Последняя рукопись

Бумага. Нужно найти бумагу. Я брожу по городу, снег забивается в ботинки, за воротник. Пальцы в карманах сжаты в кулаки – опять забыл дома перчатки.

Я обхожу стороной канцелярские магазины: продавцы могут задавать вопросы. Проверяю пункты сдачи макулатуры – ничего. Наконец в архиве университета находится десяток старых дипломных работ. Отпечатанных – слава богу – только с одной стороны листа. Несколько сотен чистых страниц!

Я прячу их в рюкзак и под снегом несу домой. Мороз, усталость, долгие часы работы, всё неважно. Я нашёл бумагу.

На лестничной клетке четыре двери. За одной живёт семья с тремя детьми. Хозяина второй недавно арестовали, квартира пока опечатана. За третьей – Тамара.

Я тянусь за ключом и замираю. Не послышалось ли шагов за дверью? Не отдаётся ли в тишине её дыхание?

Не следит ли Тамара за мной в дверной глазок?

Мне нечего скрывать, мысленно повторяю я, поворачивая ключ в замке. Она не увидит ничего необычного. Бумага надёжно спрятана в рюкзаке.

В нашем доме высокие потолки и прекрасные толстые стены. Они спасают соседей от стука моей печатной машинки. И всё равно, я обкладываю её подушками, чтобы работать как можно тише.

Маму арестовали, когда мне было семь. Отец так и не рассказал, за что.

Он же настоял, чтобы я не поступал в университет, а закончил курсы секретарей-машинистов. Пару лет назад он переехал к родственникам за город, оставив мне эту квартиру.

Днём я работаю секретарём на кафедре: печатаю сотни докладов, указов, записок. Вечером прихожу домой и снова сажусь за машинку.

Наверное, у меня нет фантазии – за всю жизнь я не придумал ни строфы, ни рассказа. Но я печатаю по семьдесят слов в минуту и умею разбирать любой почерк, даже самый безнадёжный. А ещё невероятно люблю читать. Только не ту литературу, которая выходит из государственных издательств. Не ту кастрированную версию языка. Не те скучные и повторяющиеся сюжеты.

Я верю – настоящая литература не умрёт никогда. Она будет жить в мыслях свободных авторов и читателей, которые не боятся заключения.

Таких, как я.

Мне передают запрещённые книги и рукописи. Я сажусь за пишущую машинку и делаю десятки копий, которые тайно расходятся по читателям. Помогаю литературе жить.

И мне страшно.

Кажется, печатная машинка стучит слишком громко. Что в мою квартиру вот-вот ворвутся люди в форме: слышите, они уже поднимаются по лестнице!

Я перепечатываю сборник рассказов одного запрещённого автора. Бросаю взгляд на часы. Закончить ещё десяток страниц, и шесть часов останется на сон. Этого достаточно, чтобы совсем не клевать носом на работе.

Выбираться утром из-под тёплого, пухового одеяла так трудно. Я умываюсь холодной водой, проверяю, чтобы рукопись и все отпечатанные страницы были спрятаны в тайнике – в нише за книжным шкафом. Тороплюсь на остановку.

Небо ещё черное, рассвет наступит не раньше десяти часов. На блестящих линиях рельс оседает снег. Руки глубже в карманы – опять забыл перчатки. За спиной раздаются шаги.

– Доброе утро, – слышу я.

Тамара не забыла перчатки. Тамара никогда ничего не забывает, будь то даты субботников или дни рождения соседских детей. Тамара очень красива – правильные черты лица, небольшой шрам на скуле, тёмная коса, сейчас припорошенная снегом.

В Тамару можно безнадёжно влюбиться, но я боюсь её. Я знаю, кто она.

Однажды она уехала на море на неделю – на море ли? – попросив меня кормить рыбок, поливать цветы и проветривать квартиру.

У Тамары есть разноцветные гуппи и десяток комнатных растений, но это не должно ввести вас в заблуждение.

