Человечность

Дурацкое название, но за пять минут до дедлайна мне больше ничего в голову не пришло. Наверное, «Недостаток человечности» смотрелось бы лучше.

Знаете вот это дурацкое состояние, когда осень (холодно, бррр!), ты сидишь на бетонном бортике набережной (холодном), пялишься на воду (холодную), пьёшь приторно-сладкую газировку (тоже, конечно, холодную) и изо всех сил надеешься, что река сейчас выйдет из берегов, окатит всех волной (холодной. Ну, вы поняли...) — и каким-то чудом смоет все проблемы?

Выяснится вдруг, что никто не завалил контрольную, не ругался с учителями, не дрался с Серёгой и не толкал его так, что этот дебил приложился головой прямо о чугунную лавочку.

Не умер, к счастью. Если бы умер — хрен бы тебе дали спокойно посидеть на набережной.

Но кровищи было, конечно, море разливное. И сотряс он отхватил.

Ну и сразу вопли, крики, скорая, бабушку к директору, "Ну всё, Фролова, это была последняя капля!"

Уже восьмая "последняя капля" с начала года.

Но теперь, видимо, самая-самая последняя.

А этот придурок ещё и телефон умудрился разбить. Серёга. Когда падал.

Дорогой. Новый.

Все Ксюхины вещи стоили меньше, чем этот телефон. Даже вместе с самой Ксюхой. Особенно с Ксюхой. Потому что её стоимость — вообще величина отрицательная. Никакой пользы, одни убытки.

И вообще...

До бабушки, наверное, уже дозвонились. И до Серёгиных предков тоже. И теперь они все наверняка ругаются друг с другом. То есть маман Серёгина ругается, она у него голосистая, как пароходная труба. А бабушка смотрит жалобно и уверяет, что обязательно всё уладит и деньги за телефон вернёт. А директриса снова про свою «последнюю каплю».

Домой не хотелось. Ксюха глотнула ещё газировки, посмотрела на зелёную (последнюю!) каплю, стекающую по горлышку бутылки. Язык, наверное, такой же зелёный стал. Как у змеюки, ссссс...

Вот вылезла бы из воды огромная змеюка, или сразу Ктулху какой-нибудь, и разнёс весь район, вместе со школой. Всем тогда сразу станет не до Серёги и его телефона.

— Ктулху фхтагн, — старательно прогудела Ксюха в недра бутылки.

— Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех… эээ... вгах’нагл фхтагн, — так же старательно выговорил за спиной мужской голос.

— А… — ответила Ксюха.

Сложно придумать что-то более осмысленное, когда ты сидишь, предаёшься страданиям, а тебе вдруг в ухо Лавкрафта цитируют.

Ну ладно, не в ухо, а в затылок. Но от этого ни капельки не легче!

— А? И это всё, что ты можешь сказать? Да я две недели учился эту галиматью выговаривать! — недовольно пробурчали за спиной.

— Было бы лучше, если бы я от культурного экстаза в речку грохнулась? — Ксюха всё-таки обернулась.

Рядом с ней стоял… Мужик? Парень? Она не слишком хорошо умела определять возраст на глаз, но человек был явно старше неё и младше учителя по истории. Дурацкий такой возраст, когда непонятно, как к этому самому человеку обращаться и относиться.

Одежда тоже ясности не добавляла: косуха нараспашку, под ней свитер какой-то линялый, с затяжками, джинсы дырявые, кеды. В общем, примерно как сама Ксюха, только парень.

Видимо, всё-таки парень!

— Нет, в речку грохаться точно не надо, там мокро, — сказал он. — Давай опустим всякие церемонии и перейдём сразу к делу. Я так понял, тебе помощь нужна.

Тут любая нормальная девчонка, конечно, должна была гордо заявить, что не принимает помощь от незнакомцев, и сбежать. Мало ли что! Ксюха даже подумала об этом немножко. Совсем немножко, пару секунд.

А потом решила: парень, Ктулху, третья мировая — какая разница-то? Да и что может случиться на людной набережной посреди дня? Тем более, помощь ей действительно не помешала бы.

