Оно отказывалось оставаться мертвым

Автор Роберт Дентон III

Как только Синдзё Исаму осмелился надеяться, что сегодня всё будет по-другому, вдалеке появилась точка фиолетового пламени. Он мог бы принять её за фонарь путника, но кто бы стал бродить по этим полям так далеко от дороги в это время суток, под дождём со снегом? Только глупец вроде него — или кто-то, кто охотится на таких глупцов. Пока он смотрел, огненный шар, казалось, рос. Он пересекал равнину. Быстро. Очень быстро.

Решимость Исаму чуть не пропала от желания сбежать. Но что бы это дало? Он бы далеко не ушёл, борясь с ветром и глубоким снегом, особенно после целого дня, проведённого в пути по этим полям. Нет. Ему придётся сделать ещё одну попытку.

Где-то вдалеке он услышал человеческий крик.

В пламени скакал обугленный силуэт огромного скелета боевого коня. Там, где лавандовое пламя испаряло падающий мокрый снег, поднимался пар. Невидимые копыта существа оставляли за собой грязные лужи, его кости оставляли на снегу след из пепла. Крик стал громче. Он не прерывался ни на секунду.

Исаму прикусил губу, пока кровь не потекла по подбородку и не замерзла в бороде. Его мышцы запротестовали, когда он снял из-за плеча саблю для разделки лошадей и поднял ее в боевую позицию.

Изогнутая сталь напомнила ему улыбку торговца, которую он видел днем. Исаму предположил, что она была украдена у павшего самурая; продажа ее была нарушением эдикта, но какое Исаму было дело в этих обстоятельствах?

Теперь он был в свете огней. Крик резанул по ушам. Падающий снег отражал фиолетовый свет, как тысячи крошечных зеркал. Его суставы заныли от внезапного запаха обугленных костей. Успокойся, сказал он себе. Успокойся, иначе промахнешься.

Оно преодолело последний отрезок пути за мгновение.

Оно обрушилось на него, как метеор.

Исаму пригнулся и опустил меч.

Сталь раскололась.

На щеке вздулись волдыри. От жара воздух вырвался из его лёгких.

Лежа ничком на холодном снегу, он приготовился к смерти.

Тишина.

Он лежал, чувствуя, как снег холодит его щёку, как мокрый снег пропитывает его тёплую одежду, и ждал. Когда он, наконец, поднял голову, там была только груда тлеющих костей, расколотых и пылающих, как догорающие угли. И сломанный меч. Возможно, жар и одолел дешевую сталь, но это дало ему больше времени. Но сколько? Уже двадцать четыре раза он убивал этого призрака. Он просто появлялся снова, как это было прошлой ночью, и позапрошлой, снова и снова с тех пор, как он впервые вызвал его гнев. Неважно, сколько раз он его убивал. Оно отказывалось оставаться мёртвым. Ему нужно было добраться туда, где оно не сможет его достать, где он сможет подумать, восстановить силы, прийти в себя. У него горели глаза, болели суставы, он так устал, а снег был мягким. Он мог бы полежать здесь всего несколько мгновений, остужая свои ожоги. Всего несколько коротких…

Треск, как от поленьев. Одна из костей дёрнулась.

Вздохнув, Исаму с трудом поднялся на ноги и пошёл на север под проливным дождём.

Исаму чуть не расплакался при виде старого храма. За ним предгорья Клана Дракона переходили в горы, которые скрывались за пеленой облаков.

Согласно письмам его невесты — бывшей невесты, напомнил он себе, — монахи Маленького Учителя могли снимать кармические проклятия и усмирять диких ёкаев. Обычно он обратился бы к жрецу Повелителей Смерти, но этот путь был для него давно закрыт. Сейчас лучше быть подальше от своего народа. Вдали от дома, как подобает настоящему Единорогу.

Он колотил в двери храма, пока его кулак не покраснел и не заболел.

