Eric Burdon Interview, 1995

| Straight Ahead Magazine, October/November 1995, Vol. 79/80

Интервью Эрика Бердона автору книг и биографу Хендрикса Стивену Роби

– Расскажи о том, как ты познакомился с Джими.

– Впервые я с ним встретился, когда репетировал со своей новой группой в клубе «Телефонная будка». Он пришел туда в поисках музыкантов для The Experience. Чес Чендлер знал, что я собираю новую группу и ищу гитариста, а Ноэль Реддинг как раз пришел на прослушивание. Я сказал ему: «Не звони нам, мы сами перезвоним тебе», и тут заметил Джими, который стоял в задней части комнаты. Когда Ноэль уже уходил, Джими поймал его и спросил: «Хочешь играть на бас-гитаре?» У нас была возможность поджеммовать, прежде чем они ушли.

– Когда ты увиделся с ним в следующий раз, на фестивале в Монтерее?

– Нет. Вы должны понимать, что все мы вращались в одной компании, по большому счету, встречались с одними и теми же девушками, так что виделся я с ним довольно часто. После вечеринок в городе мы все собирались дома у Зута Мани. У нас было много общего, к тому же у нас был общий менеджмент.

– Расскажи для тех, кто там не был и кто никогда не слышал твоих песен, какая обстановка царила на фестивале в Монтерее?

– Это был религиозный опыт — гармоническая конвергенция эпохи хиппи, момент, когда всё сошлось наилучшим образом. Ничего подобного я с тех пор больше не видел. Конечно, Вудсток был Событием, и исторически он выглядит как кульминация, но Монтерей был венком из концертов-жемчужин.

Монтерей был возвращением Джими в Штаты, его первым домашним концертом. И это было его лучшее выступление как шоумена. Помню, подхожу к передним рядам около пресс-ложи, где у меня было место. Несколько парней рядом со мной спрашивают: «Кто следующий после The Who?» Напряжение нарастало, и как только я услышал, что это будет Джими, я бросился на свое место, чтобы посмотреть выступление. Те ребята спросили: «Кто такой Джими Хендрикс?» Я ответил: «Сейчас узнаете». Прошло какое-то время с начала выступления Джими, я обернулся и заметил их улыбающиеся лица, они держали большие пальцы вверх.

Я наблюдал, как Джими разрисовывает свою гитару. Для меня это стало самым ярким моментом вечера. По счастливой случайности, я проезжал мимо отеля, где он остановился. У них в номерах не было телефонов, был только один в лобби отеля. Я как раз арендовал мотоцикл и заглянул туда, чтобы позвонить. Во дворе отеля я увидел Джими с ведром краски, кисточками и двумя гитарами — одну из них он собирался принести в жертву в тот вечер. Он сидел под солнцем, одетый в белые сапоги, цыганский жилет и пурпурную рубашку, на бедрах у него был серебристый пояс. Он был в полном одиночестве. Я стоял и наблюдал за ним примерно минуту. Я подумал, что он выглядит словно вождь индейцев Навахо — пылающий мудрец, готовящийся посвятить себя Силе. И только потом я узнал, что в семье Джими много индейской крови. Вся эта сцена, свидетелем которой я стал, была для меня знаком свыше — в этом парне было намного больше, чем я мог понять за один вечер.

– Менеджером The Animals и The Jimi Hendrix Experience был Майкл Джеффри. О нем и его сомнительных делах было написано довольно много. Можешь поделиться с нами своими впечатлениями об этом человеке?

– Это ведь интервью о Джими Хендриксе. Я испытал всё это на себе, и это очень меня ранило, но Джими пострадал намного больше... Я бы предпочел поговорить о Джими.

– Ладно. Как насчет 1968 года? Ваши пути пересекались? Гастрольные графики совпадали?

– Да, и довольно часто — на Восточном и на Западном побережье Америки. А еще мы вместе выступали на фестивале в Швейцарии.

Тот концерт закончился бунтом, и впоследствии это привело к десяти годам беспорядков. Я помню это выступление, потому что там был один из тех редких случаев, когда мне пришлось прикрывать его задницу в музыкальном плане. Джими закинулся кислотой в самый неподходящий момент и начал терять контроль. И когда настал момент выходить на сцену, он потерял его полностью. Это очень его расстроило, но мне кажется, он решил, что это я во всем виноват. И когда я уезжал из аэропорта Цюриха, они стояли с моей женой, взявшись за руки (Энджи Бердон — прим. пер.), и это был один из последних случаев, когда я её видел (смеется). Тогда это было для меня вполне приемлемо, я не зацикливался на подобных вещах. Я думал, ну ладно, засранец, еще посмотрим...

