СТАЧКА.
День 15 июня 1913 года стал по-своему знаменательным: рабочим никелировочного цеха Подольского завода швейных машин было объявлено о снижении расценок от 8 до 15%. Последних такой поворот дел, естественно, не устраивал, 162 человека дружно отказались приступить к работе. Но руководство на своем стояло твердо. Солидарность трудящихся «Зингера» обернулась 42-дневной забастовкой. Был избран стачечный комитет с руководящей «тройкой» большевиков: И. Голубевым, Н. Чижовым и Н. Андреевым, выдвинуты требования: восьмичасовой рабочий день, прежние расценки, не увольнять участников забастовки, принять уволенных ранее за участие в первомайской демонстрации, обеспечить вежливое обращение администрации с рабочими, уволить мастера никелировочного цеха Михайлова и т.д. Но им так и не суждено было воплотиться в жизнь: завод закрыли на неопределенное время, рабочим предложили получить расчет.
«Правда»: «...Настроение бастующих хорошее, и нигде не видно пьяных».
Большевистская газета «Правда» в те дни была насыщена информацией. В корреспонденции от 30 июня читаем: «Забастовка продолжается, настроение бастующих хорошее, и нигде не видно пьяных. Портерные и трактиры пустуют; зато парк и поля оживлены.
Администрация подготовила несколько ренегатов, чтобы они сорвали забастовку, но неудачно. Фамилии их: Клоков – из сборочного цеха, Янко – фрезеровочного цеха, Животов – обработки валов, Жарков – из литейного. Эти люди созвали остальных и сказали, что администрация завода желает идти на переговоры. Когда рабочие пришли в контору, им сказали, что их не звали, но всё-таки предлагают взять всем расчёт.
Делегаты Клоков, Янко, Животов, Жарков и Рожков по выходе из конторы стали уговаривать малосознательных рабочих взять расчёт, но рабочие решили расчёта не брать. Администрация распускает слухи, что завод закроется. Рабочие не верят. Сборку машин администрация хочет отослать в Варшаву. Но рабочие надеются на солидарность товарищей, потому что на места и на работу наложен байкот».
Во вторник 2 июля было опубликовано воззвание рабочих «Зингера»:
«К товарищам рабочим Шотландии. Кильбое, зав. «Зингер».
Общность интересов пролетариата всех стран дает нам право обратиться к вам за поддержкой.
Мы, русские рабочие завода «Зингер», хотим добиться прав таких же, какие у вас. Наши заказы поступают к вам.
Нам объявлен расчёт. Недостаток товара в магазинах принесет Ко Зингер убытки, но при поддержке рабочих мы заставим фирму согласиться на наши условия. Другие газеты, особенно заграничные, просим перепечатать».
Сообщение в номере от 3 июля оказалось последним – «Правду» закрыли. Но 13 июля она возродилась уже под другим названием, «Рабочая правда», и продолжала информировать о ситуации на «Зингере» вплоть до 30 июля, когда вынуждена была констатировать, что стачка закончилась неудачей - «...вследствие малосознательности, неорганизованности и малоопытности рабочих». Хотя, наверное, прежде всего людям нужно было есть и кормить семьи. Многие уже на 10-12-й день потянулись назад, в деревню.
Вальтер Диксон: избранные места из переписки.
Письменных свидетельств о событиях «жаркого лета 1913-го» имеем мы немало. Авторов можно понять – каждый видел и оценивал события со своих позиций. По-своему видел их и директор завода Вальтер Диксон. 3 августа 1913 года он подписал последний, окончательный вариант своего доклада, который через дипломатическую почту был доставлен в Нью-Йорк:
«Как мы говорили Вам во время Вашего пребывания здесь, мы намеревались пустить в ход новые расценки для поштучной работы в никелировочном отделении, так как с введением усовершенствованных методов и облегчений в работе рабочие отставали в производительности, не давали нам количества продуктов в соответствии с получаемой платой.
