Важный путь

Александр Шуваев

Кроссовки лежали у двери третий день, и Заур каждое утро проходя мимо них не опускал глаза. Сегодня жена Ирина, не говоря ни слова, просто поставила их прямо посреди коридора, так что обойти было уже нельзя.

— Врач сказал — терренкур, — напомнила она, застёгивая на нём куртку, будто он был не взрослым мужиком пятидесяти двух лет, а ребёнком, собирающимся в школу. — Медленно, без нагрузки. В парке рядом с санаторием как раз для этого дорожки сделаны.

— Знаю я, что сказал врач, — буркнул Заур, но кроссовки всё же надел.

Три недели назад он лежал в реанимации, слушая писк монитора и не веря до конца, что это происходит именно с ним. Всю жизнь он гонял мяч по выходным с соседями во дворе, обходил парней вдвое моложе себя, и сердце его, казалось, было создано специально для рывков и обгонов. А теперь врач в больнице говорил медленно и раздельно, будто объясняя ребёнку: ходьба, только ходьба, никакой спешки, шаг за шагом.

Парк «Нартон» начинался прямо от проспекта Коста, и Заур, дойдя до входа, невольно замедлил шаг ещё до начала маршрута — по одной уже привычке тревожиться за каждый лишний вдох.

— Дойдёшь до конца — позвонишь, заберу на машине, — сказала Ирина, целуя его в щёку. — Не геройствуй.

— Можно подумать, я собираюсь, — фыркнул Заур, но что-то в её словах кольнуло сильнее, чем следовало.

Он вошёл в парк один, оглядывая аллею, уходящую вдаль между деревьями. Впереди, у поворота дорожки, темнел первый постамент — высеченная в металле фигура воина, замершего в развороте, будто готового к броску. Заур посмотрел на статую издалека, усмехнулся своей неуместной зависти к бронзовой силе, что ей самой уже ничего не стоило, и медленно, нехотя, двинулся вперёд.

К первой скульптуре Заур дошёл минут за десять, хотя раньше пробежал бы это расстояние за пару минут, не заметив усталости. Теперь же он остановился, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Батраз, — прочитал он табличку у постамента вслух, просто чтобы отвлечься от собственного дыхания.

Фигура воина застыла в резком развороте, с оружием наготове, — казалось, ещё мгновение, и бронза сорвётся с места. Заур смотрел на неё, опираясь рукой о край скамьи, и злость на самого себя поднималась откуда-то из глубины — три недели назад он бы обогнал эту статую по скорости, а теперь не мог отдышаться после десяти минут неспешной ходьбы.

— Не спешите так, — раздался рядом негромкий голос.

Заур обернулся. Пожилая женщина в рабочем фартуке поливала цветы у соседнего постамента, не глядя на него в упор, будто обращалась не столько к нему, сколько к самим цветам.

— Я и не спешу, — ответил он резче, чем хотел. — Просто с непривычки.

— Батраз тоже не сразу таким стал, — она кивнула на скульптуру, не прекращая полив. — По легенде, выковали его в кузнице из раскалённого металла, а после закалили в волчьем молоке, чтобы стал крепче любого оружия. Только закалка эта не за один день случилась.

Заур хмыкнул, не зная, что ответить, — разговор с незнакомой смотрительницей о нартских легендах казался ему сейчас неуместным развлечением, когда всё, чего он хотел, — просто дойти до конца дорожки и уехать домой.

— Дауджыта меня зовут, — представилась женщина, наконец обернувшись. — Я тут каждое утро хожу, цветы поливаю, за парком смотрю.

— Заур, — он кивнул коротко, всё ещё чувствуя одышку.

— Тяжело идёте, — заметила она без всякого сочувствия в голосе, просто как факт. — Давно начали?

— Первый день, — признался он нехотя. — После инфаркта. Врач велел ходить медленно.

Дауджыта кивнула, будто услышала это не впервые, и, не предложив ни помощи, ни сочувствия, просто пошла дальше вдоль дорожки к следующему постаменту, поливая цветы по пути, — так, будто приглашала его идти рядом, ничего при этом не требуя.

Заур постоял ещё немного у Батраза, борясь с желанием развернуться к выходу, но потом всё же побрёл следом за Дауджытой — то ли из упрямства, то ли просто чтобы не разворачиваться в одиночку с полпути.

— Дальше подъём небольшой, — предупредила она, не оборачиваясь. — Не бегите, само собой понесёт, если торопиться начнёте.

Заур раздражённо дёрнул плечом — можно подумать, он собирался бежать. Но через десяток шагов дыхание снова сбилось, и он замедлился сам, злясь на эту вынужденную медлительность больше, чем на подъём.

У следующей скульптуры — крепкого мужчины с луком, оглядывающего даль, будто выискивающего добычу среди деревьев, — Дауджыта снова остановилась поправить цветы у постамента.

— Афсати, — сказала она. — Покровитель охотников. Считалось, без его позволения ни зверя не подстрелишь, ни удачи не будет. Гордые охотники, что шли в лес без молитвы, домой возвращались пустыми, сколько бы силы ни было в руках.

— При чём тут сила, если удача решает, — проворчал Заур, вытирая испарину со лба.

