Lithofayne Pridgon Interview, 1982
«Это было начало 60-х. Театр «Apollo». 125-я улица. Гарлем! Помню, в тот день на мне была зауженная юбка, очень сильно обтягивающая, так что я едва могла ходить, и высокие каблуки. Было не холодно, скорее всего, это было осенью. И тут появился Джими. Я забыла, кто из нас первым заговорил, но уверена, что это я подстроила ситуацию, чтобы познакомиться с ним, хотя он и не производил какого-то особенного впечатления.
Небольшое отступление
Отрывок из статьи Криса Кэмпиона, «The Observer Magazine», 2015:
«Когда в 1963 году Фэй наткнулась на Хендрикса у служебного входа в театр «Apollo», она шла повидаться с выступавшим там Сэмом Куком. Хендрикс искал возможность познакомиться со звездой соула и продемонстрировать свои навыки. И хотя Фэй не сразу его узнала, у неё возникло такое чувство, что она его где-то видела. Когда он назвал свое имя — Джимми, она сразу вспомнила. Фэй впервые встретилась с ним почти год назад в одной из квартир Джека Тейлора (Фэт Джек Тейлор — одна из ключевых фигур Гарлема, главный поставщик наркотиков, который отмывал деньги через легальный бизнес, владея несколькими ресторанами, многоквартирными домами и R&B-лейблом Ro-Jack — прим. пер.).
В тот день она куда-то ходила по поручению своей матери и на обратном пути заглянула в одну из квартир Фэт Джека. Она спросила у кого-то из людей Тейлора, кто внутри. «Какой-то захудалый музыкант», — ответил он. Фэй вспоминает: «Я спросила: «Он девственник?» А тот в ответ: «Нет. Но он тебе точно понравится. Твой типаж». Я любила тощих, костлявых, недокормленных парней, и Хендрикс был в моем вкусе», — смеется она. И в тот день он произвел на неё такое впечатление как любовник, что её сердце замерло, когда она поняла, с кем только что снова встретилась. «Я подумала: «Боже мой! Это он».
Продолжение интервью 1982 года
«Он носил прилизанные волосы и блестящие черные брюки с вытянутыми коленками, но в нем что-то было — какое-то тепло, которого не было у других быстро тараторящих чуваков. Он поблагодарил меня за то, что я проводила его за кулисы, чтобы поговорить с Сэмом Куком, которого он называл «этот, как там его».
Мы пошли гулять — я в своей облегающей юбке — и дошли прямо до квартиры моей матери на западе Центрального парка. Мы этого не планировали, просто шли и всю дорогу разговаривали обо всем на свете. Моя мать непрерывно готовила. Жизнь для неё была одним большим приемом пищи. Вы не поверите, но весила она всего 106 фунтов (48 кг — прим. пер.). Готовила она круглосуточно. Когда бы ты не пришел, ты всегда попадал на обед, за исключением разве что четырех утра. Так что она, как обычно, готовила. Мы с Джими вошли, и он сразу пришел в восторг, увидев её блюзовые пластинки. Знаете, у неё были все эти задушевные вещи — Рут Браун и всё в таком духе. У неё были Мадди Уотерс, Лайтнин Хопкинс, Джуниор Паркер и т. д., а Джими любил этих парней.
Он достал свою гитару и стал аккомпанировать некоторым песням, а потом мы предложили ему немного поесть. Долго уговаривать не пришлось, потому что на тот момент он питался не слишком регулярно. Он всё ел, ел и ел. Это была долгая трапеза. После этого мы просто лежали и разговаривали о музыке. Квартира была тесная, и моя мать, должно быть, устала и наконец выпроводила нас на улицу.
Мы отправились в отель «Seifer», где я жила со своей подругой. Там останавливались все перспективные артисты. Для черных это была ближайшая остановка перед центром города. Туда мы и отправились, и, не найдя никого дома, прыгнули в постель. Так всё и началось. Я познакомилась с ним после полудня, а когда стемнело, мы уже были в постели. Он был застенчив, очень застенчив. Тогда он даже стеснялся смотреть в глаза. Джими было около девятнадцати, я думаю. После той первой ночи мы больше не расставались. Он просто переехал ко мне. Это было нетрудно, потому что всё его имущество хранилось в гитарном чехле. У него не было нижнего белья, не было джинсов, только те блестящие черные брюки, очень тонкая куртка и высокие ботинки.
Когда я стала встречаться с Джими, для меня закрылись многие двери. Мой отец не позволял приходить в его дом, если со мной был он. Закрылись и многие другие двери. Никто не принимал Джими. Для меня это было нелегко, потому что я всегда была очень независимой.
Мне нравилось флиртовать, мне нравилось общаться. И если какой-нибудь милый парень хотел потанцевать со мной в клубе, я даже не раздумывала. Но в тот период Джими не хотел, чтобы я танцевала с милыми парнями. Он иногда позволял танцевать свинг, где не было телесного контакта, но дотрагиваться до меня он не разрешал никому. Он был безумно ревнив. Он знал, что мне нравятся маленькие, тощие и костлявые парни, и как-то вечером в одном гарлемском клубе, где играл Джими, один такой милашка всё крутился около столика, пытаясь вытащить меня на танцпол. Джими это увидел и спрыгнул со сцены вместе со своей электрогитарой, волоча за собой шнур и усилитель вместе с ним. Он стукнул этого парня гитарой по башке и сказал, чтобы он оставил его девушку в покое. Шнур запутался между ногами людей, и они стали падать. Это выглядело дико и страшно, но такова была жизнь с Джими.