Новые таблицы были тщательно подготовлены и затем переданы согласно требованию закона фабричному инспектору для утверждения. Он нашел все в порядке и утвердил их без возражений. Из числа 192 рабочих (в отделении 162 мужчины и 30 женщин) не произошло никакой перемены в размере платы у женщин, а также и у 60-70 человек мужчин, так как эта часть рабочих давала нам количество продуктов в соответствии с получаемой ими платой. Уровень же платы остальных был понижен, но таким образом, чтобы не было оснований опасаться, чтобы люди забастовали.
Согласно фабричному закону новая фабричная расценка поштучной работы могла войти в силу только через две недели после того, как она была вывешена в отделении. В данном случае новая расценка была вывешена в субботу 15/28 июня с тем, чтобы войти в силу 1/14 июля. На следующий день люди, по-видимому, устроили митинг...
Прошел полдень, а они не принимались за работу, и в конце концов, по обыкновению, разошлись с фабрики на обед. Когда снова раздался гудок в 1 час 30 минут, все вернулись на свои места, но всё-таки отказались приступить к работе... Приблизительно через полчаса я пришел в отделение и нашел всех рабочих собравшимися вместе, за исключением женщин, во главе их четырех человек, которые были, по-видимому, коноводами. Они четверо один за другим заявили, что намерены приступить к работе только в том случае, если будут восстановлены старые расценки. Я сказал, что об этом не может быть и речи и что если они не хотят работать, то должны оставить помещение фабрики. Коноводы тогда заявили, что в таком случае они требуют расчёта, на что я ответил, что к этому не встречается никаких препятствий...
В тот же вечер со всех отделений, как я того и ожидал, и на следующее утро большинство рабочих всех отделений, вместо того, чтобы приступить к работе, собрались во дворе. Значительное число, впрочем, начали работу, но скоро прекратили ее благодаря угрозам смутьянов, которые обошли всю фабрику, снимая всех, кого они находили за работой... Я вышел во двор и нашел от 70 до 100 человек, поджидавших меня, а позади, в шагах пятидесяти, всех остальных рабочих. Группа, поджидавшая меня, заявила, что они были делегатами от всех отделений, и вручили мне список требований, в случае принятия которых, по их словам, работа немедленно начнется во всех отделениях фабрики... Посмотрев список, я сказал людям, что мы не находим никакой возможности удовлетворить такие смешные требования, но заметил, что относительно требований №№ 15 и 16 мы всегда следовали практике согласно требованию закона, уплачивали за исполненную работу даже в той части, которая потом была забракована вследствие изъяна в материале, и что если по какой-либо причине люди были отосланы домой в рабочее время из-за недостатка работы для них, они получают полную поденную плату. Принимая во внимание характер требований, было совершенно очевидно, что инцидент в никелировочном вовсе не был причиной стачки, и вся история затеяна задолго до этого, и что если бы не последовали изменения расценков в никелировочном отделении, смутьяны нашли бы какой-либо другой повод для объявления стачки..
На следующий день, в пятницу 21 июня (4 июля) – четвертый день стачки – толпа приблизительно в 2000 рабочих собралась в 9 часов утра на фабрике, заявляя, что люди не могли пока согласиться насчет того, какую линию им держать, и что окончательный ответ они дадут в понедельник. Им было сказано, что никакого вопроса не может быть насчёт принятия нами какого бы то ни было ответа с их стороны в понедельник и что, если они не приступят к работе немедленно, то фабрика будет закрыта на неопределенное время... Потолкавшись на месте с четверть часа, толпа рассеялась. Тогда мы вывесили на воротах объявление, что на основании такого-то пункта, такого-то параграфа фабричных законов, если рабочие не принимаются на работу в течение больше, чем трех дней, то они рассчитываются и фабрика закрывается на неопределенное время. На следующий день, в субботу, я отправился в Москву, где имел беседу с губернатором, в которой подробно объяснил ему положение и просил, пока фабрика будет закрыта, представить в наше распоряжение достаточную полицейскую охрану, чтобы предупредить возможные акты насилия и произвести успокаивающее впечатление на горячие головы. Он немедленно отдал соответствующий приказ, и с тех пор до настоящего времени мы имеем на фабрике отряд из десяти полицейских, вооруженных винтовками.
