Джон Ролз, социалист?

Джон Ролз известен как один из наиболее выдющихся либеральных философов двадцатого века, но к концу своей жизни он стал решительным критиком капитализма.

Перевод рецензии Эда Квиша на книгу John Rawls: Reticent Socialist (Cambridge University Press, 2017)

Джон Ролз - один из наиболее выдающихся либеральных философов двадцатого столетия; его основной труд, “Теория справедливости” (1971), переопределил предмет политической философии и указал новое направление для нескольких поколений политической, этической и юридической мысли. Для многих своих последователей Ролз представляет лучшее в либеральной традиции, и его теория справедливости предлагает скрупулёзную защиту наиболее гуманной либеральной мечты: демократическое государство всеобщего благосостояния, которое сохраняет капитализм, но держит его под контролем.

Для критиков слева теория Ролза как критика несправедливости кажется неполной. Его справедливое общество (результат знаменитого ролзовского мысленного эксперимента, в котором рациональные участники создают общественный договор, не зная о своём окончательном месте в обществе, основы которого они утверждают) во многом соответствует базовым социальным, политическим и юридическим институтам Соединённых Штатов. Фундаментальный теоретический подход Ролза рискует стать опорой для существующего порядка, представляя его в качестве неизбежного продукта стремящегося к консенсусу общественного обсуждения, маскируя, а не проясняя возможности политического характера.

В своей книге “Джон Ролз: скрытый социалист” Уильям Эдмундсон защищает Ролза слева, фокусируясь на его наиболее зрелых и радикальных работах. Во время написания своей последней работы, выпущенной в 2001 году и названной “Справедливость как равенство возможностей: переутверждение”, он пришёл к выводу, что капитализм несовместим с политическим равенством и равенством возможностей, без которых справедливость невозможна. Ролз описал два типа некапиталистических режимов, которые могли бы в равной степени реализовать справедливость: “либеральный демократической социализм” и то, что он называл "демократией собственников”. Эдмундсон утверждает, что мнимый нейтралитет Ролза вводит в заблуждение, и что его поздняя теория систематически склоняется в пользу социализма. В

Эти зачатки социалистической аргументации, которые Ролз отказался развивать, и позволяют говорит о нём как о “латентном социалисте”.

Эдмундсон же вполне прямодушен, как в своей поддержке социализма, так и в превознесении Ролза. Он строит свою концепцию демократического социализма строго сообразно параметрам ролзовской теории либеральной демократии, утверждая, что “теория Ролза создаёт общий язык, на котором люди, достаточно заинтересованные в справедливости, чтобы хотеть её понять и реализовать, могут общаться между собой” в большей степени, нежели любая другая распространённая теоретическая схема.

Эдмундсон строит мощный аргумент в пользу “социалистического конституционализма”, который заслуживает внимания в современных дебатах слева. Но теоретическая скрытность Ролза куда более многословна, чем признаёт Эдмундсон - и она обозначает пределы применимости ролзовской концепции политической философии для социалистической политики.

Справедливость как честность

В “Теории справедливости” Ролз не ставил своей целью разрешение какого-либо актуального политического спора; его амбиции шли дальше. Он надеялся, что, разработав теорию справедливости, которая апеллирует к базовым моральным интуициям в той же степени, что и к рациональному эгоизму, этика может сделать существенный вклад в публичное “чувство справедливости”, которое поместит разделяющие общество конфликты в контекст общепризнанных принципов. Если мы сможем согласиться о том, что такое "справедливость", наши конфликтующие взгляды на политику и экономику, по крайней мере, будут иметь общую основу. Вместо того, чтобы говорить с пустотой, мы должны сфокусироваться на чём-то, что заботит всех: что означает “жить в справедливом обществе”.

Ролз объясняет свою теорию (которую он называет “справедливость как честность”), противопоставляя её утилитаризму (взгляду, в соответствии с которым общество должно добиваться “наибольшего блага для как можно большего количества людей”). Утилитаризм, по словам Ролза, несостоятелен в качестве теории субъективных прав и способа подсчёта общественного блага. Утилитаризм подразумевает, что идею наибольшего блага всегда можно в любой момент использовать для того, чтобы сократить фундаментальные права и свободы, а максимизация среднего благосостояния ничего не говорит о том, что причитается наименее благополучным, положение которых может ухудшиться, даже если общее благосостояние увеличилось.

Эти соображения лежат в основе двух принципов ролзовской теории справедливости:

1. Каждый человек должен иметь равное право на наиболее полную систему равных основных свобод, совместимую с схожей системой свободы для всех;

1. Социальные и экономические неравенства должны быть устроены так, чтобы (а) они располагали к наибольшей выгоде наименее благополучных и (б) были привязаны к позициям и должностям, открытых для всех в соответствии с принципом равных возможностей.

