор: Инна Молчанова.
«Подольский альманах» №5, 2001 г.