Вандализм или искусство управления гневом

Говорят, у детей, с которыми жестоко обращаются, есть два пути.

Первые, вырастая, обещают себе, что никому не позволят испытать такую же боль.

Вторые решают, как мир обошёлся с ними — так и они поступят с ним.

Моя мама вряд ли слышала это выражение. А если бы и услышала, точно отрицала, что относится ко второй категории. Она вообще любит отрицать некоторые вещи.

Например, когда я разбиваю чашку — а её ладонь врезается в моё лицо — она отрицает свою вину. Я бьюсь головой об угол шкафа, и это больнее, чем кажется; но она говорит, я сама ударилась.

Я бы могла забыть о произошедшем, утопить этот момент в глубокой яме внутри себя, где скопилось немало таких. Но завтра мы фотографируемся для школьного альбома. Это катастрофа-катастрофа-катастрофа, повторяю я, глядя на себя в зеркало. Повторение должно успокаивать, но только усугубляет желание сделать то же самое: ударить её. Пусть у неё на скуле расцветёт синяк, пусть она сидит на кровати, раскачиваясь из стороны в сторону и думает: что скажут на работе?!

Но я знаю, что скажут в школе.

Валя, моя подруга и соседка по парте, поднимает пряди волос, которыми я пытаюсь скрыть катастрофу, качает головой и говорит:

— Органов опеки на вас нет.

Этот разговор тоже постоянно повторяется. И каждый раз я отвечаю одно и то же:

— Ну пожалуюсь я кому-то, и что? Меня в приют заберут, а там избивают ещё хуже.

Валя пожимает плечами.

— К тому же, всем плевать. Вот, смотри, — я перехожу на шёпот, когда Химик заходит в класс. — Думаешь, он что-то скажет?

Синяк мог бы осветить целую комнату, но Химик скользит взглядом по моему лицу и отворачивается, пишет тему на доске. По резким, слишком сильным ударам мела, мы понимаем — сегодня всё будет плохо.

— Наверное, опять на него директриса орала, — шепчет Валя, судорожно листая конспект.

Что нас ждёт? Контрольная? Тест с тремя десятками вопросов? Как он решит выпустить гнев?

— А может, ему зарплату не подняли?

— Антонова, тишина!

Я опускаю голову. Волосы закрывают синяк и меня от всего мира. От неожиданной контрольной нас спасает появление фотографа.

Он приводит всех в пустой класс на первом этаже. Холодный утренний свет льётся из окон. Групповое фото, на котором я прячусь в углу, и наконец — портреты. Я остаюсь последней; Валя показывает большой палец, прежде чем уйти.

Фотограф присвистывает, оглядывая мою скулу:

— Мне нужно об этом куда-то сообщить или..?

— Нет, всё в порядке… Просто, — опускаю взгляд на руки. — На фото будет видно.

— Об этом не волнуйся. Нет такой проблемы, которую не могла бы решить хорошая ретушь. Повернись к свету, — он наставляет на меня камеру.

После первого же щелчка затвора раздаётся звонок. Он извиняется, достаёт телефон из кармана, сбрасывает вызов. Я замечаю, экран весь покрыт трещинами.

— Уронили?

— Кинул в стену.

На моём лице, наверное, отражается вопрос. Он опускает камеру и рассказывает:

— Я поссорился с другом, разозлился. Нужно было срочно выпустить пар, а под рукой был только телефон.

— Серьёзно?

— Иначе я бы ударил его.

Не могу не улыбнуться, и он щёлкает камерой. Выжидаю ещё несколько кадров и спрашиваю:

— А что, обязательно было разбивать именно телефон.

— Экран можно заменить, а дружбу, думаю, нет, — он снова смотрит через объектив. — Сможешь улыбнуться ещё раз?

Возвращаясь, я слишком резко хлопаю дверью класса. Химик, который, видимо, отказался от контрольной, вздрагивает и роняет на пол штатив с пробирками. От его голоса вздрагиваю уже я.

— Антонова, после урока остаёшься всё убрать!

Я надеюсь, он всё забудет, но когда это учителя забывали такие вещи? После звонка Валя идёт к луже и осколкам стекла следом за мной, но Химик говорит:

— Егорова, не вздумай ей помогать. Хочешь поработать на благо школы, отнеси тетради в учительскую.

Прежде чем скрыться за стопкой тетрадей, Валя успевает закатить глаза и подмигнуть мне. Остаюсь наедине с осколками и множеством вопросов. Отчего Химик постоянно на нас злится? Почему мама так часто кричит на меня? После плохого дня на работе, просто плохого дня, после всего?.. Беру в руки чистую пробирку. Стекло такое хрупкое.

