Выбор Веры

Валентина Соколова

Строительные леса на фасаде разобрали только в сентябре, и я, стоя у окна нашей квартиры на втором этаже, третий вечер подряд наблюдала, как рабочие домывают огромные окна нового синематографа. Фотоателье отца размещалось теперь прямо здесь же, в этом самом здании, — мы переехали сюда полгода назад, когда стройка ещё гремела кирпичом и известью с раннего утра до заката.

— Вера, отойди от окна, простудишься, — окликнул отец из соседней комнаты, где проявлял очередную партию снимков.

— Папа, а правда, что зал на пятьсот сорок мест? — спросила я, не отрываясь от вида на проспект. — Мне Дуняша говорила, весь город об этом судачит.

— Правда, — донёсся голос отца сквозь запах химикатов, доносившийся из тёмной комнаты. — Говорят, самый большой синематограф во всей округе будет. Итальянцы строили, представляешь.

Я представляла — хотя понятия не имела, как выглядят итальянцы и чем их постройки отличаются от прочих. Знала только, что скоро здесь, буквально этажом ниже нашей квартиры, будут показывать движущиеся картины, о которых так много говорили взрослые за последние месяцы, а я до сих пор видела разве что неподвижные фотографии в отцовской мастерской.

— Ты же снимал уже фойе для газеты? — спросила я, входя к отцу в тёмную комнату, где красным светом фонаря мерцали развешанные для просушки пластинки.

— Пока только пустое, без людей, — ответил отец, аккуратно перекладывая очередной снимок. — А завтра съёмка будет настоящая. Открытие. Меня попросили запечатлеть торжество для "Терских ведомостей".

— Можно мне с тобой? — я замерла в предвкушении, зная заранее, что отец редко отказывает в подобных просьбах, особенно если пообещать помогать, а не мешать.

— Штатив понесёшь, — сказал он, не поднимая глаз от работы, но в голосе прозвучала знакомая мне добрая усмешка. — Раз уж всё равно спать не будешь всю ночь, гадая, что там внутри.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения, — завтра мне предстояло не просто увидеть новое здание изнутри, а оказаться в самой гуще того дня, о котором, я уже тогда чувствовала, будут вспоминать ещё долгие годы.

Утром отец разбудил меня раньше обычного, хотя открытие было назначено только на вечер, — весь день он готовил оборудование, проверял пластинки, укладывал в саквояж запасные объективы.

— Идём заранее, — сказал он, забрасывая тяжёлый штатив на плечо. — Хочу успеть снять фойе до наплыва публики, пока свет удачный.

Мы спустились со второго этажа, где размещалось наше ателье, прямо в вестибюль синематографа, и я замерла на пороге, разглядывая расписанные стены — местные художники покрыли их сценами, каких я прежде не видела: не просто орнамент, а целые картины городской жизни, переплетённые в затейливый узор под самым потолком.

— Красиво как, — прошептала я, запрокинув голову.

— Успеешь налюбоваться, — отец уже устанавливал штатив в углу зала, выбирая ракурс. — Помогай лучше, подай мне вон ту коробку с пластинками.

Я послушно бросилась выполнять поручение, но, проходя мимо главного входа, едва не столкнулась с молодым человеком в форменном мундире Терского казачьего войска — музыкантом, судя по блестящему инструменту в футляре под мышкой. От неожиданности он выронил стопку нотных листов, и те разлетелись по свежевыкрашенному полу веером белых страниц.

— Простите, простите великодушно, — забормотал он, торопливо приседая собирать бумаги, а лицо его залилось краской смущения. — Не заметил вас, задумался совсем.

— Давайте помогу, — я тут же опустилась рядом, подбирая ближайшие листы.

— Не стоит, барышня, я сам справлюсь, — начал было он, но я уже собрала добрую половину разлетевшихся нот.