– Какое выступление Джими из тех, что ты видел, кажется тебе самым лучшим?

– Думаю, он был на пике формы на концерте в «Hollywood Bowl». После этого шоу он заехал ко мне домой. Мы зависали вдвоем и слушали какие-то новые несмикшированные материалы. Это был один из тех периодов, когда я чувствовал, что мы с ним действительно друзья. Он мог быть где угодно и заниматься чем угодно, он был любимцем всего города, но всё же мы могли вот так запросто посидеть на холме, покуривая косяки, слушая музыку и ощущая себя на вершине мира. И, по-моему, так оно и было.

– Ты выступал на одной сцене с Джими на поп-фестивале Ньюпорт в 1969 году. Сохранились прекрасные фотографии и видеоматериалы с тобой и другими участниками этого джема. Что ты можешь рассказать нам о том концерте?

– У Джими было настолько неудачное выступление в пятницу, что он вернулся и отыграл второй концерт в воскресенье.

– На некоторых фото с этого выступления ты вместе с блондинкой по имени Саншайн, также известной как Мэри Стори...

– Да, по-моему, эта девушка потом утверждала, что является матерью одного из его детей. Кажется, она не была постоянной девушкой Джими, но она всегда крутилась где-то поблизости в тот период. Вполне возможно, что эти двое были ближе, чем мне известно.

– Она была певицей?

– Да, она была певицей, вроде Дженис, но не совсем. Я никогда не думал, что они с Джими вместе. Я лично знал девушек, с которыми тусовался Джими. И, безусловно, существовал определенный тип, или порода, или стандарт, которому они должны были соответствовать. Я и не знал, что у них были близкие отношения, пока не прочел об этом в вашем журнале.

– Согласен, это очень странная история, которая требует дальнейшего расследования.

– С другой стороны, всякий, кто знал Хендрикса... Я удивлен, что объявилось не двадцать девушек со своими детьми. Хотя он в этом плане был более сдержан чем я, конечно (смеется).

– При каких обстоятельствах вы встречались в период между фестивалем Ньюпорт и сентябрем 1970 года?

– Он иногда заходил в наш офис, после того как Чес исчез с радаров. Думаю, он размышлял о том, что делать со своей жизнью и со своим будущим. Это было, когда я только начинал работать с группой War и сотрудничать с компанией «Gold & Goldstein». Наша компания только что сняла фильм о его выступлении в Королевском Альберт-Холле. Это доставило мне массу неприятностей, потому что моя договоренность с Джерри Голдштейном была такой: я нахожу им несколько исполнителей, чтобы поставить компанию на ноги, но фильм будет принадлежать мне. Я, в сущности, должен был стать исполнительным директором этого фильма. В тот момент все было в ажуре, и я не думал, что что-то может пойти не так... но всё только начиналось! Ситуация с менеджментом, в которую раньше попал я, теперь коснулась и Джими. Я пытался предупредить его и рассказал, что на его раскрутку пошли деньги The Animals. Я говорил ему, что меня поимели и что его поимеют точно так же, если он не очнется. И, конечно же, он просто смеялся над этим и был слишком занят покорением мира. Я ожидал подобной реакции. Я и не думал, что он прислушается ко мне, но был уверен, что сказать ему об этом стоило. Я обсуждал это с Ноэлем и Митчем еще на яхте у Диринга Хау, и они тоже отмахнулись. Из-за этого меня начали воспринимать как парня, который пытается привлечь к себе внимание за счет Джими после его гибели и прочий бред. Можно сказать, что так оно и было, потому что у меня остался этот чертов фильм. И это был самый лучший фильм с участием Джими — 35-мм пленка и кристально чистое выступление.

Голд и Голдштейн сказали мне: «Просто сделай еще один годовой тур с группой War и заработай достаточно денег, чтобы мы могли остановиться. Мы передадим тебе негативы и тогда делай с ними что хочешь». У меня же был Сол Басс. Вы знаете кто это?

– Нет.

– Он был одним из величайших и лучших кинооператоров в мире. Он — лучший графический дизайнер в мире, он работал со Стенли Кубриком. Я подал ему идею, и мы были почти готовы заключить сделку, а потом Джими умер. Шесть месяцев спустя я зашел в музыкальный магазин и увидел на обложке кадр из моего гребаного фильма! Я подумал: «Это еще это такое?!» Потом отправился в компанию Gold & Goldstein, и всё повернулось так, что они, оказывается, никогда и не собирались передавать этот фильм мне. Это была еще одна история, когда я позволил себя поиметь. Я вышел из офиса и никогда больше не возвращался.

