Гу Морин. Встретимся в полночь.

ГЛАВА 22. ДЖЕК

Она была чем-то большим. Большим, чем тоскующая по дому звезда K-Pop.

«Ты не можешь противиться своим желаниям».

Она, очевидно, скучала по семье, по дому. Америке. Что же такого неодолимого и привлекательного было в том, чтобы оставаться звездой K-Pop так далеко от дома? Был ли это чистый нарциссизм, желание купаться в обожании?

Если продолжу копать, получу нечто большее, чем историю о сексуальной знаменитости.

Я увидел, как Лаки буквально поскакала вперед.

Она наслаждалась этим днем.

Мне пришлось стряхнуть ощущение того, что я, ну, ужасный человек. Лаки удивила меня, но я должен был помнить, кто она — продукт. Она это знала. Она сама решила стать частью кошмарной K-Pop-машины. В ходе своего исследования прошлой ночью я узнал все об ужасных условиях их обучения, драконовских контрактах. Любой, кто так сильно хотел славы, был бы не против засветиться в прессе.

К тому же, для нее это был настоящий кайф. Побег. По сути, я оказывал ей услугу.

Мы направлялись в Гонконг-парк, пышный зеленый массив, раскинувшийся на склоне холма прямо посреди центра. У входа в парк стояла огромная толпа, и нам пришлось пробираться сквозь нее.

— Почему тут так много людей? — спросила Лаки и сжалась в уменьшенную версию самой себя.

Я вдруг понял, что ее могут искать. Что она пряталась не только от фанатов, но и от своих работодателей. Я протиснулся в толпе, чтобы подобраться к ней, и хоть как-то прикрыть ее. Я тоже не хотел, чтобы ее поймали. Это стало бы концом истории.

Я ответил:

— Все ждут трамвая. Он доставляет на Пик Виктория.

Ее взгляд загорелся.

— Трамвай? О. А что такое Пик Виктория?

Я уже подсчитывал стоимость. Получится, по меньшей мере, восемьдесят Гонконгских долларов за каждого. Но, черт… это фото на вершине станет убийственным. Позже я потребую у Тревора оплатить все расходы.

— Это высочайшая вершина в Гонконге, и оттуда открывается потрясающий вид на город, — я посмотрел на гигантскую толпу туристов и внутренне содрогнулся. — Хочешь подняться?

Ее улыбка поразила, ощущение, что меня придавила тонна кирпичей. Это была улыбка, которую я видел на концертных видео, полная мощь, предназначенная для того, чтобы ошеломлять любого на своем пути. Когда она не замыкалась в себе, пытаясь не выделяться, она была самым уверенным человеком, которого я когда-либо знал.

— Я бы с удовольствием! — она уже пробиралась к концу очереди.

Мы стояли на солнце, и было хорошо. Казалось, Лаки чувствовала себя неуютно в тесноте со всеми, но туристы вокруг были поглощены разговорами, и через некоторое время она расслабилась. Я тоже расслабился, чувствуя все большую уверенность в том, что Лаки останется со мной до конца дня.

Целый день с ней. Тайный. Это было слишком хорошо.

Хороший момент доесть наши бао, и я съел один. Начинка немного остыла.

Очередь продвигалась, и Лаки глубоко задумалась.

— Думаешь о следующем перекусе? — с улыбкой спросил я.

Она распахнула глаза.

— Нет, но ты навел меня на разные мысли.

— О боже.

— Правда. Я думала о том нашем разговоре про буддизм, — призналась она. — Ты спросил у меня кое-что. Разве достойная жизнь не может быть эгоистичной?

Я покачал головой.

— Нет, я сказал, разве в ней не может быть немного эгоизма?

Она отмахнулась.

— Ладно. Ну, вот я думала об этом. Да, ты можешь быть эгоистичным. Но должен быть баланс. Если тобой все время движет эго, нарциссизм… тогда то, что ты в конце создашь, то, что построишь, будет не таким уж значимым.

Как работа Лаки? Ее фэндом? Интересно.