В воскресенье 23 июня (6 июля) я уехал из Подольска...
Первые признаки успокоения умов обнаружились в понедельник 1/14 июля, когда двое из наших старых литейщиков пришли к Соловьеву и вручили ему просьбу, адресованную на моё имя, от всех литейщиков, в которой говорилось об открытии литейной мастерской. Они признавали, что, объявив стачку, они совершили ошибку, и просили прощения...
Я... прибыл в Подольск в субботу вечером 13/26 июля. Так как казалось совершенно очевидным, что стачечный комитет потерял своё влияние на рабочих, мы решили вывесить объявление в понедельник 15/28 июля в том смысле, что мы собираемся набирать в литейный рабочих. Общее число рабочих в литейном, включая новую смену... ко времени стачки было 489. Через два часа после того, как объявление было вывешено, явилось 172 человека...»
В пятницу 19 июля (1 августа по новому стилю) мы снова вызвали рабочих...
Интересный случай произошёл с никелировочным отделением. Около ворот собралась толпа с четырьмя смутьянами впереди. В течение первого часа было заполнено только 14 заявлений. Тогда мы заметили, что эта группа из 4 лиц угрожала людям, стоявшим за ней, всякого рода ужасами, если только они осмелятся просить работы, и потому мы обратились к полиции с просьбой прогнать их, что и было исполнено..
Между тем как дело идет, по-видимому, недурно, всё-таки мы не должны думать, что уже окончательно выбрались из создавшегося положения, ибо ненадежные элементы из числа наших рабочих, ловко обрабатываемые профессиональными агитаторами из полуполитических рабочих организаций, делают все от них зависящее, чтобы поддержать беспорядки..
Они (большевики) выпускают страстные воззвания, отпечатанные на гектографе, призывающие рабочих не верить Ко Зингера, которая, мол, хочет только заманить их в ловушку и поставить на работу просто, чтобы обманывать и эксплуатировать их...
Две из так называемых «рабочих газет», выпущенных в Петербурге, немедленно вслед за провозглашением стачки начали кампанию злостной клеветы против нашей фирмы вообще и меня в частности. Но через несколько дней обе газеты были запрещены, хотя нет никакого сомнения, что они немедленно возобновят свой выпуск под другим названием и будут продолжать то же, пока их не закроют. Тогда их место займут другие. И так без конца...»
Непогашенный кредит.
Строительство домов в кредит работающим завода оформлялось обычно письмом директора торговому дому братьев Кононыкиных с просьбой отпустить такому-то следующие строительные материалы, стоимость которых завод обязуется оплатить, если застройщик окажется неаккуратным в регулярном погашении долга в течение нескольких лет небольшими суммами.
Во время забастовки, не получая заработной платы, должники-застройщики прекратили выплату своей задолженности торговому дому. Тогда последний предъявил заводу счёт на сумму 28500 рублей, которые и были немедленно выплачены. Когда все закончилось и завод вновь стал работать, должники понесли свои рубли торговому дому, который уже не имел права их принимать. Старший из братьев Кононыкиных, встретив Диксона, спросил: «Как быть?» На что тот ответил: «Пусть это останется на их совести...»
Этот рассказ М. В. Киржаков записал со слов Федора Кузьмича Домарева, многие годы заведовавшего топливным отделом Подольского горисполкома, а в то время служившего приказчиком у Кононыкиных и бывшего непосредственным участником событий. По приказанию хозяина, одевшись в праздничный пиджак, на лошади, в экипаже с кучером, он отправился вручать счет директору Диксону. А до завода было всего 400 метров!
Подготовила Людмила Толстухина.
«Подольский рабочий» (№88/19.08.2010 г.)