Я не удержался – осмотрел её книжный шкаф, удивительно разнообразный. Там была и классика, и издания современных авторов, не запрещённых, но крайне нежеланных. Сборники стихов, романы, том рассказов Чехова…

В нём и лежало удостоверение.

Тамара оказалась не лаборанткой в НИИ, как она всем говорила. Она – агент в штатском. Убийца.

Такие как она выслеживают независимых авторов. И всех, кто им помогает. Например, меня.

Спрятав удостоверение, я хотел сбежать. Сначала. Но Тамара была далеко, а дверь – заперта изнутри. Я залез в ящики её стола, в шифоньер, даже в шкафчик под раковиной. Среди свитеров и вязаных шарфов нашлась коробка, полная патронов. Холодных, тяжёлых.

Я столько читал о пистолетах, убийствах и расследованиях. Но впервые держал оружие в руках.

Теперь мне сложно смотреть ей в глаза. А Тамара будто видит меня насквозь. Будто знает, чем я занимаюсь по ночам.

Мы проезжаем несколько остановок вместе. Я выхожу у университета, Тамара отправляется дальше.

Куда?

Зачем?

Я работаю в приёмной ректора: здесь мой стол и пишущая машинка. Но часто, если работы немного, я хожу в соседнюю преподавательскую. Там всегда можно выпить кофе и поболтать.

Особенно я люблю беседовать с Беллой, преподавательницей французского. Она уже лет пять на кафедре, а выглядит как студентка – кудряшки, большие очки в тонкой оправе. Ещё Белла постоянно мёрзнет, поэтому носит водолазки и длинные юбки, пьёт горячий чай и греется у батареи.

Мы обсуждаем предстоящие новогодние праздники с ней и преподавателем немецкого. Начинается пара, комната пустеет. Мы с Беллой остаёмся вдвоём, слушая, как шаги удаляются от двери. Она шепчет:

– Нам нужна ещё одна копия сборника. Сделаешь?

– Конечно. А с бумагой поможете?

– Я спрашиваю по всем знакомым. Это сложно, – она оглядывается, наклоняется вплотную. – Мы нашли последнюю рукопись Безрунного.

В горле пересыхает. Пальцы сжимаются на кружке.

Книги Якова Безрунного изымают ночами, врываясь в дома. Их сжигают, топят, рвут на кусочки и пускают на макулатуру.

Я напечатал десятки копий романов Безрунного. Лучшее, что я сотворил.

Два года назад его арестовали. Он умер в поезде по пути к месту заключения. Говорят, за неделю до ареста Яков закончил новый роман. Его искали мы, искали агенты, искали все. Я уже не верил, что прочитаю ещё хоть строчку от Безрунного.

И вот…

– Где?

– У его бывшей жены. Она закопала рукопись в лесу за городом. И совсем недавно решилась рассказать нам, – Белла снова оглядывается. – Через несколько дней рукопись передадут тебе. Нам нужны копии. Много копий.

В это всё ещё сложно поверить.

Я буду работать с книгой Якова Безрунного. Невероятно!

– Я позже скажу, где и когда, – Белла резко отстраняется и говорит громче: – Хочешь ещё чаю?

– Мне пора работать.

Тем днём я делаю много ошибок, порчу бумагу и думаю об одном.

Последняя книга Безрунного. Интересно, о чём она?

Дома я не успеваю сесть за машинку, как раздаётся стук в дверь. Взгляд пролетает по комнате. На столе грязная после ужина посуда. Подушки – на диване. Машинка невинно стоит на столике в углу, а рукопись и отпечатанные листы в тайнике.

Никаких улик. Но по пути к двери я спрашиваю себя, снова и снова: что я забыл? Что оставил на виду?

На пороге – Тамара в пушистом розовом халате и зимних ботинках. Худые ноги смешно торчат из них. Я даже на секунду забываю, что это Тамара, у которой есть оружие и удостоверение агента.

Что ей нужно?

Не забыл ли я лист от рукописи на столе или диване?

– У меня закончилась соль, – говорит она. – Можно взять у тебя немного? Пожалуйста.

– Да, конечно.

