Евгений Водолазкин. Последнее дело майора Чистова

Несмотря на веселое слово Комарово, события, происходившие здесь, веселымине являлись. Не будет в моем рассказе ни моря, ни шереметьевского баркаса (кто-нибудь знает, что это такое?), ни Игоря Скляра, обаятельного парня в белых кроссовках. Но — как сказал не помню кто — всё течет, всё изменяется. Море, к примеру, теперь закрыто дамбой. Не являясь больше стихией, оно ведет унылое пресноводное существование. Шереметьевского баркаса как не было в природе, так и нет. Что же касается Игоря Скляра, то он стал философом, отпустил бороду и живет не в Комарово, но в Павловске. Несколько лет назад, будучи еще лейтенантом, я даже навещал его в ходе просветительского рейда, извещавшего местных жителей о случаях мошенничества. В настоящее время, как уже, помнится, было отмечено, я — старший лейтенант.

Перехожу к грустной и не до конца понятной части моего повествования. Что грустной — объяснимо, поскольку не бывает веселых аварий, а непонятной — в том отношении, что мы сейчас не знаем, кто из нас выживет, а кто нет. Прошлое вспоминается с трудом, в будущее верится слабо — остается длящееся настоящее. Пока еще для нас длящееся. Две шипящих делают его похожим на сердитую кошку, но из грамматических времен оно ближе всего к вечности.

Тела наши — в палатах реанимации, где предпринимаются отчаянные попытки их спасти. Души в них держатся непрочно, то и дело свои тела покидают, но всякий раз возвращаются. Пребывая временно вне своих тел, наши души стараются держаться вместе: их объединила общая беда.

Быстрее всех идет на поправку Галина: уже через несколько дней после аварии ее выписывают. Впрочем, даже находясь дома, душой Галина с нами. Она занята тем, что редактирует тексты «Пробелов», которые затем инсталлирует Иван Иванычу. Собственно, этим же она занималась и раньше. Речь идет не о смысловой редактуре, а лишь о попытке придать текстам читабельный вид, минимально в них вторгаясь.

Что касается меня, то всё это время я мечусь, как неприкаянный, между двумя мирами и показываюсь в них поочередно. И всюду на меня смотрят с печальным вниманием — и на земле, и выше. Что ж, жизненный путь мой всегда состоял из зигзагов и поворотов. Таких, как последний мой поворот влево, когда я пытался увернуться от летящей на нас громады. Выяснилось, что отчаянный этот маневр спас меня и моих спутников от немедленной гибели. Спас ли он нас от гибели медленной, думал я, покажет время.

Находясь в реанимации, я слышу голос, который предлагает мне выбрать между тем светом и этим. Я со всем смирением отвечаю, что выбираю этот, но изо рта моего не вылетает ни звука. И тогда я просто показываю рукой вниз. Исхожу из того, что эта беседа, как и множество других в эти дни, происходит на облаке.

Да, я не расстался с жизнью, хотя всё к тому вроде бы шло. Видимо, ангел-хранитель прикрыл меня своим крылом: противостояние металла и плоти коснулось меня в той мере, которая дает право на надежду, пусть и небольшую. Между тем ангелы, уносившие наши души к свету в конце тоннеля, меня уже приветствуют как своего. Однако некие потусторонние силы, заметив вашего покорного слугу среди преставившихся, сообщают, что решение по моей персоне еще не принято, и призывают не торопить события.

Все мы понимаем, что такое положение не бесконечно. В эти непростые дни души балансировавших между двумя мирами пользуются относительной свободой. Они посещают не только описанный о. Серафимом Роузом тоннель, но и вполне материальные объекты — свои дома, места работы и просто, позволил бы я себе сказать, локации, где они были счастливы.

В эти же дни исполняется и главная мечта майора Чистова: мы все-таки организуем ту финальную встречу, в которой ставятся все точки над i. Получается это не так, как виделось майору, но по-своему очень даже хорошо и в атмосфере взаимной любви. Теперь мы уже никуда не спешим, и у нас возникает возможность свободно общаться, не загоняя беседу в исключительно деловое русло.

