Заметки краеведа
Владимир Жиганов
исповедь белого эмигранта
1922 год. МИРНЫЙ ТРУД В КАЧЕСТВЕ РЫБАКА НА КАМЧАТКЕ
2022 – год воспоминаний, так много интересных памятных дат… Будем вспоминать о людях и книгах, имеющих до Камчатки отношение. Сегодня лишь упомянем о событии, в оценке которого историки сломали немало копий – 100-летии со времени окончания Гражданской войны на Дальнем Востоке. Передо мной воспоминания эмигранта первой волны – Владимира Даниловича Жиганова (1896–1978). Библиофилам он известен как автор-составитель и издатель потрясающей книги-альбома «Русские в Шанхае». Но, это тема для отдельного рассказа. Нам же интересен тот факт, что непосредственно перед эмиграцией неугомонный штабс-капитан несколько лет провел на Камчатке. О чем и рассказал в своих воспоминаниях. Они, естественно, субъективны и пристрастны, и немного наивны, но колорит эпохи передают. Уделим же им время. Итак, «Исповедь белого эмигранта».
В конце 1920 года, после обращения, сделанного правительством Дальневосточной республики к бывшим чинам каппелевской армии, находившимся в Маньчжурии, в котором оно объявляло о прощении нам «наших тяжких грехов» и предлагало возвратиться к мирному труду, я уехал во Владивосток.
В дни правления временного приамурского правительства в армии я не служил и ни в каких общественных организациях не состоял.
Вся моя общественная деятельность в то время выразилась в моем участии в сборе рождественских подарков каппелевской армии, находившейся под Хабаровском.
Весною 1922 года я уезжаю на Камчатку, где в течение четырех летних сезонов занимаюсь рыбной ловлей. На Камчатку я приехал в то время, когда там еще не было госторга и рыбаки продавали пойманную рыбу непосредственно рыбоконсервному заводу А. Г. Демби или же на японские заводы.
В 1922 году – последнем перед приходом госторта – рыбаки получали от вышеуказанных заводов за штуку рыбы по 25 сен.
В промысловом магазине А. Г. Демби рыбаки могли получить в кредит под будущий улов все что хотели, начиная от прекрасных американских пальто и костюмов и кончая хорошими тортами, привезёнными из Америки в жестяной упаковке.
Цены были такие: кулек канадской муки – 3 иены 60 сен, банка керосина – 2 иены 50 сен и т. д.
В 1922 году рыбы было много. Можно было в высоких (во всю ногу) резиновых сапогах залезть по колено в реку и пикой без промаха выбрасывать рыбу из воды, как из бочки.
Рыбаки заработали за два месяца столько, что дало возможность сделать запас продуктов на целый год. Были рыбаки, которые заработали по 3000 иен. (А зимой многие из них еще шли охотиться на соболя, лисицу и другого пушного зверя. При удаче они зарабатывали не меньше чем летом.)
На следующий 1923 год на Камчатку явился госторг и объявил нам о монополии внешней торговли. То есть что свободные советские граждане никому, кроме госторга, продавать пойманную рыбу не имеют права.
В дальнейшем мы узнали, что вся рыба, которую мы еще не наловили и только собирались ловить, уже продана японским заводам. Госторт уже получил от японцев задаток в 300 000 иен, на эти деньги купил в Японии товары для рыбаков и открыл собственный промысловый магазин.
Цены он поставил такие, что все взвыли. Например: известный всем японский зубной порошок «Лайон» («Лев»), стоивший в Японии, 10 сен, он оценил в 65 золотых копеек (то есть 85 сен).
Когда госторг объявил нам цену на рыбу в 13 копеек за штуку (сам получая от японцев по 35), взвыли не только беспартийные, но и местные коммунисты. Они открыто называли коммерческие «операции» госторга форменным грабежом.
Рыбаку, которому нужно было работать, купить лодку, сеть, палатку, специальную одежду, платить за продукты питания, платили 13, а госторгу, у которого все расходы заключались в содержании конторы (в несколько человек) – 22 золотые копейки. То есть вся прибыль у рыбака забиралась.
Население заявило, что оно предпочтет голодать, но работать на таких условиях не согласится.