Только откуда этот странный тип об этом знает?!

— В чём подвох? — напрямик спросила Ксюха. — Вы вообще кто?

— Добрый фей.

— С топором?

— Со штопором. — Штопор был немедленно вытащен из кармана и предъявлен.

Очень, очень странный тип!

— А серьёзно? С чего вам вообще мне помогать? И какого вида помощь? И что я должна сделать взамен? И как вас вообще зовут?

— Людовик, — ответил парень на последний вопрос. — Честно! Только не смейся! А то помогать не буду!

— Паспорт покажи, — потребовала Ксюха. Но не засмеялась, хотя очень хотелось.

— А у меня нету. — Людовик смешно дёрнул носом. — Слушай, ну… Хватит на меня смотреть как на врага народа. Давай поговорим как нормальные люди, посидим в тепле где-нибудь. Охота тебе тут торчать?

Ага, вот сейчас её затащат в машину и увезут в глухой лес. И вырежут почку. Прямо в лесу. Штопором.

— Мне и здесь неплохо!

— А мне плохо! Я замёрз!

— А нечего в такую холодрыгу в кедах ходить! — буркнула Ксюха. Всерьёз бояться Людовика почему-то никак не получалось. Как вообще можно в двадцать первом веке Людовиков бояться?

Он бы ещё Тутанхамоном представился!

— И вообще, у меня нога болит, — угрюмо объявил Людовик. И, не спрашивая разрешения, схватил Ксюху за руку.

— А… — начала она.

И не закончила. Потому что людная дневная набережная внезапно растворилась, а вместо неё возникла просторная комната с камином, креслами и валяющимися на полу шкурами. И без дверей.

— А! — повторила Ксюха. — Это ты сделал? А как? А домой вернёшь?

— Ты всегда такая или только сегодня, от переизбытка эмоций?

— Нет, иногда я сплю.

— Отлично! — обрадовался Людовик. — Тогда давай сделаем вид, что ты спишь!

* * *

— Так! Ещё раз! — Ксюха потрясла головой, надеясь, что хоть так сможет уложить в неё все мысли. Но чуда не случилось, они только запутались ещё больше. — Ты хочешь мне помочь, потому что пожалел собаку?

— Нет, это ты пожалела… эммм... собаку. — Людвик развалился на коврике у камина, сам напоминая псину умеренной потрёпанности. — Ты подралась с этим мелким бездушным гадёнышем, потому что вступилась за собаку.

Ну да, вступилась.

Зачем-то.

Глупо вообще получилось: Ксюха вышла с уроков, расстроенная очередной двойкой. А Серёга за школой издевался над собакой. Собака была красивая, лохматая, типа хаски. Наверняка домашняя, просто потерялась, заблудилась и умудрилась запутаться задними лапами в мотке тонкой лески.

Серёга ржал и дёргал за леску. А иногда палкой тыкал. И снимал всё это на мобильник. Хаски визжала, рычала, но достать обидчика не могла, и выбраться из ловушки тоже.

Ну, Ксюха ему и двинула.

Надо было, наверное, словами попросить. Но это ж Серёга, он словами не понимает, только поржал бы и продолжил развлекаться. И тогда ударить бы уж точно не получилось, он же сильнее и выше. А вот если сзади и без предупреждения — тогда нормально, можно и убежать успеть, пока очухается.

Убежать-то Ксюха успела. Но её всё равно заметили одноклассники и учителя, привлечённые собачьим визгом.

И этот вот, чтоб его, Людовик, заметил тоже.

Сейчас смеяться над именем уже не тянуло. Глупо смеяться, сидя в кресле в каком-то киношном охотничьем домике, стоящем посреди ничего.

А что вокруг действительно ничего не было — это Ксюха первым делом проверила. Окна в комнате были, а за ними — тёмная пустота. И телефон не ловит.

Зато и почку штопором никто не выковыривает.

Зачем чужая почка человеку, который может наколдовать целый дом и мгновенно в него переместиться?

И зачем этому человеку Ксюха?