Основные свободы, защищаемые первым принципом, включают право голосовать и занимать публичные должности, свободу слова, собраний и совести, защиту от произвольных арестов и конфискаций, а также “право (личной) собственности". Второй принцип регулирует распределение гарантированных прав, и, поскольку ни одного из граждан нельзя назвать бенефициаром общественного устройства, которое оставляет их основные потребности неудовлетворёнными, многие считают, что это подразумевает гарантированный социальный минимум.

Поскольку Ролз желал скорее направлять дискуссию, чем разрешать ведущиеся споры, его теория оставила открытой дверь для социализма. Он утверждал, что некоторый вид “рыночного социализма” с либерально-демократическими институтами способен реализовать “справедливость как равенство возможностей" (в отличие от, как он говорил, однопартийной системы в советском стиле).

Несмотря на это, его основные принципы, кажется, имплицитно склоняются к капитализму. Ставя первый принцип выше второго, Ролз поместил право на “личную” собственность выше дистрибутивных соображений; несмотря на то, что Ролз считал такой приоритет совместимым с эгалитарным распределением благ и возможностей, он был вполне откровенен насчёт того, что индивидуальные права, а не общее благо, должны формировать основу общественного договора. В отличие от социалистической надежды на всеобщее изобилие, его второй принцип представляет экономический рост в качестве “прилива, который поднимет все лодки”, подразумевая, что неравенство приемлемо, если оно улучшает перспективы наименее благополучных.

Обсуждая возможные экономические следствия своей теории, Ролз тратит больше времени, рассуждая о том, как она будет применяться к “должным образом организованному демократическому государства, которое разрешает частную собственность на капитал и природные ресурсы”. Капитализм может быть справедливым, если налоги, трансферы и публичные блага обеспечивают равенство возможностей и подкрепляют политическую демократию.

“Справедливость как честность” могла заигрывать с социализмом, но вовсе не сложно заметить, почему многие восприняли её как защиту капиталистического государства всеобщего благосостояния.

Переоценка капитализма

Когда Ролз писал “Теорию справедливости” (после законодательных достижений движения за гражданские права и ближе к концу послевоенного экономического бума), он надеялся, что либеральная демократия будет развиваться по справедливому, эгалитарному пути, но к середине 1990-х он обеспокоился её упадком. Эдмундсон цитирует одного из бывших студентов Ролза, философа Джошуа Коэна: "Мир разрушил надежды Ролза. Это огорчило его”.

Пока другие либералы праздновали наступление конца истории, Ролз был обеспокоен тем, как частное финансирование избирательных кампаний позволило организованному капиталу доминировать в политическом процессе. Политические свободы - такие, как избрание на публичные должности, использование свободы слова и собраний для влияния на законодательство и голосование на честных выборах - были формально дарованы всем, но если власть богатства перевешивала власть обычных людей определять политику, то такие права не обладали “равной ценностью” для всех граждан. По словам Эдмундсона, императив обеспечения равноценных политических свобод всех граждан был основным моментом, который повернул его к социализму.

В “Переутверждении” Ролз подчёркивал долгосрочные аспекты своей общей теории, теперь называя её “центральной организационной идеей”: представление об обществе как о системе социальной кооперации с равными возможностями для всех. В то время как Милтон Фридман рассматривал общество как “подобие игры или лотереи, в которой каждый соглашается участвовать в предвкушении выигрыша главного приза”, Ролз смотрел на общество как на кооперативное предприятие, которое должно вознаграждать всех. Для Ролза социальная кооперация действовала в тандеме с справедливым правопорядком, подкрепляемым демократическим государством, на которое каждый гражданин имел равную возможность повлиять; но если богатые берут политическую систему под свой контроль, результатом является не народный суверенитет, а классовое господство - подчинение командам, а не кооперация в соответствии с правилами.

Несколькими десятилетиями ранее Ролз считал, что капиталистическое государство всеобщего благосостояния может реализовать его идеал справедливого общества, но урон, который нанесенный Революцией Рейгана, вынудил его заключить, что это не так.

В своих поздних работах Ролз писал, что главным пороком капиталистического государства всеобщего благосостояния является то, что оно “позволяет небольшому классу иметь почти полную монополию на средства производства”. Контроль подобного рода позволял немногим “создавать правовую и имущественную систему, обеспечивающую их доминирующее положение не только в политике, но и в экономике”. Несмотря на то, что стремление капиталистического государства всеобщего благосостояния к перераспределению подразумевает “некоторую озабоченность” равенством возможностей, тот факт, что оно разрешает концентрацию власти, разрушающую демократию, означает не только то, что оно не в состоянии защитить политическую свободу: оно “отвергает равную ценность политических свобод”.