— Но разве искусство не все такое? Им движет эго, и это нормально! Людям оно нравится, они его хотят. Ты должна гордиться. Я хочу сказать, люди должны гордиться тем, что создают, даже если это продиктовано эгоизмом. — Матерь божья, это было опасно. — Это не то, чего нужно стыдиться.

— Я не стыжусь, — ответила она быстро, как будто оправдываясь.

Осторожнее.

— Я говорю «ты», обобщая, — сказал я. Мы оба замолкли, каждый по причине своей лжи.

— Тебе, похоже, есть что сказать об искусстве, — наконец ответила она, улыбнувшись мне. — Ты художник?

Я подумал о своей камере, оставшейся дома. Я бы убил за то, чтобы она была со мной сегодня, но главное правило сегодняшней игры — «секретность».

— Не, — непринужденно ответил я. — Ты удивишься, но я просто очень самоуверенный. — Несмотря на то, что я любил фотографировать, я всегда стеснялся называть себя художником. Было в этом что-то… я не знаю. Самонадеянное. Я был парнем с камерой. Вот и всё.

Лаки рассмеялась.

— Тогда, как насчет тебя? О чем бы ты молился в том храме? Если бы был верующим?

Чтобы не отвечать сразу, я скомкал бумажку от своего бао.

— Хм. Не знаю. Никогда раньше ни о чем не молился.

— Что? — воскликнула она. — Вообще никогда? Даже ребенком, когда боялся беды или типа того? Никаких: «Дорогой бог, пожалуйста, пусть мама не заметит пятна виноградного сока на ковре»?

— Виноградного сока? — я поморщился.

— Ну, ты понял, — сказала она, когда очередь переместилась, и мы оба шагнули вперед. — Не уходи от вопроса.

Я пожал плечами.

— Не помню, чтобы я молился. И правда не знаю, о чем бы мне молиться. — Это было правдой. Когда я смотрел, как все в храме возносят молитвы и произносят желания, или что там у них было, я чувствовал себя отстраненно.

— Как насчет того, чтобы поступить в тот колледж, в который тебе хочется?

— Я не знаю, в какой колледж мне хочется, — ответил я.

Она покачала головой.

— Я этого не понимаю. У меня список желаний с милю длиной.

Это меня не удивило. Я также подозревал, что она делала все, чтобы эти желания исполнились. Вроде желания стать знаменитой артисткой.

— И сегодня я эгоистична, — сказала она, вскинув бровь. — Забросила обязанности хористки и все такое, чтобы потусоваться с тобой.

— Видишь? Эгоизм — это хорошо, — сказал я, радуясь возможности разрядить обстановку. Что-то меня тревожило в этом разговоре, и я не хотел, чтобы она поколебала меня. Я должен был контролировать наше общение. Это я за ней тут наблюдал.

Лаки бросила на меня недоверчивый взгляд, и я сказал:

— Серьезно! Этот день чудесен, потому что ты взяла перерыв. А потом ты вернешься в хор, полная… энергии. Поднимешь всем настроение.

Она фыркнула от смеха, скрестила руки, чуть пройдя вперед.

— Ага, приду на репетицию и буду крутить колесо, накаченная углеводами.

Это заставило меня рассмеяться — неожиданно и очень громко. Лаки просияла, глядя на меня.

— Мне нравится тебя веселить.

Эти слова в сочетании с ее улыбкой произвели на меня очень странное воздействие. Я откашлялся, внезапно осознав, что пластиковый пакет с бао пуст, и мне больше нечем помахивать.

— У меня ужасное чувство юмора.

— Ну, если не будешь смеяться над моими шутками, то да. Согласна. — Тут она обернулась, ее волосы взметнулись в воздухе. Я смотрел, как она смотрела на очередь перед нами, привстав на цыпочки.

Она точно расслабилась. Взгляд стал прямее. Видя ее такой — избавившейся от своей гламурности и чувствующей себя более комфортно со мной, — я едва не забыл, кто она.

Едва.

ГЛАВА 23. ЛАКИ

Я была почти уверена, что сейчас умру.