— Вот и я о том же, — Дауджыта чуть улыбнулась, впервые за разговор. — Иногда сила не то, что нужно в первую очередь.

Заур смолчал, доставая телефон — рука сама потянулась набрать номер жены, вызвать машину прямо сейчас, не мучить себя дальше. Но экран засветился, и он замер, глядя на цифры, будто не решаясь нажать.

— Такси вызываете? — спросила Дауджыта буднично, не осуждая и не отговаривая.

— Может, и вызову, — буркнул Заур, убирая телефон обратно в карман, сам не зная почему.

Они пошли дальше, и у следующего постамента — тщедушной на вид фигуры с хитрым прищуром — Дауджыта снова заговорила, будто продолжая разговор сама с собой:

— Сырдон. Слабее всех нартов был, силой не брал никого. Зато умом всех обводил, когда другие кулаками махали без толку.

Заур невольно хмыкнул, разглядывая скульптуру, — что-то в этом хитром прищуре бронзового героя показалось ему сейчас на удивление знакомым, будто он смотрел не на статую, а на самого себя, только придумавшего наконец, как перехитрить собственную слабость, вместо того чтобы с ней бороться.

Дорожка после Сырдона пошла в гору круче прежнего, и Заур, не пройдя и половины подъёма, почувствовал, как сердце вдруг зачастило неровно, будто споткнулось на ровном месте. Ноги ослабели разом, в глазах на секунду потемнело, и он остановился, хватаясь рукой за ближайшее дерево.

— Плохо, — выдохнул он, оседая на край дорожки, чувствуя, как холодный пот выступает на спине под курткой. — Совсем плохо.

Дауджыта подошла быстро, без суеты, присела рядом на корточки, глядя ему в лицо внимательно, но без паники.

— Дышите ровно, — сказала она спокойно. — Не задерживайте воздух, не спешите.

— Звонить надо, — Заур трясущимися руками полез за телефоном. — Жене. Пусть забирает, я не дойду.

— Позвоните, если нужно, — согласилась она. — Только сядьте сперва, не стойте.

Он опустился на ближайшую скамью, тяжело дыша, и телефон так и остался зажат в руке, не разблокированный. Дауджыта села рядом, не торопя его, не уговаривая ни идти дальше, ни звонить немедленно, — просто сидела молча, глядя туда же, куда смотрел он: на скульптурную группу впереди, у самой вершины подъёма.

Там, среди камня и бронзы, стояли трое — отец и двое сыновей, руки положены на плечи друг друга, и ни один из них не выступал вперёд остальных, будто трое держались вместе именно потому, что порознь идти дальше было бы труднее.

Заур смотрел на них долго, забыв на время и про телефон в руке, и про сердце, колотящееся в груди. Что-то в этой позе — не рывок, не борьба, а простое взаимное усилие — задело его сильнее, чем любые слова, которые могла бы сказать сейчас Дауджыта.

Он медленно убрал телефон обратно в карман.

— Дойду сам, — сказал он тихо, скорее себе, чем ей.

Дауджыта не удивилась и не обрадовалась вслух — просто кивнула, поднимаясь со скамьи следом за ним, когда он, опираясь на собственные колени, встал на ноги.

Заур сделал первый шаг вверх по склону — не рывком, как привык всю жизнь, а размеренно, коротко, будто впервые в жизни училась ходить не только нога, но что-то внутри, что раньше умело только бежать.

До конца маршрута оставалось не так уж много, но каждый шаг Заур теперь делал иначе — без злости на собственную медлительность, просто идя так, как получалось. Дауджыта шла рядом, изредка кивая на очередной постамент, но больше не рассказывая длинных историй, будто понимала: сейчас словам лучше уступить место тишине и ровному дыханию.

У выхода из парка, там, где дорожка снова выходила к проспекту, уже виднелась знакомая машина. Ирина выскочила навстречу, едва завидев мужа, — и по её лицу Заур понял, что все эти сорок минут она провела, поглядывая на часы и не находя себе места.

— Ну как ты, — начала она, ощупывая его взглядом, — тяжело было? Может, я зря отпустила одного…

— Дошёл, — коротко ответил Заур, и в голосе его звучало не привычное хвастовство победителя, а что-то более простое и спокойное. — Завтра снова приду. В это же время.

Ирина удивлённо моргнула, явно ожидая жалоб на тяжесть маршрута, а не такого заявления, но быстро справилась с удивлением и просто кивнула, открывая дверь машины.

Дауджыта, попрощавшись коротким кивком, свернула обратно к началу маршрута — туда, где у постамента Батраза уже дожидались нового полива цветы, чуть привядшие за жаркое утро. Она не стала оборачиваться, чтобы посмотреть вслед отъезжающей машине, — просто взяла лейку и пошла своим привычным кругом, как делала это каждое утро, для того ли угрюмого мужчины, что придёт завтра, или для любого другого, кто окажется здесь следующим и вряд ли сразу поймёт, зачем вообще идти так медленно.

Заур, глядя в окно машины на удаляющийся парк, впервые за три недели поймал себя на мысли, что не считает шаги до выздоровления как потерянное время, — просто идёт, сколько может, и этого пока достаточно.