Как появляются просоциальные институты?

Или «Сотрудничество, культурная эволюция и экономическое развитие». Как появляются «хорошие», или «просоциальные» институты? Почему способность людей к коллективному действию и сотрудничеству так сильно варьируется по всему миру? Как у некоторых популяций получается превзойти трайбализм и сформировать гражданское общество? Как некоторые общества выходят за рамки личностных отношений и традиционных правил, достигая безличного рыночного обмена и анонимных институтов? Для начала мы посмотрим, что говорит по этому поводу литература в традиции «культурной эволюции». Затем мы перейдём к перспективе, сочетающей экономику и дифференциальную психологию.

«Культурная эволюция»

Не так давно можно было пронаблюдать подъём популярности культурных объяснений в экономике. Так получилось, что он совпадает с существованием коалиции биологов, антропологов и поведенческих экономистов, работающих несколько в стороне от мейнстримных позиций своих профессий в рамках широкого понятия «культурной эволюции». Большинство из них, кажется, убеждены в том, что «ни психология, ни экономика в настоящее время не обладают теоретической базой, способной объяснить происхождение социальных институтов» [Henrich 2015]. В качестве своего ответа на этот вопрос они предлагают единую теорию генно-культурной коэволюции или «теорию двойной наследственности», которая моделирует «культуру» как негенетический дарвиновский процесс. Из статьи “Culture & social behaviour”:

«[Для] построения теории культурной эволюции, способной объяснить происхождение институтов, исследователи вернулись к самым основам, чтобы реконструировать наше понимание эволюции человека и природы нашего вида. Эти подходы... использовали логику естественного отбора и математическое моделирование для постановки вопроса о том, как естественный отбор мог сформировать нашу психологию обучения таким образом, чтобы позволить нам наиболее эффективно извлекать из других людей идеи, убеждения, мотивы и практики…

Этот фундамент позволяет теоретикам смоделировать культурную эволюцию, опираясь на эмпирически доказанные психологические механизмы. Результатом этого стала культурно-эволюционная теория игр [64]. Этот мощный инструмент уже был задействован для разгадок причин появления широкого спектра социальных норм и институтов, в том числе связанных с социальной стратификацией [65], этническими группами [66], культурами чести [67], системами сигналов [signalling systems в оригинале — прим. пер.] [68], наказанием [69–71] и различными репутационными системами [72,73]»

«Культура» определяется как любая информация в сознании человека, которая изменяет его поведение, и источником которой является социальное обучение — будь то от родителей, сверстников или общества в целом. Негенетически унаследованная «информация», очевидно, будет включать технологии/знания («как удалять токсины из съедобных клубней»), убеждения («ведьмы могут вызывать слепоту») и обычаи (использование ножа и вилки). Однако она также включает в себя то, что экономисты назвали бы «неформальными институтами», то есть системы поиска партнёра, этические ценности, социальные нормы и т.д.

Исследователи культурной эволюции и эволюционные психологи (это разные академические племена) склонны спорить о том, культура ли ответственна за создание огромного антропологического разнообразия поведения, наблюдаемого по всему миру. Эволюционные психологи (как правило) утверждают, что такие феномены, как пищевые табу, «вызываются» универсальной врождённой психологией в ответ на различные среды. В свою очередь, сторонники культурной эволюции (как правило) утверждают, что поведение варьируется в первую очередь из-за того, что информация в сознании людей варьируется от общества к обществу. Наша эволюционировавшая генетически способность к социальному обучению позволяет нам передавать накапливавшуюся поколениями информацию, и эта тень прошлого может оказаться важнее влияния текущей физической среды. При отсутствии этого повсеместного элемента сознания со своей собственной эволюционной логикой, которого исследователи культурной эволюции называют «культурой», объяснить, почему различные группы, живущие в идентичных или очень похожих условиях всё равно могут вести себя совершенно по-разному, было бы невозможно.

Той части культуры, которую называют «нормами» и «ценностями», даётся хорошее определение здесь:

«…эвристики, касающиеся принятия решений, развивавшиеся с учётом нашей потребности принимать решения в сложных и неопределённых условиях. Используя теоретические модели, Бойд и Ричерсон (1985, 2005) показывают, что если получение информации является затратным или несовершенным, использование эвристик при принятии решений может оказаться наиболее оптимальной стратегией. Опираясь на общие убеждения, ценности или интуитивные ощущения касательно «правильных» поступков в различных ситуациях, люди могут вести себя неоптимально в отдельных случаях, однако при этом они экономят на затратах на получение информации, необходимой для того, чтобы всегда действовать оптимально. Преимущество подобного подхода заключается в том, что он является «быстрым и экономным»; это во многих средах перевешивает издержки неточности (Gigerenzer and Goldstein 1996). Следовательно, определение культуры, данное в этой работе, относится к этим эвристикам принятия решений, обычно проявляющимся как ценности, убеждения или социальные нормы».