– Джими, вероятно, был величайшим гитарным новатором в мире, но с делами большого бизнеса он справлялся далеко не лучшим образом.

– Просто Джими был в этом деле так же плох, как и любой из нас. Мы подписывали всё, что подсовывали нам под нос, а потом пытались строить из себя умников, заявляя: «Я ничего не знал об этом, чувак». Я знаю, что Чес потратил кучу времени, пытаясь привести в порядок его дела. По-моему, когда Джими и Чес расстались, это было словно разрушение магического заклинания. Чес мог вести себя с людьми как полный ублюдок, поэтому он и был менеджером. И, конечно, он был подходящим ублюдком для Джими, потому что не соглашался на любое его дерьмо. Так что столкновение их эго привело Хендрикса к вершине карьеры — трем прекрасным альбомам. Уверен, Джими был более чем способным продюсером, но продюсер — это эфемерная должность. Можно воспринимать звукозапись как приключение, но для меня это как рождение ребенка. Музыкант — мать, а пластинка — ребенок. Акушерка — это продюсер, который помогает музыканту сделать то, что он должен, а творению — добиться успеха. Так что Чес был кем-то вроде строгой матери. Он был для Джими настоящей доминирующей матерью, но все же матерью. Джими чувствовал себя с ним в абсолютной безопасности, поэтому и записал свои лучшие вещи. Я не говорю, что он был не способен на продюсирование, но работа продюсера во многом заключается в том, чтобы убедиться, что все идет по плану, усилители подготовлены и так далее. Продюсер делает много той работы, которую музыкант делать не хочет. Так или иначе, эти парни могут либо улучшить результат, либо всё испортить. В случае с Джими, когда продюсер ушел, он стал постоянно метаться от одной идее к другой.

– Возможно, именно поэтому сохранилось так много различных джемов.

– Я никогда не видел его без гитары. Только ближе к концу карьеры. Фактически, я впервые встретил его без гитары на той самой вечеринке в Лондоне. Я знал, что у него проблемы. Без своей гитары он был потерянным и незащищенным. Он просто хотел играть — постоянно, но он не мог. У меня были такие же проблемы, когда мы с The Animals впервые приехали в Америку. Я хотел джеммовать со всеми подряд. Фэтс Уоллер... Ради этого я и стал музыкантом! Существует момент во времени и пространстве, особенно это касается музыки, когда коммерческая выгода и эксплуатируемый талант вступают в противоречие и становятся врагами друг друга. Он просто хотел джеммовать, еще, еще и еще, чтобы поддерживать этот поток. А позиция агента/менеджера/продюсера всегда одинакова: «Не надо джемов, парень, отбрось всё это в сторону. Если они сегодня вечером увидят тебя в клубе, то завтра они не придут на концерт». К тому моменту он сжег уже столько гитар и сделал так много психоделических жертвоприношений, что аудитория требовала: «Сожги гитару! Разбей гитару!» И в то же самое время Джими пытался сотрудничать с Майлсом Дэвисом, он мог стать джазовой иконой. На самом деле он мог бы создать новую форму джаза, которой нам так не хватает сегодня.

– В течение последней недели жизни у Джими была возможность поджеммовать с тобой и War в Клубе Ронни Скотта. В среду 16 сентября состоялось его последнее публичное выступление. Что ты можешь рассказать нам об этом джеме?

– Я не виделся с Джими около года, но я слышал о нем и был в курсе его дел, общаясь в Нью-Йорке с Алвенией Бриджес и его тур-менеджером Эриком Барреттом. Я приехал в Лондон с группой War, и Эрик Барретт пришел повидаться. Он сказал: «Ты должен встретиться с Джими, потому что он уже полгода никуда не выходил». Это было в тот период, когда он познакомился с Моникой, занимался своими личными делами и не гастролировал. Моя реакция на слова Эрика была такой: «Знаешь, я пытался встретиться с этим парнем несколько раз, но если у него такое настроение, то никто не сможет ему помочь, пока он сам не будет готов выйти из этого состояния. Я к нему не пойду. Но если он захочет прийти и поговорить со мной, то сегодня вечером я играю в Клубе Ронни Скотта». И на следующий день он пришел.

– Должно быть, это было во вторник 15 сентября.

