День примирения

Ирина Малиновская

Турбаза «Цейский приют» стояла у самой дороги в ущелье уже пятый год — деревянный домик на шесть комнат, летняя кухня во дворе и вид на ледник, ради которого, собственно, гости и приезжали. Михал открыл здесь калитку около семи утра, вынес на крыльцо ящик с постельным бельём для стирки и, не глядя в сторону соседнего флигеля, принялся развешивать простыни на верёвке.

Заур появился получасом позже с той же стороны, что и всегда, — от главного корпуса, где принимал гостей на завтрак. Раньше в этот час они обычно уже успевали перекинуться парой слов о планах на день, а то и выпить вместе кофе на общей веранде. Теперь Заур молча прошёл мимо, к своей половине двора, будто Михала здесь не было вовсе.

Турбазу они открывали вдвоём пять лет назад — тогда ещё не задумываясь ни о какой смете расходов, просто мечтая о деле, которое позволило бы им остаться жить в родном ущелье, а не уезжать в город, как многие сверстники. Первые годы всё делили пополам без единого спора — гостей, работу, прибыль. А потом турбаза начала расти, гостей прибавилось, и вместе с этим прибавилось поводов для разногласий.

Ссора случилась несколько месяцев назад, Заур настаивал на новом графике смен, Михал считал его несправедливым, слово за слово вышло куда громче, чем оба ожидали, и с тех пор оба предпочитали держаться каждый на своей половине двора, общаясь только по необходимости, короткими фразами через администратора, если что-то требовалось обсудить по делу турбазы.

За завтраком Михал разогревал себе чай в одиночестве, поглядывая через окно, как Заур разговаривает с прибывшими накануне туристами, показывая им маршрут к леднику. Раньше подобные утренние разговоры вели вдвоём, перебивая друг друга шутками, а теперь каждый справлялся сам, будто турбаза давно превратилась в две отдельные, случайно соседствующие лавки.

За окном виднелись горы, а завтра, как напоминал висевший на стене календарь с обведённой красным датой, наступал праздник Реком — тот самый день, когда всё ущелье поднималось к святилищу с пирогами и молитвами, и который в этом году впервые за долгие годы обещал застать Михала и Заура порознь.

Вечером того же дня мать Михала, Земфира, зашла к своей давней подруге Асе — матери Заура — под предлогом одолжить дрожжи для завтрашней выпечки, хотя дрожжи у неё дома были в достатке.

— Как твой-то, собирается уже? — спросила Земфира, устраиваясь за столом на кухне.

— Собирается, — вздохнула Ася, разливая чай. — Сказал, выйдет пораньше, часов в шесть, чтобы к мосту раньше твоего добраться. Не хочет с Михалом на тропе встретиться.

— Мой то же самое говорит, — Земфира покачала головой. — Только он в семь собрался, специально чтобы позже вашего пройти.

Обе женщины переглянулись, и что-то в этом взгляде промелькнуло понимающее, почти заговорщицкое.

— Тридцать лет дружат, — сказала Ася тихо, — а теперь друг от друга по расписанию бегают, как чужие.

— Может, помочь им немного? — предложила Земфира осторожно, размешивая сахар в чашке. — Только аккуратно, чтобы не заподозрили.

Ася задумалась на мгновение, а потом хитро прищурилась.

— А если я своего с утра попрошу сначала во двор дров наколоть, для очага на празднике? — сказала она. — Задержится минут на двадцать точно, не откажет матери.

— А я своему скажу, что забыла пирог доложить в свёрток, пусть подождёт, пока я допеку, — подхватила Земфира. — Тоже задержится.

Женщины рассмеялись, довольные собственной изобретательностью, хотя обе понимали, что затея рискованная — если сыновья узнают о подстроенной встрече, обид может прибавиться, а не убавиться.

Наутро всё сложилось именно так, как задумали матери. Заур, наколов дрова по просьбе Аси, вышел из дома на двадцать минут позже запланированного, торопясь наверстать время. Михал, дождавшись, пока Земфира допечёт и завернёт пирог, выступил тоже позже обычного, недовольно поглядывая на часы.

У моста через Цейдон, там, где тропа к святилищу сужалась между камнями, оба показались одновременно с разных сторон дороги — Михал со стороны посёлка, Заур со стороны турбазы, — и, увидев друг друга, оба застыли на месте, будто наткнулись на невидимую преграду.

— Ты чего тут, — вырвалось у Михала первым, без особой теплоты в голосе. — Я думал, ты раньше пройдёшь.

— А я думал, ты, — буркнул Заур, крепче сжимая в руках свёрток с пирогом, испечённым его матерью.

Оба замолчали, разглядывая друг друга через мост, и в этой неловкой тишине было слышно только, как шумит внизу быстрая вода Цейдона.

Молчание затянулось настолько, что стало неприличным даже для двух поссорившихся людей. Первым не выдержал Заур — кивнул в сторону тропы, ведущей дальше вдоль реки.

— Идти-то всё равно одной дорогой, — сказал он сухо. — Не через лес же мне обходить.

Михал промолчал, но сдвинулся с места, и оба зашагали рядом, держа между собой расстояние в пару шагов, будто невидимая граница всё ещё разделяла турбазу пополам даже здесь, на горной тропе.

Некоторое время шли молча, слушая только шум реки да редкие переклички птиц в кустах. У очередного поворота тропы навстречу им попалась группа парней с рюкзаками — судя по всему, призывники, спускавшиеся от святилища.

— Гляди, Артур пошёл, — сказал Заур, узнав знакомое лицо среди призывников и их родни. — Помнишь, мы его сюда провожали три года назад?