Несколько дополнительных моментов по поводу «норм» в литературе, посвящённой культурной эволюции:

1) Будучи эвристиками, используемыми при принятии решений, нормы сильно влияют на поведение;

2) Нормы передаются из поколения в поколение не-генетически, и эта передача во многом напоминает передачу знаний о том, как разводить огонь или изготавливать вино;

3) Нормы на уровне популяции или группы нормы можно объединить в «институты» [Ensminger & Henrich 2014];

4) Поскольку нормы в значительной степени приобретаются и интернализуются до совершеннолетия, они могут стабильно существовать на протяжение очень длительного временного периода, даже если они кажутся неадаптивными или адаптированными к обстоятельствам в прошлом;

5) Тем не менее, на уровне популяции нормы могут меняться в качестве реакции на изменение среды;

Теперь давайте перейдём к нормам и ценностям, которые опредяеют склонность к сотрудничеству.

«Проблема ультрасоциальности»

Исследователи культурной эволюции написали немало литературы, посвящённой так называемой «проблеме человеческой ультрасоциальности». Основная её идея была популяризована в книге Пола Сибрайта: как с эволюционной точки зрения человеческий род смог перейти от жизни в небольших близко-родственных группах палеолита, добывающих себе еду собирательством, к сегодняшней глобальной сети миллиардов чужих друг другу людей, анонимно взаимодействующих между собой?

Современные общества задействуют невероятно сложные и невероятно масштабные формы сотрудничества, с почти бесконечно специализированным трудом, связанным друг с другом тонкими нитями уверенности и довеия. Представьте себе все те действия, которые необходимы для поддержания гудящего существования Нью-Йоркской фондовой биржи — или всю ту пугающую организацию и солидарность, которая потребовалась (от обеих сторон) для того, чтобы развязать Вторую мировую войну. Или, если вспомнить вопрос, которым задавался Пётр Турчин, почему столь многие миллионы с энтузиазмом записались в добровольцы во время Первой Мировой Войны, рискуя жизнью ради незнакомцев?

Однако мы можем задать ещё более общий вопрос: в конечном счёте, политический порядок и рыночный обмен являются формами широкомасштабного сотрудничества разрозненных незнакомцев. Как эти вещи вообще смогли появиться на свет?

Я думаю, что это хорошее краткое изложение взглядов сторонников культурной эволюции на «ультрасоциальность»: у людей есть инстинкт сотрудничества, однако социальные понятия о справедливости постепенно эволюционируют (поскольку общество расширяется и усложняется), включая всё больше людей в число «своих».

Однако это объяснение затмевает другую загадку: почему «ультрасоциальность» так сильно варьируется по всему миру? Почему просоциальные институты не получили более широкого распространения? В самых бедных странах, таких как Афганистан, уровень «общественного потенциала» в госуправлении, мягко скажем, довольно низкий. Почему на юге Италии уровень «гражданского капитала» настолько низок по сравнению с севером Италии? Почему большинство стран не похожи на Данию?

Прямая и косвенная взаимность [reciprocity в оригинале — прим. пер.]

Исследователи в области традиционной эволюционной биологии уже разработали несколько механизмов, благодаря которым представители тех или иных видов оказываются врождённо предрасположены к объединению в группы. Например, из-за родственного отбора социальные животные инстинктивно сильно предрасположены к благосклонности к бликзим родственникам. Это объясняет такие феномены, как пчелиные колонии, львиные прайды и непотизм у людей.

Взаимный альтруизм может объяснить существование обмена и сотрудничества между эгоистичными людьми, не являющимися родственниками, при отсутствии центральной власти — если только эти люди живут в небольших сообществах, где они знают друг друга и на протяжении длительного времени являются вовлечёнными в ежедневные взаимодействия. В данном контексте обещания будущих выгод и возмездия за обман достаточно для того, чтобы рациональный расчёт выдал принцип «Я поделюсь с тобой сейчас стейком из мастодонта — в предположении, что ты поделишься со мной чем-нибудь в будущем».

Даже в обществах, в которых люди не знают друг друга напрямую, «спонтанный порядок» всё ещё может сформироваться, если группа людей является сплочённой из-за этнической или религиозной идентичности. Эта «косвенная взаимность», на мой взгляд, была лучше всего проиллюстрирована экономистом Авнером Грайфом. Используя в качестве исторических свидетельств документы, хранящиеся в Каирской генизе, Грайф утверждал, что торговлю между магрибо-еврейскими торговцами, когда те обменивались товарами друг с другом на больших расстояних в Средиземноморье в Средние века, регулировали неформальные институты. Сила этнорелигиозных связей (особенно у меньшинств в большом мире), поддерживаемая сильной закрытостью сообщества от попадания туда посторонних, даже в разделённом расстоянием сообществе производила постоянные потоки информации (как в деревне, в которой все всех знают), и позволяла репутации и остракизму являться инструментами контроля.