— Григорий, — представился он, наконец подняв на меня взгляд, в котором читалась не только благодарность, но и странная, необъяснимая тревога. — Играть сегодня буду, в оркестре Терского войска.

— Вера, — ответила я, протягивая собранные листы. — А почему вы так волнуетесь? Ноты же в порядке, ни один не помялся.

Григорий слабо улыбнулся, принимая бумаги дрожащими руками.

— Дело не в нотах, — признался он тихо, оглядываясь на растущую у входа толпу нарядно одетых горожан. — Впервые перед таким большим залом играть придётся. Раньше только на плацу, для своих.

Отец, заметив нашу заминку у входа, окликнул меня из глубины фойе:

— Вера, пластинки давно пора нести!

— Иду! — крикнула я в ответ, но не удержалась и снова повернулась к Григорию, всё ещё стоявшему у входа с ворохом собранных нот в руках. — Пойдёмте, я вам помогу разложить их правильно, пока время есть.

Мы прошли вглубь фойе, туда, где уже собирались остальные музыканты оркестра, настраивая инструменты, и остановились у самой стены с росписью, где свет из высоких окон падал особенно ярко, освещая каждый мазок краски.

— Смотрите, как расписали, — сказала я, откладывая последний собранный лист на пюпитр Григория. — Отец говорил, местные художники трудились несколько месяцев.

Григорий поднял голову, разглядывая фрески уже спокойнее, чем минуту назад, — тревога на его лице немного отступила перед этим неожиданным разглядыванием потолка.

— Красиво действительно, — согласился он, но тут же вздохнул. — Только мне не до красоты сейчас, барышня Вера. Дирижёр сказал, сегодня сам генерал-губернатор будет в зале, да ещё половина города соберётся.

— И что с того? — я пожала плечами с детской прямотой, не до конца понимая всей тяжести подобной ответственности. — Вы же играли уже сто раз, наверное.

— На плацу играл, — повторил Григорий, — перед своими же казаками, не перед публикой такой. А тут не собьёшься — и все заметят, и в газетах напишут потом, что оркестр опозорился.

Я посмотрела на его побледневшее лицо, на дрожащие пальцы, теребящие край нотного листа, и вдруг, повинуясь какому-то непонятному мне самой порыву, сказала твёрдо, совсем не по-детски:

— А вы просто на меня смотрите, если собьётесь. Я здесь буду стоять, рядом с отцом, вон там, у той колонны.

Григорий удивлённо взглянул на меня, будто не ожидая подобного предложения от девочки, едва доходившей ему до плеча.

— Зачем это? — спросил он растерянно.

— Затем, что я поверю, будто вы уже играете прекрасно, — ответила я серьёзно. — И вы это увидите на моём лице, и вспомните, что бояться нечего.

Он рассмеялся неожиданно легко, впервые за весь разговор, и тревога в его глазах на мгновение отступила совсем.

— Хорошо, барышня Вера, — сказал он, слегка поклонившись в шутливом жесте. — Буду смотреть на вас, раз обещаете такую поддержку.

Отец снова окликнул меня, на этот раз строже, и я, бросив последний ободряющий взгляд на Григория, поспешила обратно к нашему оборудованию, ощущая странное, тёплое волнение от только что данного обещания.

Вечером фойе наполнилось нарядной публикой — дамы в шляпках с перьями, мужчины в сюртуках, офицеры при полном параде. Отец расположил штатив у самой колонны, готовясь снимать торжественный момент, а я встала рядом, придерживая коробку с запасными пластинками, как и было обещано.

Оркестр Терского казачьего войска выстроился напротив главного входа, готовясь встретить почётных гостей торжественным маршем. Я отыскала взглядом Григория среди других музыкантов — он стоял с трубой наготове, бледный, напряжённый, то и дело поглядывая в сторону дверей, откуда вот-вот должен был появиться сам генерал-губернатор.

Двери распахнулись, и в фойе хлынул поток разодетой публики во главе с высоким представительным чиновником. Дирижёр взмахнул палочкой, и оркестр грянул торжественный марш, разносящийся под расписными сводами.