Обычный день для нас начинался с того, что просыпались мы в полдень или около того, но по-настоящему не вставали еще пару часов. Джими любил дурачиться, лежа в постели со своей гитарой, и всегда с ней засыпал. Иногда я думала, что моя соперница не женщина, а гитара. Много раз он засыпал с ней на груди. И каждый раз, когда я пыталась убрать её, он просыпался и говорил: «Нет-нет-нет! Оставь мою гитару в покое!» Было очень забавно, что он не умел читать музыку по нотам и ужасно боялся, что кто-то об этом узнает.
После того как он добился успеха, дорожные менеджеры и сотрудники облегчили ему жизнь, но в те первые трудные годы у нас был только один стул, и всё своё время мы проводили, в основном, в постели, развлекаясь на регулярной основе и главным образом за мой счет, поскольку в постели Джими был неутомим. Природа щедро его одарила. Он подходил к этому с готовностью водителя грузовика с Миссисиппи, который набрасывается на тарелку с капустой и кукурузным хлебом после десяти часов под палящим солнцем. Но в то же время творчески, с выходом на бис, а потом еще, и еще. Это было так же интенсивно и чувственно, как и его музыка. Иногда он буквально ломал меня на части, как он это проделывал на сцене со своей гитарой.
Но Джими так и не смог справиться со своей ревностью. Он автоматически становился подозрительным в тот момент, когда я выбиралась из постели, кроме тех случаев, когда он замечал, что я просто иду в ванную. Если я начинала одеваться, он вскакивал и хватал меня: «Что ты делаешь? Куда ты идешь?» Я должна была беспрекословно лежать там в качестве его личной аудитории.
Очень скоро старые знакомые лица в Гарлеме стали исчезать со сцены. Некоторые отправились на поиски пастбищ позеленее, но ни травы, ни пастбищ такого калибра больше не было. Вскоре Джими потерял интерес к тому блюзу, что завладел его вниманием у моей матери — никакого больше Би Би Кинга, Литтл Уолтера и Хаулин Вулфа, от которых он сходил с ума. Я почувствовала себя обманутой, когда он принес домой альбом Боба Дилана.
Изменился не только цвет его музыки, изменился цвет его друзей. Помню, как он повел меня знакомиться с Джоном Хэммондом и его родителями. Они были белыми. Оказалось, что Джон Хэммонд пел блюз, и я, видимо, проявляла к нему слишком большой интерес. Каждый из двух раз, когда я смотрела на Джона, я чувствовала, как под столом Джими впивается своими длинными костлявыми пальцами мне в бедро. Джон Хэммонд и его родители были первыми людьми другого социального уровня, с которыми я познакомилась через Джими, но далеко не последними.
Джими вернулся из Англии со своим первым альбомом. Он с восторгом рассказывал о том, сколько зарабатывает, а я, должно быть, смотрела на него с недоверием. Тогда он достал две сотни долларов и протянул их мне: «Ты можешь взять их. Они твои!» Он был словно маленький ребенок, как всегда... Он отрастил дикую прическу, растрепанную и пушистую, и сказал, что у Боба Дилана такая же, потому что никто не может игнорировать человека с подобными волосами. Я сама довольно долго пыталась уговорить его сделать это. Такая дикая прическа шла ему больше, чем тот прилизанный пластиковый вид.
Но в Гарлеме никто ничего не знал о его успехах, об этом знали только в мире белых. Я и сама даже не догадывалась об этом, пока не пришла на один из его новых концертов. Я взяла такси, но на такси было невозможно попасть в квартал из-за собравшейся там толпы. Там были настоящие баррикады, и копы оттесняли людей назад. Я сказала полицейскому: «Я хочу пройти туда, я знаю того, кто там выступает». Коп захотел узнать, о ком идет речь. «Это Джими Хендрикс», — нетерпеливо ответила я. Он окинул меня взглядом, чтобы убедиться, что я говорю серьезно, взял рацию и сказал, что тут женщина, которая утверждает, что знает Джими Хендрикса. Я боялась сказать, что он раньше был моим парнем. Но в конце концов полицейский отвел меня к маленькому входу, и сказал, что Джими Хендрикс здесь появится. Вскоре я услышала невероятный рев толпы, и вышел Джими. Засверкали вспышки и репортеры застрочили в своих блокнотах. Джими заметил меня и начал обнимать и целовать. Люди это увидели и стали задавать мне вопросы. Для них я была загадкой, потому что они ничего не знали о прежней жизни Джими в Гарлеме. Это было просто поразительно, но он принимал всё как должное. Тот самый тощий ребенок в блестящих черных штанах, с которым я когда-то познакомилась — теперь звезда, за которой охотятся журналисты!