Наконец над ним скрипнуло пятиугольное окно. На лысом лице, изрезанном глубокими морщинами, плясало что-то среднее между раздражением и любопытством.

“Слава Судьбе!” - воскликнул Исаму, натянуто кланяясь. “Я боялся, что никто не ответит. Я — заблудившийся путник из земель Синдзё. Я попал в шторм, и у меня закончилась еда. Я смиренно прошу убежища в вашем храме.” Это была не совсем правда, но и не ложь.

Монах наклонил голову, ничего не сказав.

Исаму представил, что, должно быть, похож на замёрзшую крысу. Или на бандита. Он облизнул потрескавшиеся губы. “У меня есть золото. Я могу заплатить за еду, и я не буду есть много. Я тоже не буду задерживаться. Мне нужен всего день или около того. Я даже оставлю свое оружие снаружи.” Он указал на дао и вакидзаси, символы своего положения. “Я вижу, вы находитесь под защитой Клана Дракона. Наши кланы друзья. Ты можешь впустить меня без каких-либо последствий”.

“Зачем ты привел сюда эту проклятую тварь?”

От этих слов в Исаму погасло всякое тепло. Откуда монаху было знать? Он вспомнил, как его невеста однажды сказала, что монахи Синсэя могут читать карму человека. Он вдруг почувствовал себя ребёнком, которого поймали на лжи.

Ничто так не разжигало гнев Исаму, как смущение. Даже в детстве он выходил из себя, если над ним смеялись. В последнее время, казалось, гнев был единственным чувством, которое он мог ясно ощущать. Любая другая эмоция была лишь усталой версией, эхом того, что он должен был чувствовать, как будто чего-то внутри него не хватало. Теперь он цеплялся за то, что было ближе всего к терпению.

“Это восставший из мёртвых,” — сказал он. “Он преследует меня уже несколько месяцев. Если я остановлюсь, он меня догонит. Он винит меня в своей смерти, но я обещаю, я ничего не мог сделать!” — Он снова поклонился. “Пожалуйста. Я в безопасности на освящённой земле. Мне нужно всего несколько дней, чтобы отдохнуть.”

“Значит,” — сказал монах. “Ты пытаешься избежать заслуженного наказания.”

Какая наглость! От ярости Исаму вскинул голову, скривив губы в оскале.

Глаза монаха сверкнули. Исаму выругался — монах увидел его неприкрытый гнев.

“Что ж” — сказал старик. “Обычно в храм могут входить только монахи. Но, возможно, если вы проявите смирение, мы сможем сделать исключение.”

Неужели монах хочет, чтобы он умолял? Это ниже достоинства Исаму. Как он смеет выдвигать такое унизительное требование?

Но какой у него был выбор?

Он медленно опустился на колени, затем распростёрся ниц, уткнувшись головой в снег. В животе у него всё сжалось. Такое унижение. Такое неподобающее отчаяние. Ты сам это сделал - подумал он.

Монах кивнул. “Подожди минутку, я посоветуюсь с настоятелем”.

Исаму выпрямился и стал ждать, снег налип на его бороду. Он кипел от гнева, пока, наконец, монах не появился снова, бросив рядом с собой небольшую сумку. “

Провизия на дорогу, - сказал монах. “Ее хватит примерно на день. Вы также найдете ударный круг и немного сухой растопки. Что еще более важно, я добавил колокольчик, который должен отпугивать злых духов. - Он указал за стену. “Вон там дорога. Следуйте по ней, и вы найдете святилище, поддерживаемое кланом Стрекозы. Они должны помочь тебе”.

Исаму пошатнулся. “Ты сказал, что если я проявлю смирение, ты...”

Монах многозначительно покачал головой. “Если бы это зависело от меня, я бы так и сделал. Но это нарушило бы неприкосновенность храма. Я буду молиться за вашу безопасность”.

Если бы у Исаму был лук, он бы всадил стрелу в лицо этому старикашке.