Я разжимаю пальцы.

Звон разлетается между рядов пустых парт. Беру ещё одну. Это за Химика. Это за маму. А это за синяк на моём лице. Лишь на пятой пробирке я останавливаюсь, делаю глубокий вдох.

И пусть уборки только прибавилось — меня это не беспокоит.

Мама держится целую неделю — пока синяк на лице не исчезает. Она не кричит, не даёт мне пощёчины, дома — тишина и спокойствие. Но потом на работе срывается очередная сделка, и она приходит домой, хлопнув дверью.

Я узнаю этот звук среди миллионов других. Некуда бежать. Сбросив туфли, она появляется на кухне. Взгляд скользит вокруг, выискивая повод. Посуда вымыта, полы тоже, но тот, кто ищет, всегда находит.

— А где обед?

Она не просила меня ничего готовить. В холодильнике лежат котлеты, но нет смысла об этом говорить.

Её не интересует ответ.

— Я упахиваюсь на работе, прихожу усталая домой, а она даже обед не приготовила?! Ты хоть раз плиту включала?! Как это делается, знаешь?! В кого ты такая, я в твоём возрасте готовила на всех!

Не могу опустить глаза, это разозлит её ещё больше. Не могу уйти. Остаётся стоять и слушать.

Мама часто говорит о том, как много она умела в детстве. Но пару раз, в спокойные дни, она признавалась, чего это стоило. Бабушка кричала на неё и ставила в угол за плохо вымытые полы, за недостаточно вкусный суп. На работе на неё кричит начальник и срываются клиенты. Пережив всё это, она приходит ко мне.

А мне куда идти?

Задумавшись, я не замечаю, как стихает буря. Мама распахивает холодильник, швыряет на стол тарелку с котлетами и говорит:

— Сходи в магазин, дома даже хлеба нет.

Я ускользаю как ветер, куртку забываю накинуть, а на улице — октябрь. Приходится обхватив себя руками, бежать к булочной. Плачу телефоном, забираю пакет с буханкой белого и долго стою у витрины, хотя мне ничего не нужно. Просто греюсь. А ещё надеюсь, за это время мама полностью успокоится.

Назад я иду медленнее, привыкая к прохладе. Путь домой лежит мимо сигаретного киоска. То есть, тут был сигаретный киоск, но скоро появится что-то новое. Они сняли вывеску, стеклянные буквы стоят, прислонённые к стене. Раньше я видела их свет из окна.

Замедляю шаг ещё сильнее; вдруг мама не успела успокоиться. Ей бы поговорить с тем фотографом. Телефон можно починить. Чувства — нет.

Среди строительного мусора около киоска лежит палка, я подбираю её, взвешиваю в ладони. Не хочу ни на кого кричать. Не хочу, чтобы на меня кричали. Только, чтобы это остановилось.

Я бью по стеклянной букве «Т» — аккуратно, на пробу. Но стекло рассыпается так легко, и весело, рука сама снова взлетает в воздух.

Десять минут назад я не знала, куда себя деть. А теперь не могу перестать улыбаться. Буквы «А», «Б» и ещё одна «А» превращаются в осколки, я нацеливаюсь на «К», когда слышу голос:

— Эй, ты что?!

Бросаю палку и срываюсь с места. Дверь подъезда так близко, через несколько секунд она захлопывается за спиной. Дома мама разогревает котлеты и, кажется, больше не злится.

И я тоже, мама. Я тоже.

На физкультуре одноклассники обычно играют в волейбол — но только не я. Я ростом не вышла и не могу отбить мяч, даже если он летит прямо в руки. Поэтому, когда капитаны набирают команды, всегда остаюсь последней.

Это справедливо, я знаю. Но всё равно, обидно. Тем более Валю выбрали одной из первых, вот она, перебрасывает мяч через сетку, а не сидит на лавочке рядом со мной, болтая о своих сложностях с парнем, уроках, обо всём

Не хочу на это смотреть. Отхожу в дальнюю часть зала — тут пылится шведская стенка, лежат сдутые мячи, а ещё с потолка свисает тяжёлая, облезшая груша. Обычно мальчики собираются в круг и избивают её, но теперь я одна. Слегка ударяю, почти шлёпаю по дерматину. Пусть они там играют без меня, не собираюсь на них злиться. Бью грушу снова, и снова, пока рукам не становится больно.

— Антонова!