Я бы предпочёл вынести ей соль. Что угодно, лишь бы она не заходила в квартиру. Но держать соседку в холодном подъезде – это подозрительно.

Я закрываю за Тамарой дверь. Она снимает ботинки и в шерстяных носках бесшумно проходит в комнату. Я смотрю на её маленькие ступни – слишком безобидные. А она разглядывает мой книжный шкаф.

– У тебя так много Маркеса. Нравится?

– Да, очень. Несколько раз перечитывал

Она кивает и протягивает пустую солонку. Я рад наполнить её солью – по самые края – и выпроводить Тамару из квартиры. Но она всё ещё стоит и разглядывает шкаф.

– У тебя нет второго тома Дон Кихота, я смотрю, – показывает на сиротливую книгу Сервантеса.

– Не успел купить. А у тебя что, есть?

– Да. Кстати, Достоевский у меня в таком же издании.

Сомневаюсь, что она зашла только за солью и разговорами о литературе.

Ничего не объяснив, Тамара забирает солонку и уходит. Я закрываю дверь на все замки и долго не решаюсь подойти к тайнику. Вдруг она наблюдает. Не знаю, как, но наблюдает.

Вдруг она знает всё.

Белла называет время и место встречи. Я не могу печатать или читать, не могу делать вообще ничего – только хожу по комнате и жду.

Стрелки часов показывают десять. В спешке снова забываю перчатки. С неба медленно опускаются крупные снежинки. Я протаптываю новую дорожку от подъезда. Многие соседи уже легли спать, почти все окна – тёмные. Но не окно Тамары. Её силуэта не видно с улицы, но я знаю, она следит за мной.

Я ничего такого не делаю. Просто вышел прогуляться, подышать свежим воздухом. Могу гулять когда хочу. Я ведь свободный человек.

Правда же?

Мы встречаемся на мосту. Река уже месяц как замёрзла, ветер обжигающе холодный. Я жду, пытаясь согреть руки в карманах, и он появляется.

На нём чёрная куртка с капюшоном, шарф поднят на нос, скрывая лицо. Мы не обмениваемся приветствиями, не разговариваем. Он протягивает толстую пачку бумаги, я прячу её под куртку и тороплюсь домой.

Мои следы почти занесло снегом. Закрываю дверь на все замки; куртка падает мимо вешалки. Под ней – рукопись.

Последняя рукопись Якова Безрунного.

В квартире всю ночь горит свет. Я читаю. Звоню на работу, говорю, что простудился, и читаю. К вечеру на несколько часов проваливаюсь в сон, листы выпадают из пальцев, рассыпаются по полу.

Остаётся пятьдесят страниц, и я просыпаюсь за час до будильника, чтобы их прочесть.

Мне приходится вернуться в мир вне книги. Хотя бы чтобы сходить на работу. В коридоре университета я сталкиваюсь с Беллой: она торопится на пару, но я догоняю её, ловлю за локоть.

– Это невероятно! Просто… Нельзя описать.

Я соблюдаю осторожность. Никаких имён, ничего, что могло бы нас выдать. Но эмоции, восторг распирают меня.

Белла не спешит радоваться. Она оглядывается, и я замечаю круги под глазами. Пальцы сжимают учебник грамматики так, что побелели костяшки.

– Что-то случилось?

– Ничего, – слишком бодро говорит она. – Всё прекрасно.

Я провожаю её до аудитории. Когда открывается дверь, и в коридор прорывается шумный говор студентов, Белла шепчет.

– Поторопись.

В тот день мы больше не видимся. Я захожу в преподавательскую, но там слишком много людей. Однако я следую указанию. Вернувшись домой, наскоро ужинаю и обкладываю машинку подушками. Пальцы ложатся на клавиши; рукопись Безрунного – перед глазами.

Три страницы. Десять… Двадцать пять.

Эта рукопись слишком прекрасна, чтобы останавливаться.

Я печатаю до трёх утра и чуть не пропускаю звонок будильника. В трамвае Тамара садится напротив. Она смотрит в окно, не на меня. Всё равно страшно.

