Ясмин Шакарами. Дождь в Токио

Нас встречает разрывающий барабанные перепонки грохот, такой всеохватывающий, что я испуганно шарахаюсь. На безвкусном линолеуме стоят около трёхсот автоматов-патинко — огромных прямоугольных коробок, напоминающих инопланетные стиральные машины. Белый свет потолочных ламп слепит глаза, из кондиционеров струится ароматный холодный воздух. Группа девчонок горланит песни — невыносимая пытка, какой-то оголтелый мужик орёт в мегафон, но затем инициативу вновь перехватывают дребезжание, писк и щелчки автоматов. На стенах светится надпись ПАТИНКО ЛАВ, отбрасываемая огромным прожектором.

Никто из гайдзинов на самом деле ничего не знает о патинко — кроме того, что это азартная игра, в которой надо провести ме­таллический шарик через лабиринт препят­ствий. Иронично, но особенно это оглуши­тельное безумие нравится слабослышащим пенсионерам. На крутящихся табуретках сидят древние бабушки, курящие сигареты одну за другой, и старые чудаки в плюшевых куртках и поношенных спортивных штанах.

— Что мы здесь забыли? — кричу я.

Джедай вопит что-то в ответ и тащит меня сквозь этот хаос мимо взбесившихся игро­вых автоматов. Мы добираемся до лифта и двое охранников кивают Кентаро, явно узнав его.

— А я-то думала, что ад находится под землёй! — вздыхаю я, когда двери лифта закрываются.

— Возможно, ты ещё не заметила, но в Япо­нии часто всё наоборот.

Мы едем вниз: я ошарашенно хватаюсь за поручень.

Лифт останавливается, и Кентаро объяв­ляет с лукавым предвкушением:

— Добро пожаловать на небеса!

Перед нами идзакая — японское изобре­тение, забегаловка и бар одновременно. Сюда приходят посидеть в непринуждён­ной обстановке — а также пить и есть до поздней ночи. Дословно идзакая перево­дится как «магазин сакэ, в котором можно остаться». Здесь и правда сладко пахнет рисовым вином.

К нам подбегает официантка и привет­ствует глубоким поклоном:

— Ирассяймасэ, Каваками-сан. Вас уже ожидают.

Мы идём за ней по коридору, освещённо­му факелами, мимо японских деревянных столов. Традиционные бумажные стены слу­жат перегородками. Занятые столики скры­ты от любопытных глаз так называемым занавесом норэн. Справа — открытая кух­ня, заволоченная густым паром, из-за кото­рого поваров почти не видно.

Официантка ведёт нас вглубь идзакаи: коридор сменяется узким неприметным проходом, устланным татами.

— Здесь надо разуться, — шепотом под­сказывает Кентаро, сбрасывая чёрные крон­версы. Взамен уличной обуви мы получаем тапочки с логотипом ПАТИНКО ЛАВ.

Мы оказываемся в лабиринте из ниш с уютными диванами. Сигаретный дым висит над головами плотным облаком, из перегороженных комнат доносится пья­ный смех.

Официантка останавливается у одной из раздвижных дверей:

— Хорошего отдыха, Каваками-сан.

Едва мы переступаем порог комнаты, как навстречу нам бросается белый королев­ский пудель.

— Помпом, не так быстро, а то опять бу­дет понос! — кричит кто-то.

Четверо мужчин и одна женщина сидят на коленях вокруг низкого столика и выжи­дающе смотрят на нас. Первым делом заме­чаю неподалёку от них маленькую сцену с навязчиво мигающей караоке-установкой.

— Это та самая Розовая шляпа? — спра­шивает по-английски мужчина во фраке и цилиндре.

— Это Малу, — отвечает Кентаро.

— Малу-сан, очень рады наконец-то с тобой познакомиться! — дружелюбно улыбается самая красивая японка, кото­рую я когда-либо видела. На ней кимоно из вишнёво-красного шёлка, лицо покры­то белилами. Гейша?

Будто прочитав мои мысли, она с лёгким кивком продолжает:

— Кентаро говорил только о тебе!

— Это Чиёко, — бурчит Кентаро. — Чи­ёко, обещавшая меня не позорить.

Странный дэнди в цилиндре снова подаёт голос:

— Но где же та самая розовая шляпа? Я так радовался, что увижу её вживую! — он трясёт масляными кудрями. — Помпом, ты видишь розовую шляпу? Я — нет. Эх, а мы так радовались, да-да-да.