— Ммм… — протянула она, стараясь, чтоб это звучало как можно более глубокомысленно. — Поправь, если я не права: ты даёшь мне деньги, я отдаю их Серёге или его родителям, чтоб они не убивали меня за его разбитую голову и ещё более разбитый телефон. И после этого я свободна?

— Ты и сейчас свободна.

— Угу, примерно как золотая рыбка в аквариуме. Чего тебе надобно, старче?

— Да ничего мне не надо. Собак люблю. И маленьких девочек.

— На завтрак?

— На десерт. Иди уже.

— Куда?

В этот раз Людовик не стал хватать Ксюху за руку. Он даже встать поленился, только пальцами щёлкнул.

Комната с камином исчезла. Набережная вернулась. Телефон запиликал, выдав подряд несколько сообщений о пропущенных вызовах.

Рядом с ним в кармане лежали деньги. Много.

Ксюха вздохнула, затолкала их поглубже и пошла домой.

* * *

Гораздо сложнее, чем впихнуть деньги Серёгиной матери, оказалось доказать бабушке, что Ксюха их не украла, никого не ограбила, не убила, не продала остатки дедовых золотых зубов, бережно завёрнутые в платочек и запрятанные в шкаф, не связалась с наркоманами и не подалась в проститутки.

Окончательно развеять подозрения так и не удалось. И ладно только бабушкины подозрения. Но одноклассники тоже начали как-то странно смотреть и перешёптываться за спиной.

Не то, чтоб они раньше с Ксюхой дружили, но всё же выдерживали вежливый нейтралитет. Но после истории с Серёгой что-то поменялось — резко и заметно.

— Да ты же психопатка, Фролова! — озвучила общее мнение одна из девчонок, когда Ксюха тормознула её в коридоре и спросила напрямую. — Они тебя бояться. Вдруг ты их тоже по голове двинешь и в больницу отправишь?

— Он сам виноват!

— Он тебя пальцем не тронул!

«А собаку тронул!» — хотела возразить Ксюха, но передумала. Глупая ирония была в том, что собаку Серёга тоже пальцем не трогал. Палкой только, да. Больно, наверное.

Бездомный хаски ещё пару раз встречался Ксюхе возле школы, а потом куда-то пропал. Хотелось верить, что вернулся к хозяевам, а не попался в ещё какую-нибудь ловушку, балбесина мохнатая.

Дни шли, история забывалась, одноклассники продолжали шарахаться.

А потом Серёга разбил и новый телефон тоже.

В этот раз Ксюха была не причём. Даже рядом не стояла, только из окна видела, как этот придурок поскользнулся на школьном крыльце и хряпнулся об ступеньку. В этот раз обошлось без сотрясения и больниц, но вот мобильник разлетелся на куски в самом прямом смысле.

И на следующий день Серёга пришёл в школу со старым. Тем самым.

Он, как выяснилось, не так уж сильно пострадал. Экран треснул — да и только. Смотреть видюшки на переменах это, конечно, мешало, но Серёга всё равно ухитрился показать одноклассникам то самое, с несчастной собакой.

После третьего повтора Ксюха, сидящая в другом углу класса, подумала, что сейчас снова двинет этого живодёра по голове. Хаски на записи визжал и скулил, Серёгины друзья ржали, как идиоты, ненависть ко всему человечеству накрывала с головой, хотелось орать, реветь, а ещё — щёлкнуть пальцами и оказаться в тихой комнате с камином. И плевать, что там сеть не ловит.

* * *

Людовика на набережной не было.

Ксюха и не надеялась, что он будет ждать её там денно и нощно. Но было бы неплохо случайно встретиться хотя бы раз. Поблагодарить. И вообще.

Она приходила туда почти каждый день. Иногда и уроки там же делала, пока пальцы не начинали совсем уж нестерпимо мёрзнуть. Выучила в лицо всех окрестных кошек и собак. Ещё пару раз видела хаски, но издалека и мельком. Так что, может, и не его вовсе.

В день, когда выпал первый снег, Ксюха сменила кеды на ботинки, а косуху — на яркий пуховик с капюшоном. И все вокруг переоделись так же, будто только и ждали сигнала.