Конечно, как известно любому, кто читал Томаса Соуэлла, такие коммерческие меньшинства повсеместны даже в наше время и эффективно работают в коррумпированных странах со слабыми правовыми институтами: примерами являются ливанцы в Западной Африке и Латинской Америке или китайцы в Юго-Восточной Азии. Но и даже в странах с сильными правовыми институтами ультраортодоксальные евреи осуществляют крупную международную торговлю алмазами, не слишком полагаясь на государственные органы власти.

Однако большинство людей сходятся во мнении, что эти механизмы —родственный отбор и взаимность — сами по себе не могут поддерживать равновесие сотрудничества в гораздо больших сообществах, состоящих из незнакомцев, которые могут никогда не взаимодействовать более одного раза, и при этом являются разделёнными значительными расстояниями.

Проблемы коллективных действий

В то время как исследователи культурной эволюции, как правило, задаются вопросом «как в принципе началось крупномасштабное сотрудничество?», экономисты и политологи задаются более абстрактным, внеисторичным вопросом: «как вообще происходит хоть какое-нибудь сотрудничество?». В рамках этого подхода, который Мансур Олсон описал как «проблему коллективного действия» рассматриваюся любые ситуации, в которых личные издержки индивидуального действия высоки, в то время как выгоды от совершения этого действия передаются сразу всей группе.

Например, голосование на выборах затратно для отдельного избирателя, поскольку он должен получить информацию о кандидатах и дойти до участка. Однако выгоды от этого общественного блага (наличия легитимного и ответственного правительства) в равных долях распределяются на всё общество. Таким образом, рационально эгоистичный избиратель должен вообще не голосовать, зная, что другие проголосуют и изберут правительство (эффект безбилетника). И на самом деле многие люди так и делают, однако если бы так делали все, выборов бы не было в принципе! Так почему хоть кто-то вообще голосует? В этой ситуации возможность провала сотрудничества выглядит неизбежной, однако же подобного рода нескоординированное сотрудничество происходит постоянно.

Эффекту безбилетника подвержено многое: поддержание существования ценовых картелей, таких как ОПЕК, политические демонстрации, обеспечение правопорядка, общие экологические ресурсы, налогообложение и даже власть закона. Все эти механизмы либо не работают с самого начала, либо находятся под угрозой распада из-за этих самых «безбилетников». Если в группе слишком много таких людей, то либо все остальные её представители примут ответные меры, либо они тоже станут «безбилетниками», и равновесие сотрудничества развалится (провалы сотрудничества или колективнного действия регулярно встречаются в объяснениях рецессий; впрочем, Германия может быть исключением).

Стандартным решением этой проблемы для государства — стороннего участника общественных механизмов — является наказание отказывающихся от сотрудничества хулиганов и обеспечение всеобщего соблюдения правил игры. Однако государство подвержено эффекту, который на жаргоне политической экономии называется «проблемой доверия»: если государство достаточно сильное для обеспечения соблюдения правил, то оно и достаточно сильное для манипулирования ими в своих собственных интересах или в интересах тех сил, которые в данный момент контроллируют госаппарат. Так какого же чёрта государство вдруг начнёт действовать альтруистично и поспособствует интересам общества, решив проблему координации? Многие проблемы госуправления, такие как коррупция или политический патронаж, так или иначе сводятся к неспособности населения координированно придерживаться согласованного набора правил, потому что сколько бы блюстителей порядка ни существовало, главных блюстителей порядка никто не сможет контролировать.

Тем не менее, несмотря на теорию общественного выбора, несмотря на захват государства особыми интересами, мы знаем, что государства в хорошо функционирующих обществах так или иначе обычно действуют в интересах этих самых обществ. Иными словами, проблемы коллективного действия так или иначе решаются; каким-то образом социально продуктивное сотрудничество всё-таки происходит.

«Сильная взаимность»

Возможное решение этой загадки — «сильная взаимность», которую иногда также называют «альтруистичным наказанием». Исследователи поведенческой экономики утверждают, что они установили факт существования этого эмоционального инстинкта, используемого для наказания тех, кто отказывается от сотрудничества с обществом. В анонимных экспериментах, целью которых является имитация ситуаций коллективного действия, приверженцы сильной взаимности, как правило, наказывают «безбилетников», даже если они сами не являются прямыми жертвами их действий, и даже будущее не сулит им гарантированной выгоды от наказания. «Сильная взаимность» может быть психологической основой возмущения, которое можно наблюдать в качестве реакции на нарушение социальных норм — скажем, когда кто-либо лезет вне очереди.