“Вы посылаете человека на верную смерть!” - воскликнул он.

“Что может отнять смерть у храброго самурая?” Монах поднял руку в знак извинения. ”Я желаю вам удачи.” Окно захлопнулось за ним с грохотом.

Не раздумывая, Исаму схватил сумку с провизией и швырнул её в дверь. Сумка разорвалась, и её содержимое рассыпалось по снегу.

Сон Исаму начался, как обычно: он сидел в седле на спине Хикари, пытаясь одновременно управлять своим любимым конём и луком. Тетива соскользнула, впившись ему в щёку. Он не помнил имени смеющегося мальчика, но помнил, как колотилось его сердце, словно пытаясь убежать от нарастающего жара. Он не просил Хикари врезаться в другого коня и сбить мальчика с ног. Он не просил Хикари растоптать руку мальчика. Он уставился на красную траву, избегая шокированных взглядов своих одноклассников.

“Лошадь знала, что ты злишься!” - крикнул его отец, когда они наконец остались одни. “Она сделала то, чего, по ее мнению, ты хотел! Ты должен контролировать свой гнев, если хочешь быть наездником. Ты подвергнешь опасности всех, если не сделаешь этого, как сделал твой дед.”

Единственное, что Исаму знал о своем деде, это то, что он с позором покинул клан Единорога. Что его гнев каким-то образом стал причиной чего-то плохого.

После этого Исаму прокрался в конюшню и накормил Хикари кубиками её любимой дыни. Он почистил ей шкуру, подул ей в ноздри и пообещал никогда больше не пугать её.

Затем он поскакал по нетронутым снежным полям цвета смерти. Сталь скрежетала по его бокам, а сверху лились крики. Слово «трус», холодное, как мокрый снег. Он скакал галопом, пока сердце не выскочило из груди, охваченное пламенем, поглотившим его целиком.…

Исаму резко проснулся. Он моргнул, увидев свой скудный лагерь: дым от потухшего костра поднимался к беззвездному небу, покрытому облаками. Не было даже луны, которая могла бы осветить его. Так почему же он мог видеть так ясно? Его тень была перед ним. Затем, сзади, появился другой свет.

Фиолетовый свет.

Исаму развернулся в жаре, и обугленный лошадиный череп оказался в нескольких сантиметрах от его носа. Его охватил человеческий крик. Он упал навзничь от щелчка зубов.

Одной рукой он поднял колокольчик. Другой ударил по нему камнем.

Отголосок сотряс мир. Земля раскололась. Ледяная вода сковала его суставы. Он вздохнул, и вода хлынула ему в рот. Пар обжигал его лицо.

Он погрузился в темноту и не боролся за жизнь. Его руки вжались в деревянный пол, пропитанный водой и расщепленный, словно истоптанный множеством копыт. Была ли это игра света? Он все еще спал?

Затуманенным взором он увидел силуэт лошади. Хикари. Хотя он не мог видеть ее лица, он чувствовал на себе пристальный взгляд ее каштановых глаз. “Господин Исаму,” — заговорила она, “я не понимаю, что я сделала не так. Я не хотела вас разозлить.” Исаму закричал. И моргнул. Он лежал на заснеженном берегу, промокший до нитки. Он намеренно разбил лагерь на замёрзшем пруду. Исаму выбрался на снег. Он потерял колокольчик, но у него не было сил доплыть до него. Ему нужно было сбросить мокрую одежду. Ему нужно было развести огонь. Ему нужно было убраться подальше от останков призрака. Но он не сделал ничего из этого. Вместо этого он рыдал до тех пор, пока у него не защипало глаза, чувствуя себя таким опустошенным, как никогда прежде.

В языке Мото для «гнева» и «безумия» использовалось одно и то же слово. По оценке Исаму, это точно описывало то, что он решил сделать.

Его стук в двери храма снова спровоцировал открытие окна. То же морщинистое лицо снова взглянуло вниз.