Город, ещё недавно бывший чёрно-серым, оказался вдруг заполнен цветными пятнами, весело скачущими по белым улицам. Взрослые и дети с воплями роняли друг друга в сугробы, машины либо тащились еле-еле, либо весело верещали тормозами на поворотах, кто-то украсил окна гирляндами (раньше срока, но всё равно красиво!)…

Неподалёку раздался хохот. Не тот, радостный, светлый, почти новогодний, а идиотское ржание, от которого привычно захотелось втянуть голову в плечи и заткнуть уши. Наверное, Ксюха так бы и поступила, или просто сбежала бы домой, подальше от всяких придурков, но в последний момент расслышала за смехом и гоготом что-то ещё. Как будто хныканье тихое. Или плач. Жалобное такое, слабое поскуливание.

— Как же вы меня задолбали, — пробормотала Ксюха, поворачиваясь на звук.

Она почти не удивилась, увидев Серёгу и пару его дружбанов.

И щенка. Толстого, косолапого, лопоухого.

Щенка Ксюха знала: он обитал в ближайшем продуктовом магазине, спал в коробке из-под овощей, смешно рычал на взрослых собак, доверчиво ластился к людям и иногда выбегал погулять. Вот на прогулке его, видимо, и поймали.

Ксюха не могла разглядеть издалека, что трое придурков делали с малышом, но она ещё никогда не слышала, чтоб он так жалобно плакал.

— Эй, а плавать ты умеешь? — с хохотом спросил Серёга, вздёргивая щенка над рекой.

— Ты что творишь, придурок?! — крикнула Ксюха. — Отпусти ребёнка!

Её услышали, но внимания не обратили.

Может быть по причине врождённой атрофии мозга, может — отвлеклись на громкий вой, раздавшийся неподалёку. Здоровенный серый хаски промчался по набережной, как спятивший локомотив. Прыгнул с разгону, ударил передними лапами прямо в грудь Серёге. Тот, стоящий у самого бортика, опасно пошатнулся, взмахнул руками. Когда щенок вылетел у него из руки, Ксюха не выдержала и зажмурилась. Слишком страшно было представить, что сейчас этот мелкий меховой комок плюхнется в ледяную воду.

Плеск хлестнул по ушам. Плеск — и вопль.

Ксюха открыла глаза.

Щенок, радостно виляя хвостом, бежал к ней. Хаски снова исчез. Друзья Серёги замерли у низкого бордюра, напряжённо выглядывая что-то в тёмной воде.

«Серёгу», — сообразила Ксюха.

Медленно, осторожно переступая через путающегося в ногах щенка, она подошла к бортику. Там, в реке, булькало и плескалось. Не орало. Наверное, тёплая куртка очень быстро намокла и тянула на дно.

Кажется, это был тот самый случай, когда счёт шёл не на минуты, а на секунды.

— Вытащи его, — сказала Ксюха в пространство. — Вытащи немедленно, а не то…

— А не то — что? — раздалось за спиной. — Сама за ним прыгнешь?

— Не прыгну. Я плавать не умею. Но если не вытащишь, то я буду горько плакать, впаду в депрессию, сопьюсь и умру.

— От тоски по этому идиоту?

— От тоски по человечности. У меня в организме острая нехватка человечности и веры в людей, понимаешь? Если я ещё и в тебя перестану верить, то что останется?

— Останется верить в себя. Творить человечность собственными руками. У меня, как ни крути, не получится. Я же не человек.

— То есть мне придётся всё-таки прыгать?

— Нет, придётся делать вот так. — Людовик одной рукой обхватил Ксюху за запястье, а второй — сложил её пальцы, как для щелчка. — Давай, спасай.

— Я же не умею!

— Что поделать, всё в жизни случается впервые.

Ксюха улыбнулась.

Глубоко вдохнула.

— Стой! Я только сейчас поняла! А чего ты сам-то тогда из лески не выпутался? Зачем терпел? А если бы я не пришла?

— Ну… — Людовик хмыкнул. — Наверное, у меня тоже был острый недостаток веры в людей. И я пытался его восполнить. Как видишь, вполне успешно.

Ксюха щёлкнула пальцами.