Пока-привет БФУ

Варвара Зефирова

Артем поступил в БФУ, можно сказать, случайно. Не было ни слез радости, ни трясущихся при заполнении документов рук, ни желания фотографироваться у входа с зачеткой. Да просто баллов хватило, мама поставила перед ним тарелку супа: «Хороший вуз, рядом с домом». Артем кивнул, но мысленно уже водил курсором по сайтам петербургских университетов. Он представлял Невский проспект, исторический корпус вуза, самостоятельную взрослую жизнь. Калининград в эту картинку не помещался — стоял сбоку, как чемодан в узком коридоре.

Город был слишком знакомым. Одни и те же остановки с облупившимися краями объявлений, ветер с залива, мокрая плитка, на которой кроссовки оставляли темные следы, маршрутки, хлопающие дверями и сердившиеся на пассажиров. Университет вписался в этот ландшафт: пары, зачеты, горклый кофе, разговоры в коридорах, дорога до корпуса и обратно (и снова туда и обратно), вечерняя усталость, осевшая на плечах, как сырое пальто.

Имя Канта на фасаде он почти не замечал. Оно мелькало на табличках, в названиях аудиторий, в речах преподавателей, на туристических указателях. Кант, Кенигсберг, Альбертина — слова звучали тяжело и гладко, как латунные ручки на двери в деканат, открывать которые не хотелось.

По вечерам Артем открывал сайт петербургского университета. Вкладка висела в браузере с зимы, Артему даже казалось, что и светится она ярче остальных вкладок. В заметках уже лежал список справок, в календаре стоял дедлайн. Нужно было только дотянуть до момента, когда можно будет нажать кнопку и выйти из этой версии жизни.

Весной 2024 года город начал готовиться к 300-летию Иммануила Канта. Афиши появились на остановках, в университетских чатах посыпались объявления о лекциях, гостях, волонтерах, открытых встречах. В корпусах все чаще произносили «Кантиана», «юбилейная программа», «научные проекты», «международные участники». Эти слова летали по коридорам, стучались в двери аудиторий, цеплялись за разговоры в очереди за кофе.

Артем пропускал их мимо себя. Пока остальные обсуждали гостей и события, он машинально листал телефон и считал минуты до конца пары. Для него вся эта подготовка пахла не праздником, а бейджами на шнурках, стопками буклетов и дежурными улыбками у входа.

— Пойдешь волонтером? — спросила однажды Марина Сергеевна после пары.

Артем застегнул рюкзак слишком резко, молния хрустнула.

— Честно? Не хочу.

— Тогда тем более иди, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Это как?

Марина Сергеевна поправила очки, собрала листы в папку и только потом ответила:

— Иногда место надо показать чужому человеку, чтобы самому перестать ходить по нему вслепую.

Артем усмехнулся, но ответ застрял где-то в горле. Он перекинул рюкзак на одно плечо и вышел в коридор. Фраза Марины Сергеевны пошла за ним следом — не громко, но настойчиво, как каблуки по пустому холлу.

Так вечером после пар он оказался у нового корпуса «Кантианы». День был серый, ветреный, совсем калининградский. С Преголи тянуло сыростью, воздух пах мокрым камнем и весенней землей. Стеклянные стены корпуса ловили низкое небо, прохожих, редкие машины, огни внутри здания.

Артем занял место у входа, повесил бейдж, расправил худи и начал встречать гостей. Он повторял заученный текст: федеральный университет, крупнейший вуз региона, образовательные программы, новые лаборатории, исследования в области искусственного интеллекта, нейротехнологий, биомедицина.

К обеду от этих монологов у него пересохло во рту. Он наливал себе воду из кулера, а пластиковый стакан хрустел в пальцах так громко, будто решил его окончательно добить.

А потом случилось то, чего он весь день пытался избежать. Один из гостей, высокий мужчина с папкой и значком участника, остановился перед ним и спросил:

— А чем именно БФУ связан с традицией Альбертины?

Артем открыл рот. Потом закрыл. Большой палец сам начал тереть край бейджа. В голове лежали отдельные слова: Кант, Кенигсбергский университет, преемственность, научная школа. Но между ними не находилось мостов. Он выдавил несколько ровных, но пустых фраз.

Гость вежливо кивнул. Не перебил, не поправил. Только брови на секунду сошлись ближе к переносице, и этого хватило.

Через минуту к ним подошел преподаватель и спокойно объяснил то, что должен был сказать Артем: про Альбертину, про Канта, про городскую память, которая меняет форму, но не исчезает. Артем стоял рядом, сжимал стаканчик и слышал, как пластик тихо трещит в ладони. Щеки горели так, будто кто-то поднес к лицу лампу.