В конце своей карьеры Роулз, заключает Эдмундсон, был социалистом.

“Либеральный демократический социализм” и "демократия собственников"

Роулз, однако, оставил за собой пространство для сомнений. В “Переутверждении” он писал, что и “либеральный демократический социализм”, и “демократия собственников” могут реализовать справедливость. Значительная часть книги Эдмундсона посвящена выяснению того, какой выбор между этими двумя режимами Ролз мог бы предпочесть.

Основное различие между ними состоит в том, какой тип владения их конституции разрешают (довольно частное различие, поскольку оба режима имеют существенное сходство). В обоих случаях цель состоит в том, чтобы сохранить равную ценность политических прав и равенство возможностей -- нельзя допустить возникновения привилегированного класса, который превращает свою экономическую власть в политическое господство. Оба режима также сохраняют политические права и верховенство права, поддерживают здоровую публичную сферу и обеспечивают честные выборы.

В случае с социализмом публичное владение основными средствами производства будет гарантировать в качестве конституционного права, что все жители являются со-собственниками активов, которые нужны им для кооперативного участия в жизни общества. По словам Эдмундсона, эти средства должны включать банковскую и финансовую сферу, транспорт, связь, страхование и некоторую крупную промышленность (он, однако, оставляет границы этой публичной сферы неясными). “Ключевая идея”, пишет Эдмундсон, “заключается в следующем: средства производства - это те капитальные активы, которые, если не находятся в общей собственности, могут создавать отношения господства и субординации между теми, кто владеет, и между теми, кто не владеет, а также между теми, кто собирает ренту, и теми, кто её платит”. То, что происходит ниже “командных высот” либерального социалистического режима, менее ясно, хотя и Ролз, и Эдмундсон предполагают рыночную конкуренцию между принадлежащими работникам фирмами.

Но что насчёт “демократии собственников”? В соответствии с видением Ролза, принадлежащие работникам фирмы и публичная собственность возможны и там, но, в отличие от социализма, в ней разрешена частная собственность на средства производства. Тем не менее, Ролз рассматривает “демократию собственников” в качестве альтернативы капитализму - в то время как капитализм “основан” на частной собственности, "демократия собственников" “разрешает” частную собственность на крупный капитал лишь тогда, когда он может быть широко распределён. В ней, однако, делается акцент не на широком распространении публичной собственности и декоммерциализации, а на «образовании и профессиональной подготовке различного рода», «базовом уровне медицинского обслуживания для всех», использовании налогообложения для ограничения неравенства внутри поколений и между ними, а также антимонопольных мерах, обеспечивающиз «широкое владение производственными активами»

Поскольку Ролз не исключает социалистические элементы в “демократии собственников” или частную собственность за пределами “командных высот” демократического социализма, Эдмундсон утверждает, что мы должны свести различие к очень тонкому моменту: должны ли ключевые средства производства рассматриваться как возможный объект частной собственности,

или мы должны конституционно запретить приватизацию средств производства? Социалистическая опция признаёт, что демократия несовместима с тем, что частные лица владеют основными активами, которые необходимы каждому для кооперативного участия в жизни общества, или извлекают из них ренту.

Это различие имеет смысл для аргумента Эдмундсона; оно позволяет ему изучить важные причины, по которым Ролз благоволил публичной собственности: со-собственность на жизненно важные средства производства, например, способствует взаимодействию и обеспечивает стабильность лучше, чем споры о том, достаточно ли имущества каждый из нас имеет. Однако определяя эти опции в качестве различных конституционных “режимов”, Эдмундсон переносит важные практические споры на уровень высшего закона. Его фиксация на нём не только позволяет отставить в сторону сложные вопросы о том, что происходит ниже “командных вершин”, но и рискует представить социализм в качестве предмета конституционных дебатов, а не ландшафта для практической борьбы.

Ответ на вопрос, поставленный необходимостью выбрать между демократическим социализмом и демократией собственников, кажется, лежит не в плоскости конституционной теории, а в области того, что Ролз часто называл “политической социологией”: когда рынки могут соответствовать интересам справедливости и демократии, а когда они должны быть ликвидированы? Какие именно активы мы должны поставить под коллективный, народный контроль для того, чтобы сдержать стремление либеральной демократии к классовому господству? И, что наиболее важно, какие типы политических стратегий и коллективного действия могут привести к радикальным социальным изменениям?

Конституционные преграды

Эдмундсон правильно сосредотачивается на Конституции как на объекте политической борьбы, однако он не смог придать спорам о ней правильные стратегические параметры.