Рукопись надёжно спрятана в ещё одном тайнике – не могу сказать, где именно. Но вдруг они найдут её. Вдруг они узнают.

Я клюю носом за печатной машинкой на работе. Делаю опечатки, кидаю лист в корзину, начинаю снова. За дверью отдаются шаги и голоса. Что, первая пара уже закончилась? Может, выпить кофе с Беллой? Смотрю на часы: нет, слишком рано. Кто тогда шумит в коридоре?

Я открываю дверь приёмной – чтобы захотеть сразу захлопнуть её.

Они здесь. Люди в чёрной форме. Пальто и шапки припорошены свежим снегом. Один идёт впереди, двое тащат Беллу под руки. Она не вырывается и не кричит. Позволяет вести себя, гордо подняв голову. За ней молчаливо следует группа студентов – злые, испуганные лица.

Я хочу закричать: освободите её! Вас толпа, а их всего трое! Что вы делаете?!

Но не могу. И пошевелиться не могу тоже. Только смотреть.

Белла не бросает на меня и взгляда. Не говорит ни слова. Это правильно – иначе они заподозрят и меня тоже. Схватят меня, увезут на мёртвом поезде в место, откуда не возвращаются. А книгу – сожгут.

Молчаливая процессия следует по коридору, хлопает дверь, и студенты остаются одни.

И я теперь тоже.

Пара только закончилась, а по университету уже пошли разговоры.

– За что её?

– Хранение и распространение запрещённой литературы. Прямо на паре взяли, представьте.

– Наверное, у неё были сообщники. Теперь всех накроют.

– Ты думаешь она их сдаст? Белла-то?

– Сдаст, сдаст… Они знают, как любого заставить говорить.

Я заставляю себя пить кофе и слушать эти разговоры. Нужно сохранять спокойный вид, не вызывать подозрений. Это всё ради книги.

Поэтому я досиживаю до конца смены. Поэтому неторопливо иду к остановке и жду трамвай. Но стоит закрыться двери квартиры – бросаюсь к тайнику.

Книга на месте: рукопись и то, что я успел перепечатать. Я прижимаю страницы к груди, говорю себе – и им – всё хорошо.

У Беллы, конечно, был план на случай, если её арестуют. У всех есть такой план. Я знаю, с кем нужно связаться, чтобы книжная сеть продолжала жить. Но сначала нужно закончить самое главное дело – копию книги. Одну рукопись слишком легко найти и уничтожить. Но я сделаю копию, потом ещё одну, и ещё. С моих копий снимут новые, книга разойдётся по людям, и они никогда не смогут найти все экземпляры.

Они никогда её не уничтожат.

Поэтому я провожу ещё одну ночь за печатной машинкой. И ещё одну. На работе думают, что я влюбился или заболел. Тамара не обращает на меня внимания. Арест Беллы всё ещё обсуждают на кафедре. Я работаю.

Сотня страниц. Полторы.

Запасной план Беллы — это бумажка с адресом, именем и кодовой фразой. Дождавшись выходного и снова не выспавшись, я еду туда.

Копия готова: она и рукопись надёжно спрятаны в разных местах квартиры. Я хотел взять её с собой, но – не решился. Что если меня заберут в тюрьму прямо из трамвая?

По адресу Беллы – книжный магазин. Хорошее начало. На табличке написано «Открыто», но двери заперты. Я стучусь в стекло витрины, пытаюсь заглянуть внутрь – там слишком темно.

– Так его арестовали, – раздаётся голос за спиной.

Я оборачиваюсь, ожидая увидеть армию агентов или Тамару с пистолетом в руках. Но там стоит обычная женщина в зелёной куртке, с собакой на поводке. Собака обнюхивает снег, женщина смотрит на меня.

– Кого?

– Владельца арестовали несколько дней назад. За запрещённую литературу.

В горле пересыхает. Я открываю рот, чтобы сказать что-то осуждающее, но из него не вырывается ни звука.

– А вам зачем туда? – она подозрительно щурится.

Нужно срочно что-то ответить. Глубокий вдох, и я выдавливаю из себя:

– Книгу хочу купить. Классику.