После очередной экскурсии к нему подошел пожилой мужчина в темном пальто. Он держался чуть в стороне от группы, не спешил доставать телефон, не фотографировал фасад. Просто стоял и медленно водил пальцем по трости, будто отсчитывал про себя шаги.

— Молодой человек, вы не подскажете, как пройти к собору? — спросил он.

— К Кафедральному? — Артем поправил бейдж. — Я могу проводить. Мне все равно туда в сторону.

Они пошли к острову Канта. Мужчина двигался неторопливо: у старых домов замедлял шаг, у мостов останавливался, у воды слегка наклонял голову. Он не скользил по городу взглядом, как турист по карте, а будто прикладывал каждую улицу к старой фотографии и проверял, совпадают ли края.

— Вы здесь учитесь? — спросил он.

— Да.

— Хорошее место.

Артем фыркнул:

— Обычный университет.

Мужчина не стал спорить. Только остановился у перил, положил ладонь на холодный металл и некоторое время слушал, как под мостом шуршит вода.

— Обычные места не держат столько памяти, — сказал он наконец.

Артем молча переступил с ноги на ногу. Хотел пожать плечами, но плечи почему-то не поднялись.

У Кафедрального собора было людно. Туристы роились у экскурсоводов, экскурсоводы рассказывали про Кенигсбергский университет — Альбертину, где философ преподавал много лет. Где-то смеялись школьники, кто-то спорил о маршруте, кто-то стоял у стены собора с наизадумчивейшим выражением. Брусчатка отдавала в подошвы холодом. Ветер перебирал ветви деревьев.

Мужчина достал из папки пожелтевший лист в прозрачном файле.

— Это копия семейной записи, связанной с университетом, — сказал он. — Дед хранил. Учился в Альбертине, но не окончил. Война помешала. А все равно до конца жизни называл ее своим университетом.

Артем взял файл двумя руками. Бумага внутри была неровная, с заломами, бледными чернилами, строками, которые будто проступали из воды. Никакого музейного блеска, никакой торжественной рамки. Просто лист, переживший больше, чем многие здания.

Он стоял с этим листом у собора и не мог сразу вернуть его обратно. Утреннее «обычный университет» вдруг стало тесным, как надетая после лета на первое сентября рубашка.

— Зачем вы привезли это сюда? — спросил он.

Мужчина прижал папку к груди.

— А куда еще? Если память не передавать, она так и остается пылиться в архиве.

Он помолчал, потом протянул Артему прозрачный файл.

— Мне сказали, что в университете собирают материалы к юбилейной программе. Вы не могли бы передать это кому-нибудь из организаторов? Я завтра уезжаю.

Артем не сразу взял лист. Рука зависла между ними. Бумага почти ничего не весила, но пальцы приняли ее осторожно, как чашку с кипятком.

— Да, конечно, — сказал он. — Передам.

На обратном пути они почти не разговаривали. Вечер опускался на город синим холодным светом. В окнах «Кантианы» уже горели лампы: кто-то спорил у доски, кто-то сидел с ноутбуком в холле, за стеклом лаборатории мелькали белые халаты. Раньше Артем прошел бы мимо, не сбавляя шага. Теперь остановился.

Мужчина тоже задержался рядом.

— Смотрите, — сказал он. — Не похоже на конец истории.

Артем долго стоял перед корпусом. Стекло отражало старый город, мокрый асфальт и его самого — с рюкзаком на одном плече, бейджем на груди и прозрачным файлом в руке. Новый корпус больше не выглядел отдельным инородным в ландшафте города зданием.

Через несколько дней Артем снова открыл сайт петербургского университета. Белый свет вкладки ослепил глаза. В этот момент телефон коротко завибрировал. На экране высветилось сообщение от Марины Сергеевны: «Артем, тот гость с семейной записью просил передать копию в университетский архив. Сможешь занести?»

Он набрал: «Я не занимаюсь такими вещами». Посмотрел на фразу. Большой палец завис над кнопкой отправки. Потом стер сообщение буква за буквой.

«Да, смогу», — написал он.

В архиве его встретили без торжественности. Просто взяли папку, уточнили имя, дату, происхождение записи. Попросили подождать. Артем сел на деревянный стул у стены. Стул тихо скрипнул. В коридоре пахло бумагой, пылью и чем-то сухим, похожим на старые книжные страницы после долгой зимы.

Он сидел с руками на коленях и не находил, куда деть взгляд: на шкафы, на дверную табличку, на собственные кроссовки.

Сотрудница архива вернулась с папкой.

— Хорошо, что вы принесли, — сказала она. — Такие вещи обычно пропадают незаметно. Просто однажды их перестают доставать.

Артем кивнул. Ответить сразу не получилось. Слов не нашлось.