“Опять ты?” — раздался голос монаха. “Почему ты не…”

Петля прошла через голову монаха, прежде чем у него появился хоть какой-то шанс. Резкий рывок веревки сбил старика с ног. Он, с хрустом, упал на снег и замер.

Без снежной подушки он наверняка сломал бы себе шею. Только тихий стон доказал, что он все еще жив.

Исаму прыгнул на него. Его сабля остановилась у горла раненого.

Встревоженные лица появились в окне наверху; монахи разного возраста бросили обеспокоенные взгляды на неожиданного заложника, затем на клинок Исаму.

“Я убью его!” — крикнул Исаму. “Если вы меня не пустите, я сверну ему шею!”

Монахи обменялись взглядами.

Затем один из них протянул руку, схватился за окно и закрыл его.

Когда холодный ветер пронизывал кости Исаму, старый монах размотал нитку деревянных четок со своего запястья и сжал их. Он прошептал: “Я восхваляю мудрость Маленького Учителя в этот мой день грома. Освободившись от сожалений, я посвящаю себя следующей жизни и улыбаюсь, ибо смерть ничего не может у меня отнять». Монах повторял эту мантру снова и снова.

Они не приходили за ним. Они оставили старого монаха умирать.

“Вы что, сошли с ума?!” — закричал Исаму. “Неужели лучше позволить этому человеку умереть, чем открыть двери для незнакомца? Что вы за люди? Что за низменные существа,которые ничего не сделают, когда могут пощадить драгоценную жизнь? Я…”

Отдаленно раздался человеческий крик.

Ему не нужно было смотреть, чтобы знать, что фиолетовое пламя вспыхнуло на горизонте. Ему не нужно было слышать стук невидимых копыт и обугленных костей. Он знал, что оно приближалось, мчалось быстрее, пар поднимался из его пепла на снегу.

Слезы жгли глаза Исаму. “Мне просто нужен момент доброты. Всего один момент. Мне нужна только одна душа — всего одна — которая уделит мне хотя бы мгновение благодати в холодном мире, так одержимом наказанием!”

“Я восхваляю мудрость Маленького Учителя”, — пробормотал беспечный монах, — “в этот мой день грома”.

Исаму закрыл глаза. Пройдет всего несколько секунд, прежде чем призрак доберется до него. На этот раз он не будет сражаться.

С тихим грохотом открылась одна из дверей храма. Старый монах замолчал.

Пожилая женщина босиком ступила в снег. Хотя ее одеяние было таким же, как у старика, оно было цвета шафрана, а не полуночного неба, и она носила лоскутное верхнее кимоно только с левым рукавом.

“Настоятель”, — прохрипел старый монах. “Пожалуйста, оставайтесь внутри.”

Она была настоятелем? Инстинкт снова сжал клинок Исаму.

“Я старался быть благоразумным,” — начал он. “Я…”

“Синдзё Исаму из провинции Корё”, — сказала женщина. “Я не помешаю тебе войти, хотя, сделав это, ты нарушишь святость этого храма, и он в любом случае не сможет тебя защитить”.

Он замер. Откуда она знала его имя? Они встречались раньше? И почему этот храм не мог защитить его?

Она кивнула, словно почувствовав его мысли. “Это храм последователей Синсея. Только храм богов препятствует тому типу призраков, который преследует тебя. Хотя я боюсь, что даже это принесет тебе больше вреда, чем пользы.”

Это правда? Он что-то неправильно помнил? Внезапно он не был уверен. Его мысли размазались по его сознанию, пока его враг приближался все ближе.

“У нас нет времени,” — настаивал он. “Мертвец убьет нас всех!”

“Нет, Исаму. Не пока мы так разговариваем, и если ты сможешь сохранять спокойствие.”

Ее слова, казалось, замедлили снегопад. Позади него неподвижно стояла скелетообразная лошадь. Ее пламя лизало воздух, но она не двигалась. Она просто смотрела.

