Чернослив и окровавленные розги
«Когда общество перестанет жалеть слабых и угнетенных, тогда ему же самому станет плохо: оно очерствеет и засохнет, станет развратно и бесплодно» – Ф. М. Достоевский.
Дело банкира Станислава Кроненберга слушалось в январе в 1876 году и стало одним из самых громких дел в Российской Империи. Вердикт, вынесенный судом присяжных, общество посчитало несправедливым, а метод, которым воспользовался адвокат подсудимого Владимир Спасович, – неприемлемым, ведь, чтобы обелить отца-тирана, юрист очернил ребенка.
…Семилетняя Мария была внебрачным ребенком банкира Кроненберга, узнавшего о ней только спустя 5 лет после ее рождения. Мужчина к тому времени уже обзавелся любовницей, госпожой Жезинг, с которой у девочки сложились плохие отношения. Мария постоянно капризничала, а Жезинг постоянно обвиняла ее во лжи и воровстве.
Сам отец был вспыльчивым человеком, не чуравшимся применения насильственных методов воспитания. По словам соседей, он часто порол девочку за непослушание.
В одно лето, в конце июля, Мария была поймана отцом за кражей нескольких ягод чернослива, принадлежащего госпоже Жезинг. Родительский гнев в этот раз обрушился на ребенка с лавинной силой: Кроненберг в течение 15 минут в полную силу порол ее прутьями.
Во время судебного процесса мужчина отрицал факт систематических избиений дочери, однако признался в нанесении побоев в тот злополучный день:
«25 июля, раздраженный дочерью высек ее этим пучком (показывает), высек сильно и, в этот раз, сек долго, вне себя, бессознательно, как попало» (Ф. М. Достоевский в своей работе приводит показания подсудимого).
О произошедшем в правоохранительные органы сообщили работницы Кроненберга, дворничиха Ульяна Бибина и бывшая горничная Аграфена Титова, предоставив окровавленное детское белье и прутья в качестве вещественных доказательств.
Защита, предоставленная адвокатом по назначению Спасовичем, строилась на двух основных методах: обелении Кроненберга путем очернения всех остальных и дерзком отрицании очевидных фактов.
Итак, первыми «жертвами» Спасовича стали как раз свидетельницы: он высказал предположение, что доверять им не стоит, ибо дворничиха подверглась вычету из жалования со стороны Кроненберга, а кухарка «тоже состояла с девочкой в каких-то преступных отношениях, которые, однакожь, на судоговорении разъяснения не получили» (Салтыков-Щедрин).
В итоге показания женщин сочли ненадежными в силу этих событий и их социального статуса.
Суд заслушал еще трех свидетелей: доктора Суслову, пастора Комбу и госпожу Жезинг. Всем им задавались вопросы, связанные с характеристикой девочки и ее обычным поведением.
«Свидетель, доктор Суслова, показала, что девочка <…> не умела управлять своими естественными нуждами. Затем, из других показаний, можно заметить, что Мария Кронеберг позволяла себе лгать и однажды даже подала повод заподозрить ее в намерении присвоить себе из запертого помещения (кража со взломом) принадлежащий госпоже Жезинг чернослив» (Салтыков-Щедрин).
Кроме того, свидетели также давали показания о природе нанесенных увечий: были выслушаны несколько докторов, которые, однако, расходились во мнениях, чем не преминул воспользоваться Спасович.
Что же касается розог, то защита настаивала, что Кроненберг сорвал прутья за несколько дней до наказания, чем доказывалось отсутствие постоянных избиений.
«Мне кажется, что из всего следствия вы не можете прийти к другому заключению, как к тому, что этим орудием он наказывал свою дочь только раз» (присяжный поверенный Спасович, обращаясь к присяжным).
К тому же, законодательство того времени даровало родителям право наказывать своих нерадивых детей «способами, не вредящими их здоровью и не препятствующими успехам в науках. Отсюда – вывод: да, господин Кронеберг наказывал свою дочь, и имел на это право, гарантированное ему законом» (Салтыков-Щедрин).
«Говорят: «За что же? Разве можно так строго взыскивать за несколько штук чернослива, сахара?» Я полагаю, что от чернослива до сахара, от сахара до денег, от денег до банковских билетов путь прямой, открытая дорога» (Спасович в своей речи).
В итоге присяжные вынесли оправдательный вердикт, тем самым вызвав неудовольствие общественности. Против адвоката Спасовича выступали газеты, с ним и его подзащитным долго не хотели иметь никаких дел. Студенческое общество даже освистало Владимира Спасовича на обеде 8 февраля в честь основания Петербургского университета, и студенты вычеркнули его из списка почетных гостей, приглашенных на бал.
Однако как же еще нужно было поступить назначенному защитнику?
«Разрушив всё это, он естественно добился оправдательного приговора; но что же было ему и делать: «а ну, если присяжные обвинили бы его клиента?» Так что, само собою, ему уже нельзя было останавливаться перед средствами, белоручничать» (Достоевский о Спасовиче и адвокатуре в целом).
Это дело вывернуло наизнанку реалии судопроизводства и адвокатуры, показав необходимость реформирования этих институтов, а также института присяжных заседателей. Кроме того, был поднят вопрос об узаконенной народным мнением безмерности родительской власти.