Вечером он снова открыл вкладку с переводом. Палец лег на тачпад. За окном шумел дождь, где-то во дворе хлопнула дверь подъезда, по стеклу потянулись мокрые дорожки.

Он провел курсором по странице вниз, потом вверх. Закрыл вкладку.

Через неделю он сам нашел Марину Сергеевну после пары.

— А у нас есть студенческие научные проекты? — спросил он и сразу спрятал руки в карманы. — Мне заняться просто нечем.

Марина Сергеевна подняла глаза от журнала. Уголки губ приподнялись.

— Наконец-то.

Он начал с малого. Помогал на университетских событиях, ходил на встречи студенческого объединения, сидел на выступлениях преподавателей и исследователей. Разбирался в проектах БФУ в медицине, искусственном интеллекте, биотехнологиях. Иногда лекция рассыпалась перед ним на незнакомые термины, как горсть винтиков по столу. Иногда он возвращался в общагу, бросал рюкзак на пол и долго лежал, не включая свет. Иногда вкладка с Петербургом снова появлялась на экране.

Но университет уже не был для него чужим. Его места начали казаться старыми знакомыми: аудитории, лаборатории, разговоры после пар, студенты с горящими глазами и измятыми блокнотами. БФУ перестал быть серой остановкой между домом и переездом. Он стал перекрестком, где старые маршруты не заканчивались, а меняли направление.

Балтийский федеральный университет оказался в этой истории горизонтом событий. Через него одна линия потянулась к Альбертине, другая — к юбилею Канта, третья — к новому кампусу «Кантиана», четвертая — к его собственной жизни. Эти линии не сложились в красивую схему. Они стянулись узлом, который уже нельзя было развязать одним нажатием кнопки «Отправить заявление».

Он не стал идеальным студентом за один вечер. Такое бывает только на плакатах с мотивационными лозунгами. Он все еще опаздывал, спорил с преподавателями, откладывал задания, ворчал на погоду и иногда открывал карту Петербурга. Но теперь, глядя на чужие улицы на экране, он уже не отталкивал Калининград ногой, как пустую коробку.

Уехать можно было не из презрения. Остаться — не от безысходности.

Осенью Артема попросили помочь с адаптационной экскурсией для первокурсников. Он поморщился, сказал, что у него пары, дела и вообще он не экскурсовод. Марина Сергеевна только поправила очки.

— Конечно, не экскурсовод, — сказала она. — Просто умеешь громко говорить.

Первокурсники собрались у входа в «Кантиану». Кто-то фотографировал стеклянный фасад, кто-то жевал жвачку, кто-то уже жаловался на расписание. Один парень стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы худи. Он смотрел не на корпус, а себе под ноги и носком кроссовка гонял по плитке маленький камешек.

Артем сразу его заметил.

— Ну что, пойдем? — сказал он группе. — Сначала покажу корпус, потом дойдем до собора.

Парень хмыкнул:

— А зачем к собору? Мы же в университет пришли.

Артем уже набрал в грудь воздух для привычных слов: история, Кант, Альбертина, преемственность. Но остановился. Эти слова снова легли бы между ним и группой гладкой музейной табличкой.

Он убрал руки из карманов и сказал проще:

— Потому что иногда университет начинается не с аудитории.

Они пошли к острову Канта. Прохладный ветер дул в лица, стеклянные стены «Кантианы» отражали низкое небо, и город снова держал в одной ладони старое и новое. Артем шел впереди. Бейдж постукивал о молнию куртки. За спиной шуршали шаги первокурсников.

У собора он остановился у небольшой выставочной витрины. За стеклом лежала копия пожелтевшей семейной записи. Та самая: бледные чернила, заломы на бумаге, несколько строк о человеке, который когда-то учился в Альбертине и до конца жизни называл ее своим университетом.

Группа притихла. Даже парень с камешком подошел ближе и перестал жевать.

— Это правда кто-то просто привез сюда? — спросил он.

— Да, — ответил Артем. — И хорошо, что привез.

Он задержался у витрины. В стекле отражались его лицо, лица первокурсников, каменная стена собора и кусок серого неба. Все слои легли друг на друга — прошлое, настоящее, чужая семейная запись, его собственный голос.

На обратном пути парень догнал его.

— Слушайте, — сказал он немного неловко. — А у нас есть какие-нибудь проекты для первашей?

Артем улыбнулся. Когда-то похожий вопрос уже сорвался с его собственного языка.

— Есть, — сказал он. — Конечно есть.

Ветер с Преголи ударил в спину, подтолкнул их вперед. Стеклянная «Кантиана» впереди вспыхнула вечерними окнами. И Артем пошел туда не как человек, который задержался перед отъездом, а как тот, кому впервые доверили продолжить маршрут.