Я и не заметила, как Физручка оставила остальных играть в одиночестве и бесшумно подкралась со спины. Она смотрит на меня, но совсем не как Химик или мама. И говорит, с улыбкой:

— Не знала, что тебе нравится бокс.

Опускаю глаза, глядя на секундомер на её шее. Но сказанное дальше заставляет поднять взгляд:

— Я в этом году снова набираю секцию женского бокса. Уже несколько девочек записались. Тебе тоже стоит.

— Да что вы! — слова вырываются изо рта прежде, чем я успеваю подумать. — Я же слабая! Разве я могу?

— Не надо себя принижать.

В её голосе столько уверенности, я невольно выпрямляю спину. Хочется ударить по груше ещё, но уже не со злости.

— Просто приходи попробовать. Седьмым уроком в следующий четверг. Если понравится, я тебя запишу.

Я киваю, а она уходит, не переставая улыбаться.

И пусть в четверг мне хочется сбежать домой, закрыться в комнате — я прихожу в спортзал. Все девочки здесь из классов постарше, и сначала я говорю мало, стараюсь не поднимать голову, но потом они одалживают мне перчатки и подбадривают, пока Физручка показывает, как правильно бить, не сгибая запястье. Мышцы напрягаются, даже болят, но я не останавливаюсь. Удар за ударом: я думаю о маме, злых учителях, противных одноклассниках, пока в голове не остаётся пустота.

По пути домой я совсем не волнуюсь о мамином настроении.

Я так хочу рассказать обо всём Вале на следующий день, что не сразу замечаю её заплаканные глаза. Едва успеваю спросить, что случилось, как в класс заходит учитель, и она шепчет: «На перемене». А потом весь урок кусает губы и шмыгает носом.

После звонка мы запираемся в кабинке туалета, и она сразу закрывает лицо руками. Всё, что я могу: стоять рядом, гладить её по плечу, а когда всхлипы затихают, спросить снова.

— Ну, что такое?

— Он меня бросил! Просто написал сообщение… Даже не позвонил!

Внутри поднимается волна злости: сначала на этого придурка, который так с ней обошёлся. А потом — на саму Валю тоже.

Я сколько раз говорила: с этим её парнем — что-то не так. Он постоянно игнорирует её сообщения, никогда не звонит первым. С губ само срывается:

— Я же говорила, так и будет!

Она перестаёт плакать, так же резко, как и начала. Вскидывает на меня красные глаза, голос дрожит:

— По-твоему, что, я виновата?! Надо было в будущее заглянуть?!

— Нет, я…

— Отвали!

Валя хлопает дверью кабинки — а злость снова поднимается внутри. Я хочу догнать её и повторить: «Я же говорила!». Ему плевать на тебя, он с другими девочками на фото появляется чаще, тем с тобой! Я говорила, а ты была слишком увлечена им, чтобы послушать меня, свою подругу!

Выхожу из туалета, представляя, как выскажу это, перед всеми. Как я избавлюсь от злости внутри, а Валя всё поймёт, извинится, может, снова заплачет, понимая, что я была права. Внутри меня не останется злости и боли, эстафета перейдёт к ней.

Ноги сами сворачивают к лестнице.

Дверь спортивного зала открыта, кто-то шумит в раздевалке, а я подхожу прямо к груше. Расставляю ноги, сжимаю кулаки. Я не собираюсь делать своей подруге больно, сколько бы злости не плескалось во мне!

Лучше я сделаю так.

Один удар, другой. Костяшки болят, но я бью и бью, позволяя этому покинуть себя. Слышу шаги, оборачиваюсь, думая, это Физручка снова меня нашла, но вижу Валю.

У неё тушь только сильнее потекла и глаза такие красные. Не знаю, что сказать, но она начинает первая:

— Прости, сама не знаю, что…

— Ты была права! Мне не стоило…

— Нет, правда! — перебивает она. — Я просто… Мне так обидно, я не знаю, что делать!

Зато я знаю.

Мы опаздываем на географию, но какая разница. Я показываю ей, как встать в стойку, выпрямить руки. Хлопаю по груше и говорю:

— Представь, что это задница этого козла.

И Валя бьёт, сначала осторожно, груша даже не раскачивается. А потом ещё раз, уже сильнее.

В зал высыпают шумные младшеклассники. Нас ждёт выговор за опоздание. С груши летит пыль, а Валя бьёт, снова и снова. Этот мир полон злости и обиды, но мы не позволим им сделать кому-то больно.

Вместо этого мы бьём грушу

И смеёмся.