– Он пришел с толпой девушек, включая мою жену, с которой я давно не виделся. «Привет, Энджи, как ты, малышка?» Все было прохладно и никто ничего не говорил. Мы просто были рады, что парень вышел из укрытия и появился на публике. Тем вечером, когда он джеммовал с нами, он поднялся на сцену и отыграл несколько последних мелодий в сете. Там была джазовая аудитория, мозг лондонской джазовой интеллектуальной сцены. Им ничего не стоило освистать и выгнать со сцены, особенно рок-н-ролльщиков. И когда мы вышли туда с War, это был очень авантюрный поступок. Мы были первой рок-группой, отважившейся там выступить. Это был эксперимент, и было здорово, что Джими пришел с нами поджеммовать! Мы были на седьмом небе. Однако зрители поставили его в затруднительное положение, сначала они освистали его и он ушел за кулисы. Я пошел, чтобы поговорить с ним. Я сказал ему тогда: «Не сдавайся, ты продвинулся так далеко! Не останавливайся теперь, старик, выходи туда и играй, черт тебя дери!» Он вернулся, и тут началась борьба за контроль над группой между Говардом Скоттом, нашим гитаристом, и Джими. Говард вынудил Джими отойти на задний план, и Джими играл партию ритм-гитары во время «Tobacco Road». Разгорелось пламя, и я услышал, как Говард играет такое соло, какого я никогда от него раньше не слышал. В тот вечер Джими заставил Говарда засиять. Потом он вернулся на передний план и выступил в своем роскошном стиле. После этого Джими сказал: «Увидимся как-нибудь». На этом всё и закончилось. Больше я его никогда не видел.

– Пару дней спустя тебе позвонила Моника.

– Да, и вот что я могу вам сказать. Хотя я и не знал её, мне казалось, что он был в хороших руках... Я и раньше видел его в ужасном состоянии, и когда она позвонила мне в первый раз, я сказал ей дать ему немного кофе и понаблюдать за ним, а если возникнут проблемы, перезвонить мне.

– Это ведь было ранним утром?

– Было еще темно, но для Лондона это не редкость. Шел проливной дождь. Она перезвонила мне. Я понял, что проблема серьезная, и сказал ей вызвать скорую. Она стала спорить, говорить, что в квартире много компрометирующих вещей, о которых, по-моему, она позаботилась. Побывав в номере, я провел следующие несколько часов в поисках Майкла Джеффри, потому что хотел убить его. В тот момент в моем сердце было столько злобы! Монику преследовали представители британской прессы, так что я отвез её к своей матери, чтобы она могла от них спрятаться. Вот и всё, мир рухнул.

– Помню, я слышал, как ты рассказывал в одном радио-интервью, что, подойдя к номеру, ты заметил слово «Любовь», которое он написал на заднем стекле автомобиля.

– Да, оно было написано на влажном запотевшем окне Опеля, копии Корвета. Я подумал, что это он написал, когда пришел поздно ночью с вечеринки. А еще я нашел ту записку около его кровати. Сейчас она опубликована в книге «Потерянные сочинения Джими Хендрикса».

– Как ты отреагировал, увидев последнюю поэму, написанную Джими?

– Я до сих пор помню, что чувствовал в тот день, когда его тело только что увезли, а кровать была все еще теплой. На кровати даже осталась выемка, где он лежал... Я нашел её рядом с кроватью, прочел и подумал, что это предсмертная записка. Я не говорю, что он сознательно хотел совершить самоубийство той ночью, но у него было желание умереть. Он мог подумать: «Да пошло оно всё, я больше не могу справляться со всем этим дерьмом. Я хочу играть, а они не позволяют мне». Я пребывал в таком же состоянии духа. В такие моменты ты в депрессии и склонен к суициду. Только артист может это объяснить.

– Когда ты приехал, скорая уже забрала его?

– Да. Моника показала мне инструкции, [которые он ей оставил], чтобы она написала все те картины. Я взял их, чтобы удостовериться, потому что раньше уже видел записные книжки Джими. И, похоже, это были его указания, написанные его рукой. Зная его интерес к нумерологии и исцелению человеческого духа цветом... Я имею в виду, что для 27-летнего парня, выросшего в черном гетто, он был чертовски образованным, он был умным, он был просвещенным! Потом я провел небольшое расследование и пришел к выводу, что если ты собираешься покончить с собой, то не возьмешь именно девять таблеток, ты проглотишь всю гребаную бутылку! Может, я был не в себе, но в тот момент я воспринял это как послание, особенно, когда увидел это сообщение, написанное его рукой.

– Ты имеешь в виду поэму «The Story of Life»?