Михал невольно улыбнулся, вспоминая тот день.

— Помню, — сказал он. — Мы тогда всю дорогу шутили, что, если он в армии похудеет, мы его откормим, когда вернется.

— Он и похудел, кстати, — хмыкнул Заур. — Только уже не смеялись, когда встретились. Даже поговорить толком не успели, у него дела, у меня дела.

— У нас с тобой тоже так теперь, — вырвалось у Михала прежде, чем он успел сдержаться.

Заур покосился на него, но не стал спорить.

— Скучаю иногда, если честно, — сказал он тихо, глядя себе под ноги. — По тем временам, когда мы с тобой дружили.

Михал остановился на мгновение, удивлённый этим неожиданным признанием.

— Я тоже, — признался он наконец. — Только гордость мешает первым сказать.

Заур усмехнулся невесело.

— У обоих, видно, гордость одинаковая, — сказал он. — Оттого и живем третий месяц молча, будто чужие.

Они снова замолчали, но теперь тишина между ними была другой — не колючей, а скорее задумчивой, будто оба взвешивали, стоит ли продолжать этот разговор дальше, пока тропа неспешно поднималась вверх, к поляне, где уже виднелись очертания старого сруба святилища среди сосен.

Поляна открылась перед ними неожиданно — сруб святилища, потемневший от времени, стоял в окружении сосен, а вокруг уже собирались люди с пирогами и кувшинами, готовясь к полуденной молитве. У самого входа в мужскую часть святилища несколько человек снимали обувь, как того требовал обычай.

Михал и Заур остановились у края поляны, каждый со своим свёртком в руках, и на мгновение замерли, глядя на длинный стол, где уже лежали пироги от других семей — по три штуки от каждой, аккуратно уложенные стопками, каждая со своей историей и просьбой, вложенной в тесто.

— Ну что, — сказал Заур, не глядя на друга, — так и положим порознь, каждый на свой край стола?

Михал долго молчал, разглядывая стол, потом перевёл взгляд на Заура.

— Помнишь, отец мой рассказывал про братание, — сказал он вдруг. — Как воины перед походом ломали стрелы и оставляли здесь, чтобы идти дальше как один.

— Помню, — Заур нахмурился, не понимая, к чему клонит друг.

Михал наклонился, поднял с земли два сухих прутика, обломанных ветром, и один протянул Зауру.

— Стрел у нас нет, — сказал он с неловкой полуулыбкой, — да и не воевать мы идём. Но послушай.

Заур взял прутик, не сводя глаз с друга.

— Три месяца я гордился тем, что прав в том споре про смены, — сказал Михал, впервые за долгое время произнося это вслух. — А сейчас стою здесь и понимаю, что был не прав вовсе не в графике. А в том, что позволил гордости встать между нами дольше, чем стоило.

Заур сжал прутик в кулаке, и на его лице что-то дрогнуло.

— Я тоже виноват, — сказал он тихо. — Мог бы прийти первым, поговорить, а не молчать три месяца из принципа.

Оба одновременно подошли к столу и положили пироги рядом друг с другом, впритык, так что края почти соприкасались, — не два отдельных подношения, а одно общее место на общем столе.

Старейшина, стоявший неподалёку и готовившийся начать молитву, заметил эту сцену и едва заметно кивнул, будто увидел нечто более важное, чем просто двух опоздавших мужчин.

Ровно в полдень трое старейшин выстроились перед святилищем, и один из них, самый старший, начал читать молитву — размеренно, негромко, так что слова растворялись в шуме сосен и далёком гуле реки внизу. Михал и Заур стояли рядом, плечом к плечу, впервые за три месяца не отделённые друг от друга невидимой стеной.

Когда молитва закончилась, все собравшиеся произнесли хором короткое «Аммен», и голос Заура прозвучал рядом с голосом Михала так же слаженно, как когда-то, много лет назад, когда они оба были ещё мальчишками и приходили сюда с отцами.

— Слушай, — сказал Заур, когда толпа начала расходиться от стола к кострам, — насчёт графика смен. Может, обсудим ещё раз, спокойно?

— Может, — кивнул Михал. — Только в этот раз давай сразу вместе решать, а не каждый по отдельности придумывать, как лучше.

Заур усмехнулся, впервые за долгое время легко, без прежней настороженности.

— Договорились, — сказал он, протягивая руку.

Михал пожал её крепко, и оба, не сговариваясь, задержались чуть дольше обычного рукопожатия — будто скрепляя не только разговор о турбазе, но и что-то куда более важное.

Вечером того же дня, спускаясь обратно к посёлку, они уже болтали без умолку, как в старые времена, — вспоминали общих знакомых, строили планы на следующий туристический сезон, смеялись над чем-то, понятным только им двоим.

У моста через Цейдон их поджидали Земфира и Ася, будто бы случайно оказавшиеся здесь по пути с прогулки. Увидев сыновей, идущих рядом и оживлённо разговаривающих, обе женщины переглянулись — и в этом коротком взгляде было столько понимания и тихой радости, что ни одна не стала спрашивать вслух, помирились ли мальчики.

— Дрожжи-то мне вернёшь? — спросила Земфира у подруги совершенно серьёзным тоном, будто речь и правда шла только о дрожжах.

— Как не вернуть, — ответила Ася с трудом сдерживая улыбку. — Долг платежом красен.

Михал и Заур, не расслышав толком этого обмена репликами, прошли мимо матерей к турбазе, уже обсуждая, кто в этом году возьмёт на себя утренние группы, а кто вечерние, — впервые за долгое время не как соперники, делящие спорное имущество, а как друзья, снова строящие общее дело.