Гигантский королевский пудель кокетли­во гавкает.

Бросив на меня извиняющийся взгляд, Кентаро громко объявляет:

— Позволь представить тебе Хаи Гранто и его большую любовь Помпом.

— Большую и единственную любовь, да-да-да — подозвав пуделя, Хаи Гранто чмока­ет его в нос.

— Это Таску.

Юноша, о котором говорит Кентаро, не­брежно курит сигарету и спрашивает:

— Ты уже сняла с него заклятье?

— Таску! — предупреждающе одёргива­ет его Кентаро.

— Видимо, нет…

Сказанное шёпотом переводится.

— А чего вы ждёте? — шмакает какой-то бородатый волшебник с морщинистой лысой головой. — Молодёжь такая зажа­тая! Любите так, будто каждый день — по­следний! И я говорю не о качестве, я гово­рю о количестве! Однажды вы проснётесь старыми и немощными. Любите, пока мо­жете!

— С ним ты уже знакома, — с сожалени­ем вздыхает Кентаро и отвечает по-япон­ски: — Акамура-сан, мы ведь договорились, что сегодня обойдёмся без советов.

Точно, тот самый древний старик из ма­газина школьной одежды!

— Сынок, ты и впрямь думаешь, что я по­зволю тебе мной командовать? — хмыкает Акамура, с наслаждением потягивая пиво Кирин.

Мужчина, сидящий во главе стола, впер­вые шевелится. На нём чёрная юката, шея и руки все в татуировках.

— Пусть эти двое хотя бы войдут! — ряв­кает он по-английски.

Кентаро прав, я сразу узнаю, кто это — Ямамото. Он напоминает древнего самурай­ского воина, а ещё груб и неповоротлив, как носорог.

— Меня зовут Кэйсукэ Ямамото. Добро пожаловать вам обоим.

Кентаро кланяется, и я следую его примеру.

— Присаживайтесь, — Ямамото указы­вает на места между Чиёко и Таску.

Я судорожно соображаю, что сказать, а гейша тем временем разливает всем сакэ.

— Кампай! — восклицает носорог, тор­жественно поднимая стакан.

— Ура! — на английском языке отклика­ется Таску с сигаретой в зубах и дружески хлопает Кентаро по спине.

— Ваше здоровье! — по-французски ще­бечет Хаи Гранто. Помпом выводит причуд­ливую увертюру.

— Салют! — жизнерадостно кричит Ака­мура.

Чиёко весело хихикает:

— За здоровье!

— Будем здоровы! — по-немецки гово­рит Кентаро, с улыбкой глядя на меня.

Желая доказать, что у меня не отнялся язык, я кричу с преувеличенным энтузиаз­мом:

— Чин-чин!

Первым разражается смехом Ямамото… затем и остальные теряют самообладание — и стол дрожит от хохота.

— Я сказала что-то не так? — в смятении спрашиваю я.

От тряски сакэ выплёскивается из сосуда.

— Ч-что происходит?

Таску хочет ответить, но получается лишь задушенное хрюканье.

В поисках помощи я дёргаю Кентаро за рукав:

— Почему все смеются?

— Это неважно, — сквозь слёзы вы­давливает он.

Наклонившись ко мне, Чиёко шепчет по-английски:

— Чин на японском языке означает пе­нис.

Неловкость ситуации сравнима с ударом под дых.

— Я не знала, — на грани обморока пи­щу я.

Даже Помпом теперь прыгает, как рези­новый мячик, а его лай похож на истериче­ский смех.

Кентаро накрывает мою руку своею и кричит:

— Хватит!

Откашлявшись, Ямамото успокаивается.

— У твоей подружки великолепное чув­ство юмора, — промакнув рот и лоб салфет­кой, он уточняет: — Давно вы встречаетесь?

Кентаро убирает руку:

— Мы не вместе.

Самурай потрясённо смотрит на Хаи Гранто, который беспомощно пожимает плечами.

— Ох, Ямамото-сан, неужели ты не ви­дишь, как сильно их смущаешь! — с любо­вью укоряет его Чиёко. — Иногда разум не сразу постигает то, что уже известно сердцу.

Наши взгляды встречаются: Кентаро сладко улыбается, а я чувствую, что улетаю куда-то в туманность Андромеды.