– Да. Этот парень употребил много ЛСД. И у меня бывали точно такие же галлюцинации, я видел Иисуса или Будду, вместе или по отдельности, или дьявола, множество раз... Поразмыслив над этим, я решил, что он принял слишком много веществ, чтобы продолжать оставаться на виду у публики. Он не мог находиться в окружении всех этих подхалимов, когда Джеффри всё контролировал. Я думаю, он жил галлюцинацией, что он Иисус, что он участвует в мистерии, и в некотором смысле он сам себя распял.

– Интересно. Никогда не слышал подобной теории.

– Ну, если принял достаточно кислоты, то начинаешь думать в подобном ключе. Это потрясающий наркотик, а он принял его невероятное количество. ЛСД играет такую же важную роль в жизни Джими, как и его Стратокастер. Кислота оказала огромное влияние на всю рок-музыку. В эти трезвые времена мы пытаемся преуменьшить её значение, но любой, кто пытается отмахнуться от этого, полон дерьма. Целое движение было спровоцировано альбомом «Sgt. Peppers Lonely Hearts Club Band», который выплеснулся из бутылки Sandoz (фармацевтическая компания, производившая ЛСД — прим. пер.).

– Это правда. Этот альбом на многих оказал большое влияние...

– Если ты ходишь в католическую школу, то никогда не забудешь кровоточащие руки и ноги. Эти образы навсегда с тобой.

– Я понимаю, о чем ты. Сам прошел через 12 лет всего этого.

– Когда я трипповал с евреями или черными, они видели светлую сторону вещей, это всегда сопровождалось смехом. Но с ирландцами или католиками, это было как... пам-паба-бам! (поет тему из телесериала о полицейских «Dragnet/Облава»).

– Это же серьезный религиозный опыт.

– Совершенно верно. Я думаю, в этом и был корень проблем Джими.

– Это очень глубокое стихотворение с намеком на тему из песни «Rising sun», над которой он работал.

– Когда я увидел это стихотворение в следующий раз, оно уже принадлежало определенным людям. Кстати, я не знаю ни одного музыканта в звукозаписывающем бизнесе, который бы жил в безумном круговороте рок-н-ролла, выступал каждую ночь, и у которого при этом осталось бы столько студийного материала. Мне до сих пор не дают покоя бутлеги, вещи, о которых я давно забыл, всякие демо-записи, которые выпускаются как законченный материал. Джими мог оставить этот мир с мыслью: «Я записал три прекрасных альбома, и за них меня и будут помнить. Я обрету бессмертие».

– Поразительно, что за такую короткую карьеру он оставил после себя столько, что даже спустя 25 лет после его смерти продолжают всплывать новые записи.

– Да, этим утром я впервые послушал Soup (альбом Voodoo Soup 1995 года — прим. пер.), и это было больно слушать. Это же просто кучка демо-записей, которые никогда не должны были выставляться на продажу!

– И неважно, как сильно они стараются их улучшить и дополнить.

– Он оставил нам настоящую музыку. О музыканте можно судить только по его работе. Это как с актером Джеймсом Дином — три волшебных фильма. Жаль, что всё не могло закончиться так же. Я думаю, как настоящий музыкант, каким он себя видел, Джими сделал достаточно, чтобы мы могли продолжать любить и прославлять его всю жизнь.

– Что бы ты хотел сказать о Джими напоследок?

– Возможно, мне стоит получше объяснить то, что я сказал ранее о возможном самоубийстве Джими. Это было мое первоначальное ощущение, связанное с тем, что я нашел рядом с его кроватью стихотворение «The Story of Life». Позже я узнал, что Джими был еще жив, когда они забрали его на скорой. С годами мое замешательство росло, хотя на тот момент мне хотелось придерживаться своей версии, что это был простой суицид. Я понимал, что многие его стихи можно было бы интерпретировать таким же образом. Взять, к примеру, слова из «I Don't Live Today». Я просто хотел прояснить для себя этот момент, потому что метался от одной теории к другой, но я всегда придерживался мнения, что это было просто неудачное стечение обстоятельств — плохого менеджмента, смятения и одиночества, что могло бы любого поставить на грань самоубийства.

Наконец, я хотел бы отметить, что его концепция «Небесной церкви» всё ещё актуальна. Я думаю, что она вот-вот проявится. В какой-то степени уже очевидно, что её можно реализовать посредством современных технологий, Интернета, возможностей онлайн-общения. По-моему, некоторые молодые люди уже стали частью концепции «Небесной церкви» с помощью Интернета. — 1995.

Перевод — Светлана Петрова.