Нa общем собрании для борьбы с предпринимателем ры6аки организовали совет рыбаков долины реки Камчатки, в котором объединились 2000 ловцов. Секретарем совета избрали меня. Дальнейшие переговоры с госторгом не увенчались успехом, и общее собрание решило начать забастовку. Совет рыбаков обращался за защитой и в райревком. и в губревком, и в Дальревком, но никакой защиты не получил.
Военный комиссар Охотско-Камчатского края (А. Марков), идейный коммунист и очень симпатичный человек, который в начале забастовки был в Усть-Камчатске, уехал. Ему стало стыдно за действия государственного торгового учреждения. Он, наверное, вспомнил основателя коммунизма Карла Маркса, который сказал: «Прежде всего рабочему надо дать хлеба, а потом уже кормить его политикой».
Пробастовав 21 день, не добившись ничего, мы начали работу. Многие, конечно, в этот сезон не оправдали затрат.
В конце рыбного сезона ни одному рыбаку не приходило в голову, что власть, взявшая с рыбаков по 22 копейки с каждой пойманной рыбы, еще потребует налог.
Оказалось так. Бессовестные головотяпы, сидевшие в то время у кормила власти на Дальнем Востоке, не обследовав положения, в какое попали рыбаки, по окончании рыбной ловли сделали распоряжение госторгу удержать с причитающихся рыбакам сумм вновь введенный в стране «единый сельхозналог». Налог взяли с валового дохода, не считаясь совершенно с тем, остается ли рыбаку на хлеб или нет.
Облагая этим налогом, они уверяли рыбаков, что он – единый в году. Но не прошло и полгода, как приехал из губревкома фининпектор и сообщил несчастным труженикам о новом налоге.
Когда кто-либо из рыбаков в присутствии власть имущих вспоминал привольную жизнь при А. Г. Демби, то в ответ получал: «Забудьте, товарищи! Эта жизнь-дурочка не вернется к вам никогда!»
В течение следующих трех лет, до самого последнего ареста, на всех общих собраниях, когда на повестку дня ставились выборы, я всегда избирался в качестве уполномоченного или же делегата, как «стойкий защитник трудящихся масс».
За6астовка для меня прошла безнаказанно. Начали мы ее с разрешения председателя районного комитета Алексеева, бывшего социалиста.
На наш вопрос, «имеем ли мы право объявить забастовку», он, не зная точно советских законов, ответил нам: «Безусловно, вы имеете право не работать, если оплата труда не удовлетворяет вас. Забастовка – это вполне законный способ борьбы с предпринимателем. Но когда на следующий, 1924 год на Камчатку прибыл уполномоченный из Москвы, то оказалось совсем другое.
Нам заявили, что забастовка в советском государстве считается саботажем и контрреволюцией. Руководителей забастовок расстреливают.
Читатель меня может спросить: «А за что вас арестовали, господин Жиганов?» Я ему отвечу на этот вопрос. ГПУ, которое собственного дома не имело и для своих нужд арендовало частный, решило отобрать общественный, в котором находился сельский комитет.
Сельское общество из своего дома уходить не согласилось. Вследствие этого ГПУ арестовало Жиганова.
Районный комитет предложил сельскому сдать на хранение в несгораемый шкаф райкома общественные суммы (несколько тысяч иен). Сельское общество, зная, что чины райкома собираются спустить эти деньги в коммерческую махинацию с соболями для личного обогащения, постановило, что общественные суммы, находящиеся «под матрацем» у сельского казначея, находятся в полной безопасности и несгораемый шкаф им не нужен.
Жиганов арестован.
Будучи учителем, написал на классной доске: «Россия – наша Родина – вызов в ГПУ.
Отказался ставить в школе антирелигиозную пьесу – арест.
И так далее.
Но все аресты были мерами воздействия, и только. Военный комиссар Марков не допустил на Камчатке ни одного расстрела, несмотря на то, что до его приезда из Владивостока на Камчатке уже были приготовлены списки «контрреволюционеров».
Ко мне лично всегда относились неплохо. Сначала и до последних дней они старались перетянуть меня на свою сторону, и мне всегда отдавали предпочтение перед другими. <…>
Жиганов В. Исповедь белого эмигранта // Дальний Восток. – 1994. – № 10. – С. 3–75. (Фрагмент).