Я не отрывала взгляда от Григория, помня своё обещание. В самом начале второго такта, среди слепящего блеска парадных мундиров и колышущихся перьев на дамских шляпках, я заметила, как его пальцы на клапанах трубы на долю мгновения дрогнули — будто нахлынувшая тревога всё же взяла верх над решимостью.

В этот же миг он поднял глаза, ища меня взглядом, — и я, не раздумывая, кивнула ему уверенно, широко улыбнувшись, будто уже слышала не робкую попытку, а настоящее, безупречное исполнение.

Что-то в его лице переменилось мгновенно — плечи расправились, дыхание выровнялось, и звук трубы, на секунду грозивший сбиться, снова слился с общим потоком меди, дерева и барабанов в единую, торжественную мелодию, разносящуюся по всему залу.

Отец, не подозревавший о нашем безмолвном разговоре через весь зал, в этот самый момент нажал на спуск затвора, ловя в кадр оркестр, парадную толпу и меня саму — стоящую у колонны с сияющими глазами, устремлёнными куда-то в сторону музыкантов.

Марш доиграл до конца безупречно, без единой заминки, и, когда последние звуки стихли под аплодисменты собравшихся, Григорий, опуская трубу, снова нашёл меня взглядом — на этот раз с благодарностью, ясно читавшейся сквозь всеобщее оживление зала, готовящегося к первому в истории города киносеансу.

После торжественной части, когда основная масса гостей потянулась в зрительный зал занимать места перед первым сеансом, Григорий, улучив момент, пробрался к нам с отцом, всё ещё разбиравшим оборудование у колонны.

— Барышня Вера, — сказал он, слегка запыхавшись от волнения, но уже совсем другого — радостного, — не знаю, как благодарить вас за поддержку. Дирижёр после сказал, что сыграли мы сегодня лучше, чем на всех репетициях вместе взятых.

— Я же обещала, — ответила я просто, чувствуя, как внутри разливается гордость, какой прежде не испытывала.

— Обещали, и слово сдержали, — Григорий улыбнулся, коротко поклонившись сначала мне, потом отцу. — Простите, мне пора, скоро снова выступать перед сеансом.

Он поспешил обратно к оркестру, а я осталась стоять рядом с отцом, всё ещё разглядывая расходящуюся публику, спешащую занять места в зале, откуда вот-вот должны были показать первые движущиеся картины.

— О чём вы там с молодым музыкантом шептались? — спросил отец, укладывая последнюю пластинку в футляр.

— Так, — я неопределённо пожала плечами, не готовая пока облечь в слова то странное, важное чувство, охватившее меня весь этот вечер. — Помогла ему немного.

Отец внимательно посмотрел на меня, будто разглядел что-то в моём лице, чего не замечал прежде, но вопросов задавать не стал, только потрепал по плечу привычным жестом.

— Идём, — сказал он. — Мне ещё карточку с оркестром сегодня же в номер сдать нужно, для утреннего выпуска.

Я шла рядом с отцом через опустевающее фойе, оглядываясь на расписанные стены, ещё хранившие отголоски духового марша, и впервые за весь вечер по-настоящему осознала — я хочу заниматься именно этим. Не музыкой, как Григорий, а вот этим самым делом отца, способным навсегда остановить мгновение, полное такой хрупкой, важной человеческой поддержки, какая случилась сегодня между двумя почти незнакомыми людьми.

Спустя много лет, уже немолодой женщиной, я хранила ту самую фотографию — оркестр в расписном фойе кинотеатра "Гигант", парадную толпу, и саму себя, совсем юную, с сияющими глазами, устремлёнными куда-то за пределы кадра, — как одну из самых дорогих карточек в собственной коллекции, собранной за долгую жизнь работы фотографом, которую я выбрала именно в тот памятный вечер тысяча девятьсот тринадцатого года.