– Сходите в магазин на соседней улице. С наступающим!

Я заставляю себя отступить: медленно и спокойно.

Руки мёрзнут в карманах. Мысли возвращаются к книге, прекрасной книге, которая достойна быть в каждом доме, на каждой полке. Но пока – это только рукопись и единственная копия, спрятанные в квартире.

Стоя на светофоре, я понимаю, что уже дважды переходил эту улицу. Голова кружится – только ли от страха? Я почти не спал на этой неделе. Вокруг сияют гирлянды, мимо проходит мужчина с маленькой ёлкой в руках, а у меня трясутся руки. Время вернуться домой. Там тепло.

Я всё равно не знаю, что делать.

У подъезда стоит легковой автомобиль, в который пытается влезть семья соседей: с детьми, игрушками и чемоданами. Я вежливо здороваюсь – и получаю полный ненависти взгляд от отца семейства.

– Чем ты думал?! Дети дыма наглотались, в квартире дышать невозможно! И это под самый новый год!

– Простите, что?

– Будешь делать вид, что не виноват? – сосед напирает, приходится отступить в сугроб. Дети выглядывают из окна машины. – Ах ты…

Я не даю ему закончить. Дверь подъезда захлопывается за спиной. Я знаю, дым редко возникает без огня.

А огонь губителен для книг.

С каждой ступенькой сильнее пахнет гарью. Лестничная клетка выглядела бы обычно, если бы не несколько почерневших досок – всё, что осталось от моей двери. Она больше не защищает, не скрывает чёрные стены квартиры. Я не решаюсь зайти, и так понятно, что всё потеряно.

Мои книги.

Печатная машинка.

Рукопись Безрунного.

Я готов обрушиться на себя шквалом обвинений. Почему я не взял одну копию с собой? Почему не напечатал ещё одну, и не спрятал её где-то? Да хоть закопал в лесу!

– Здравствуй.

Я готов сам сгореть, от ярости и стыда. А этот голос, такой безразличный и холодный.

За спиной, на ступеньку ниже стоит Тамара. Черное пальто расстёгнуто. На поясе – кобура. Я бы хотел наброситься на неё: за мою книгу, за Беллу, за всех, кого арестовали. Я должен столкнуть её с лестницы, схватить за шею. Сделать хоть что-то!

Но не могу.

За её спиной сотни людей в чёрной форме. За моей – ничего, кроме сожжённой квартиры. А она говорит:

– Здесь холодно. Пошли ко мне.

Квартира Тамары не пострадала – только пахнет гарью. Я позволяю ей закрыть дверь и щёлкнуть замком. Теперь бежать некуда. Ответ очевиден, но я всё равно задаю вопрос:

– Ты меня арестуешь?

Тамара пожимает плечами.

– В моём отчёте сказано, что ты не опасен. Что группировка заставила тебя копировать книги. Но за тобой будут приглядывать.

Даже если бы я знал, что ответить, не смог бы и слова сказать. Тамара продолжает:

– А я съезжаю. Время для новой работы. Прости, что пришлось сжечь квартиру, но ты можешь переночевать здесь, – она прячет руки в карманы и смотрит, будто ждёт благодарности.

Меня не ждёт тюрьма. Я должен плакать от счастья, целовать подол её пальто, но – какая разница? Книга уже сгорела.

Тамара пожимает плечами и подходит к своему столу. На нём стоит небольшая картонная коробка, и Тамара протягивает её мне, будто подарок. Там может быть мёртвая голова, или наручники. Я не хочу даже заглядывать внутрь, но у Тамары есть пистолет.

Внутри два тома Дон Кихота. Под ними – стопка листов. Графики, формулы, кажется, это чья-то дипломная работа. Отпечатанная на одной стороне листа.

Последняя, единственная копия.

– С Новым Годом, – говорит Тамара. – Будь осторожен.

– Но… Почему?

– Тш-ш. Я же сказала, будь осторожен.

Она поправляет кобуру. Застёгивает пальто.

И уходит, чтобы раствориться в метели.