Хватка Исаму ослабла. Монах рухнул на снег. Что происходит?

Печаль пробежала по лицу настоятеля. “Ты очень похож на своего деда, когда он прибыл много лет назад. Поэтому ты проделал весь этот путь? Потому что ты верил, что мы сняли его проклятие?” Она покачала головой. “Мы этого не сделали, Исаму. Его призрак одолел его. Но я надеюсь, что ты сможешь избежать той же участи.”

Какое отношение к этому имел его дед? Острая боль нарастала за его глазами, разочарование разжигало его гнев.

“Ты меня не знаешь,” — выплюнул он. “Ты ничего не знаешь.”

“Ты не Синдзё Исаму, единственный выживший после набега на Деревню Плавающих Камней? Это то, что сказала твоя невеста, как раз перед тем, как она ответила на зов Ордена Тогаси.”

Она была здесь? Он прижал ладонь к пульсирующей голове. “Это... это не...”

“Она сказала, что твой патруль не должен был быть там. Что шторм отвлек их. Что ты не мог знать, что налетчики ускользнули от клана Барсука по пути на юг. Что ты был пойман в деревне во время их нападения.”

“Достаточно” — прошипел он.

Ее глаза сверкнули. Казалось, она читала его. Или что-то внутри.

“Она упомянула, что тебя изгнали из клана. Это потому, что ты спрятался в конюшнях, пока твой отряд был убит?”

Крики. Обвинения в трусости. Зачем она заставила его думать о том, сейчас?

“Они заняли деревню на неделю.” — сказала она. “Неделю прятались без еды.” Она встретилась с ним взглядом. “Правда ли, что, чтобы выжить, ты убил и съел свою лошадь?”

Взгляд пустых глазниц скелета прожег спину Исаму.

Он согнулся. Давно затаенные слезы хлынули на его щеки.

“Хикари доверяла мне.” — наконец сказал он. “Я вырастил ее из жеребенка. И я предал ее, просто чтобы спасти свою шкуру.” Он всхлипнул. “Я должен был умереть там. Она хочет отомстить.”

“Нет.” — сказал настоятель. «Это не призрак твоей лошади, Исаму. Это твой призрак.”

Что?

Слова пригвоздили его к месту. Она была безумна, если думала, что он поверит…

“Если дух может существовать вне тела после смерти, то почему бы ему н не существовать вне тела, пока оно еще живо?» Ее глаза, казалось, светились изнутри. “Икирё – это значит «живой призрак». Как у твоего деда.”

Это было правдой, не так ли? Пылающий скелет лошади, он пришел от него. Был им, в некотором смысле. Вот почему он чувствовал себя таким пустым. Потому что он был пуст.

“Икирё стремится уничтожить объект гнева своего хозяина. А ты злишься на себя! Он никогда не оставит тебя в покое, пока ты не простишь себя за то, что ты сделал!”

Но Исаму едва слышал ее. Он уставился на монаха, лежащего ничком на снегу. Кто унизил его. Кто сказал, что это справедливое наказание. Кто прочитал его карму. Он знал все это время, не так ли? Он знал, и он ничего не сказал. Ничего!

Лошадь знала, что ты злишься! Она сделала то, что, как она думала, ты хотел!

Скелет лошади растоптал монаха, окутав его пламенем.

Спокойствие настоятеля разбилось вдребезги, превратившись в чистый ужас. “Нет! Что ты делаешь? Ты не понимаешь...”

Как легко он теперь раздул это пламя. Зачем он боролся с ним раньше? Он пытался убить свою ярость тысячу раз. Тысячу раз она отказывалась оставаться мертвой. И если мир хотел, чтобы он рассердился, то так тому и быть.

В конце концов, размышлял он, пока пылающий призрак топтал аббата по пути в храм, в таком мире, как этот, гнев был единственным, что имело смысл.