В соответствии с Конституцией Соединённых Штатов, защита прав капиталистов ограничивает демократические права работников и препятствует равенству в свободе. Средства производства, по большей части, защищены в качестве частных активов, а любая попытка их социализации попала бы под режим конституционной "оговорки об изъятии”, которая требует компенсации для частных собственников в подобном случае, мгновенно делая их влиятельными кредиторами. Наконец, практика Верховного Суда по делам о финансировании избирательных кампаний делает попытки сохранить равную ценность демократических свобод в ролзовском смысле практически нарушением закона, поскольку ограничения на финансирование рассматриваются как потенциальная угроза свободы слова и подлежат судебному контролю.

Даже не на уровне Конституции защита прав капиталистов перед работниками - политическая норма, не подвергающаяся сомнению ни в ординарных, ни в экстраординарных политических ситуациях. Известный пример - финансовый кризис создал возможность национализировать крупные финансовые институты, покончив с “слишком-большими-чтобы-рухнуть”, и сделать финансы аспектом демократической и контролируемой публичной власти; однако Обама, выбирая между капитализмом и демократией, выбрал капитализм, сказав: “Мы хотим сохранить глубокое осознание того, что частный капитал удовлетворяет основные инвестиционные потребности страны”. Как замечает Эдмундсон, “это ещё не всё: в капиталистической системе это "глубокое осознание" укоренено не в простой целесообразности, а в концепции основных не подлежащих критике индивидуальных прав частного капиталиста”.

Как мы должны бороться с недемократической конституцией? Призыв Эдмундсона “конституционно решить вопрос средств производства” может быть реализован по итогам радикальных социальных изменений. Поскольку Эдмундсон почти не обсуждает проблему политической воли, он уделяет мало внимания тому, как программа впечатляющей конституционной реформы подобного рода должна быть реализована.

Мы снова можем сказать, что коллективное действие и политическая стратегия находятся за пределами теории Ролза и её эдмундсовского переосмысления. Политическая философия касается конституционного спора о высшем законе, а другие дисциплины занимаются вопросами средств производства. Но проблемы возможностей коллективного действия должны быть сердцем социалистической философии, равно как и проблемы объёма и значения рынка как формы обмена благами. В худшем случае конституционалистский фокус, которому благоволят Ролз и Эдмундсон, рискует оторвать коллективные средства от целей, подчиняя политическое действие специфическим и ограниченным типам сил: юристов, интеллектуалов и политиков.

Эти инструменты не нежелательны сами по себе, и они могут обязательными для любого успеха социалистов. Но сердцем социалистической политической философии должно быть расширение возможностей работников и угнетённых. Для этого социализм нуждается в народных трибунах больше, чем в юристах.

Латентность взглядов Ролза

Если Ролз на самом деле был социалистом, то в чём причина латентности его взглядов?

Наиболее убедительный ответ Эдмундсона основывается на ролзианской концепции плюрализма. Ролз надеялся, что его теория справедливости поможет договориться об общественном плюрализме, который он понимал как склонность разных людей иметь разные моральные убеждения и который он рассматривал как базовый элемент устройства разнообразных, современных обществ. Для многих социалистов социализм - это не только теория справедливого конституционного режима, но то, что Ролз называл “исчерпывающей доктриной”: моральное видение социального прогресса - человечества, встающего на ноги.

Ролз никогда не разделял убеждений подобного рода, поскольку они были связаны с риском объединить власть государства с светской религией, которая могла бы быть принудительно навязана плюралистичному обществу. Для Ролза любой возможный социализм должен был быть учиться у либеральной традиции, договаривавшейся о религиозном плюрализме, и должен был решительно избегать этого типа связи между государством и идеологией.

Кроме того, латентность взглядов Ролза, вероятно, проистекает и из другого урока, выученного им у Гегеля. В “Переутверждении” Ролз утверждал, что одна из целей философии - примирить нас с нашим миром: как говорил Гегель, “когда мы смотрим на мир разумно, мир разумно смотрит в ответ”. Для Ролза это означало не только принять развитие наших институтов как разумное, но и побудить нас “принять и утверждать наш мир позитивно, а не просто смириться с ним”. Эта же самая фраза вдохновила Марксову критику утопического социализма; чтобы изменить мир, мы не можем просто абстрактно представлять лучшее будущее, но нуждаемся в понимании того, как противоречия в нашем обществе создают возможности для эмансипации.

Принятие мира таким, какой он есть - условие для действия, однако оно притупляет опыт несправедливости, созданный миром, где большая часть из нас не имеет доли в созданном нами изобилии. Если сдержанность Ролза мешает идеологии в форме чрезмерной «всеобъемлющей доктрины», она сохраняет ее в другой форме: идеологии наших собственных светских жрецов.

Оригинал