Почему все в этом драндулете на древних рельсах не сходили с ума, как я? Люди втиснулись в эту деревянную антикварную игрушку, возбужденные, делающие селфи, прижимающиеся лицами к окнам, пока мы ползли по почти вертикальному склону горы. Образ вдруг оборвавших тросов и стремительно падающего вагона фуникулера, под крики запертых в нем людей, заставили меня вспотеть.

Я крепко прижалась бедром к Джеку, а затем кинула на него быстрый взгляд.

— Эй. Не бери в голову, ничего такого, — сказала я.

Джек держался за поручень и не шелохнулся в ответ.

— Да, я запомнил еще в первые три раза, когда ты мне это сказала.

Его рука касалась моих волос, и я чувствовала приятное тепло, исходившее от его тела. Даже когда Джек потел в перегретом трамвае, от него не пахло плохо.

На самом деле от него пахло хорошо. Очень хорошо.

«Лаки. Пожалуйста, не испытывай сексуального возбуждения в этом трамвае. Сегодня не время для романтики». Это была не просто жажда освобождения.

Это все было для меня.

«Кто сказал, что в достойной жизни не может быть немного эгоизма?». Несмотря на циничный тон, которым Джек сказал это, я не могла не прокручивать его слова в голове снова и снова.

Когда долго я уже испытывала недовольство тем, что я — Лаки? Если хорошо подумать, то, вероятно, уже год. И с тех пор я просто терпела, когда уставала и была несчастна. Все изза идеи быть «хорошей». Хорошей дочерью своих родителей.

Хорошим работником своих менеджеров.

Но возможно ли получить все? И свободу, и эту карьеру?

Когда бодрящий ветер ворвался в приоткрытое окно вагона, я позволила себе сделать глубокий вдох и сосредоточиться на видах, а не на своих переживаниях. И не на абсолютном ужасе от пренебрегающей физикой поездки на фуникулере.

Мы ползли вверх по зеленому склону — обвитые лианами деревья и листва окружали нас со всех сторон. Время от времени в кронах появлялся просвет, и я видела горизонт, мерцающие воды гавани, пастельные тона многоквартирных высоток Гонконга.

Трамвай внезапно дернулся, остановившись, и я врезалась в Джека. Вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть.

— Ч-что за черт? — пробормотала я, выпрямляясь, пытаясь за удивлением скрыть волнение от того, что меня так некстати прижало к Джеку.

Но волнение лишь возросло в геометрической прогрессии, когда он положил обе руки мне на плечи и поддержал меня.

— Ты в порядке? — прозаичность жеста, вопроса, совершенно обезоружили меня.

— Да, все хорошо. Почему мы остановились? — я поправила плащ, сохраняя ровный тон.

Он показал в окно.

— Еще пассажиры.

На этом склоне под сорок пять градусов была настоящая остановка. Укрытая каменная скамейка, выглядевшая древней, отмечала остановку, и трое в деловых костюмах сели в уже полный вагон.

— Я не знала, что это пригородный туристический маршрут, — проворчала я, когда нас еще сильнее прижало друг к другу.

Я была так отвлечена своей близостью к Джеку, что не заметила, как кепка слетела с лица, пока не увидела свое отражение в окне. Прежде чем я успела ее поправить, кто-то похлопал меня по плечу. В отражении я увидела молодую женщину. Она смотрела на меня, приоткрыв рот.

Бах.

Я посмотрела на Джека, но он смотрел в окно. По мне снова постучали пальцем, и я с силой наступила Джеку на ногу. Он взвизгнул и посмотрел на меня.

— Что?

Мое сердце было готово выскочить из груди, словно ракета Астробоя. Я видела достаточно корейских дорам, чтобы знать, что делать.

Поэтому я скользнула ладонью по мягкой коже его затылка и прижалась к нему всем телом. Бедра столкнулись, тела соприкоснулись. Примерно на полсекунды я увидела его ошеломленное отражение, прежде чем зажмурилась и прижалась губами к его губам.