Он вернулся в Гарлем и попытался встретиться с максимально возможным количеством людей, которые когда-то дали ему шанс. ...В то лето перед тем, как он умер, мы ехали через Гарлем, где несколько маленьких детей открывали пожарные гидранты и поливали проходящие мимо автомобили. Я попросила Джими остановиться и развернуться, но он ответил: «Нет, они не сделают этого со мной». Я сказала: «Сделают, они не знают тебя». В общем, они намочили нас с ног до головы и залили его маленький Корветт водой. Для него стало большим шоком, что дети в Гарлеме не знают, кто такой Джими Хендрикс.
Жизнь Джими напоминала скоростной поезд, несущийся прямо в стену. Он это чувствовал, и мы все это чувствовали. Что-то должно было случиться. Он часто говорил, что не знает, доживет ли до тридцати. Мы принимали наркотики, но здесь не было ничего особенного. Мы курили траву, имели доступ к спидам или кокаину, но СМИ раздули из всего этого намного больше, чем было на самом деле. Джими был выше этого. Он не был дешевкой. У него был класс. Он был мягким и по-женски покладистым. Он не был грубым. Сейчас я говорю именно о его поведении, его манерах. Но он любил играть, примерять на себя разные роли. Я видела, что он пережил множество разочарований.
Ему нравилось подталкивать меня к признанию, что он был самым лучшим из всех моих любовников. Но иногда я не хотела говорить об этом. И как-то раз, когда у меня было ужасное настроение, я ему сказала, что ничего выдающегося в нем нет. Он просто прервал свои ласки в самом разгаре и все веселье закончилось. Что-то опустошило его. Я не знаю почему. Я не знаю, зачем я сделала то, что сделала. Я не знаю, почему он сделал то, что сделал.
Помню, как-то раз я проснулась и увидела, что Джими сидит у меня в ногах в чем мать родила, и привязывает мою правую ногу к ножке кровати. Левая рука и нога уже были надежно закреплены. «Джими, что ты делаешь?» «Я не причиню тебе боль, просто расслабься». Я стала умолять его не делать этого, но он не слушал. Внезапно он превратился в незнакомца. Его курчавые волосы вздымались как у какого-то монстра, и эти густые безумно выглядящие брови заставили похолодеть мою кровь. Время от времени мне казалось, что я различаю сочувствие в его голосе, когда он посоветовал мне не драться. Но он пригрозил завязать мне рот, если я не замолчу. Он завязал мне рот белой рубашкой, сказав, что снимет её, когда я успокоюсь. Мой язык распух и онемел, но я не могла попросить воды. Вскоре я немного расслабилась, перестала брыкаться и заметила, что он поглаживает меня. А потом он занялся со мной любовью. И если не считать фразы «Ну что, попалась!» и ухмылки, он был вполне нормальным (для Джими). По сравнению с теми ужасными вещами, которые, как я вообразила, он может со мной сделать, его сексуальный номер был просто легким розыгрышем. На самом деле мне было приятно лежать там как бревно и позволять ему делать то, что он делает. После того как всё закончилось, я просто взбесилась, когда стало абсолютно ясно, что он не собирается меня отпускать. Он укутал меня покрывалом, поцеловал в переносицу и сказал, что ему нужно на репетицию. В какой-то момент я завопила, что хочу спать и не знаю, насколько он уходит. Я была так счастлива, когда он сделал шаг назад через эту дверь. Он подошел прямо к кровати, снова поцеловал меня в нос и сказал, что освободит меня, если я пообещаю не поднимать крик. Когда он отпустил меня, я отказалась разговаривать. А он продолжал болтать, как будто ничего не случилось — о репетиции, о песне, которую он собирается записать.
Той ночью, когда Джими умер в Лондоне, я была в своей квартире в Бруклине на Пьюласки-стрит (квартиру купил ей Джими — прим. пер.), и услышала эту новость от нескольких копов. Я сидела и смотрела в окно, когда из-за угла появилась патрульная машина и остановилась перед моей дверью. У меня было много друзей среди копов. Они конфисковали у людей наркотики и приносили их ко мне домой, где мы все вместе этим загружались.
На этот раз они вошли, кинули пакет на кровать и сказали, что всё это мне очень скоро понадобится. Они рассказали мне о Джими. Мне потребовалось много времени, чтобы врубиться. Они были на дежурстве и только что услышали об этом по радио. Помню, я впала в какое-то оцепенение, я не хотела в это верить, но не думаю, что была удивлена. Джими всегда думал, что может быть однажды он просто ляжет и умрет.
Джими непрерывно курил и никогда не одевался по погоде, он всегда плохо питался. Сопротивляемость его организма была настолько низкой, что ему требовалось долгое время, чтобы восстановиться после простуды или жара.
У меня до сих пор перед глазами стоит картина, как он открывает дверь в своем излюбленном голом виде, не считая засаленной повязки, которая была так туго затянута, что глаза становились раскосыми. Мне нравилось, как он выглядел».
Gallery Magazine, 1982 (перевод — Светлана Петрова, vk.com/jimi_hendrix_page)