Майор Чистов… Как я понимаю, его положение самое сложное: он до сих пор не вышел из комы. Может быть, поэтому расшифровку последних записей Галина начала с него. Хотя как это сможет бедному майору помочь — ума не приложу.

Окончательно интерес майора к Гущину я понял при следующих обстоятельствах. Мотивируя это интересами следствия, Чистов добился подключения к своему бывшему начальнику датчиков, сканировавших поведение нейронов. Того, то есть, аппарата, который покойный Григорий Литвин, а также его жена и брат подключали в исследовательских целях к своим пациентам.

Да, характер интереса майора к умирающему был понятен, но смысл его действий — не очень. Для какого следствия предпринимался контроль за нейронами подполковника? Следствия по делу погибшего Литвина? Или же это было простое любопытство: что думает начальник?

Начальник не думал ничего — по крайней мере большую часть времени. Сети, заброшенные в мозг подполковника, принесли много донного мусора (бегущей строкой промелькнуло даже упоминание о женщине-подполковнике), но оказалось в них и нечто неожиданное: рыбы.

Да-да, рыбы, что, собственно, и позволило мне использовать в качестве метафоры сети. Аквариумные, точнее, рыбки. Они задумчиво плавали в круглом аквариуме, на стекле которого отражалось лицо мальчика лет десяти. Оно чем-то напоминало лицо подполковника, можно сказать, даже было его лицом, только очищенным от грубости.

Несомненно, это был Гущин в юном возрасте, еще не подполковник. Он знал названия всех рыб в аквариуме. Это следовало из того, что каждая плавала как бы с биркой: скалярия, меченосец, гурами, гуппи. Особая, тщательно выполненная бирка для барбуса суматранского.

Что еще узнаём мы из этого скана? Форма аквариума мальчику не нравится. Круглый аквариум — ненастоящий: вроде как детский. На аквариуме прорисовывается ценник: 5 руб. 00 коп. Хороший прямоугольный аквариум стоит от 15 руб. и выше — таких денег у него нет.

Он до сих пор помнит цены вещей, способных, по его мнению, составить счастье человека. В частности, надувной матрас: 18 руб. Недосягаемо.

Вот мальчик меняет воду в аквариуме. Погружает один конец шланга в воду, второй подносит к губам, втягивает воздух. Если повезет, вода не успевает дойти до рта, и он быстро опускает этот конец шланга в ведро. Если не повезет — тоже ничего страшного. Ощутит на языке солоноватую воду. Сплюнет в ведро.

Распугивая рыб, водит концом шланга у самого дна. Наблюдает, как дружно рыбьи экскременты втягиваются в пластиковую трубку и несутся по ней в ведро. В этом свободном перемещении воды ему видится какое-то даже волшебство. Он, конечно, понимает, что фокус основан на разнице в уровнях, но происходящее всё равно кажется ему в хорошем смысле неестественным. Ему, аквариумисту Гущину, без тридцати пяти лет подполковнику.

Эти события и факты представляются майору первоклассными пробелами, и он просит Литвиных оформить их по принятому для пробелов единому образцу, влить в общее собрание, а главное — закачать в память Иван Иваныча, предоставляя машине шанс на очеловечивание.

Если я считал своим долгом описать ход событий в земной части этого дела, то уж тем более останусь верен этому долгу и в потустороннем сегменте. Моей особенностью как повествователя является то, что я балансирую между двумя мирами — и обладаю здесь, что называется, эксклюзивным опытом.

Некоторые в этом пункте даже сравнивают меня с Данте. Я таких сравнений не поддерживаю… Ну, в самом деле не поддерживаю. Но и не отвергаю. И если уж быть совсем откровенным, то упоминание великого флорентийца в связи с моей скромной персоной мне где-то приятно.

Находятся, однако, и те, кто называет меня недостоверным рассказчиком. Мол, всё, что я описываю, — это мои личные тараканы. Моя, дескать, выдумка, результат мучительного процесса восстановления после автокатастрофы. Спорить с этими людьми смешно. При встрече стоило бы у них спросить, что, собственно, они считают достоверным. Есть достоверность высшего порядка, которая этим господам и не снилась. Мог бы еще спросить: а к Данте претензий по части достоверности не возникало? Но не спрашиваю. Ограничиваюсь немой улыбкой.