В игре в общественное благо на 4 игрока (PGG: public goods game) каждому игроку даётся определённая сумма денег и возможность внести любую часть от этой суммы (в том числе и ничего) в общий пул. В конце раунда общая сумма умножается на некоторый коэффициент и делится поровну между игроками. Игроки узнают о вкладе друг друга только в конце раунда. После этого всё начинается сначала.

Эксперимент разработан таким образом, что для достижения лучшего результата необходимо, чтобы все вложили все свои деньги в общий пул. Однако у каждого отдельного игрока есть стимул «проехаться безбилетником», пока остальные вносят свой вклад. Худший коллективный результат получается в том случае, если каждый решает оказаться безбилетником.

PGG проводится в двух версиях: с наказанием и без него. В версии с наказанием каждый игрок после каждого раунда получает информацию о взносах всех остальных и возможность наказать того, кого он считает «безбилетником», вычитая некоторую сумму из прибыли «безбилетника». Однако тот, кто инициирует процесс наказания, сам должен оплатить некоторую часть от взысканной суммы из своей доли.

В версии игры без наказания повторение игры всегда приводит к падению уровня сотрудничества: те, кто начали с большого вклада, в конце каждой итерации узнают о существовании безбилетников и снижают свои взносы. Но в версии игры с наказанием продолжает поддерживаться высокий уровень сотрудничества. (Fehr & Gächter 2002):

Вероятно, в повторяющихся играх в общественное благо можно выделить три стабильных типа игроков: «безбилетники», «безусловно сотрудничающие» и «условно сотрудничающие» — последние и практикуют «сильную взаимность» или «альтруистическое наказание» (Пётр Турчин обозначает представителей этих трёх типов «плутами», «святыми» и «моралистами»).

Существование просоциальных инстинктов воспроизводилось в десятках обществ по всему миру, вне зависимости от их размера и сложности их социальной организации, в западных и незападных обществах, у студентов и тех, кто ими не является [подробнее об этом дальше; см. также отдельный пост «Эксперименты с социальными нормами в обществах малых масштабов»].

Из всего этого подразумевается, что крупномасштабные коллективные действия или рыночный обмен не могут быть устойчивыми, если личный интерес у определённой доли населения не будет ограничен внутренней этической приверженностью правилам игры. Иными словами, общество не может полностью состоять из людей, чьё «хорошее поведение» обусловлено только страхом наказания.

Что бы вы ни думали о такой точке зрения, она, безусловно, согласовывается с мышлением классических политических экономистов 18-го века, а также Хайека и неоинституционалистов, таких как Дуглас Норт. Последний даже упоминает ранние версии этих экспериментов.

Оптимальные институты?

Итак, успешные правовые институты могут зависеть от некоторого взаимодействия между нормами условного сотрудничества и формальными институтами.

Ещё раз обратимся к Авнеру Грайфу: в серии статей о природе рыночного обмена в индивидуалистических и коллективистских обществах он утверждает (кроме всего прочего) о том, что при определённых условиях неформальные институты могут быть эффективнее формальных.

Закрытые этнические группы и диаспоры, такие как группы магрибских торговцев или китайских кланов, могут быть крайне эффективными, потому что этические нормы и привычные правила позволяют экономить на транзакционных издержках. Представьте себе коммерческие контракты, в которых не нужно прописывать всевозможные непредвиденные обстоятельства, да и существование самого контракта необязательно, поскольку стороны могут сами урегулировать все споры между собой в соответствии с давними обычаеми. Или предположим, что вам не нужно проводить экпертизу перед каждой транзакцией, потому что репутация для вас и вашего партнёра означает всё, и её потеря — это социальная смерть.

В таком мире вы экономите на расходах на юридические институты, однако такому миру трудно расширяться, потому что сплочённость сообщества может распасться после достижения им некоего критического размера. Для проведения рыночного обмена в масштабе миллионов людей необходимы формальные законы и правоприменение.

Тогда на таких масштабах оптимальным вариантом будет большое общество, сочетающее в себе сплочённость небольших общин, регулируемых социальными нормами, с предсказуемой, но редко используемой формальной системой принуждения, которая время от времени дисциплинирует настойчивых оппортунистов и прочих мудил. Таков мир высокого «социального капитала», описанный Патнэмом и в деталях — Фукуямой.

Вот как Патнэм сравнивал север Италии и его высокий «социальный капитал» с её же югом:

«Общественная жизнь в гражданственных регионах облегчается благодаря пониманию того, что все члены общества, вероятно, будут следовать установленным правилам. Зная, что так делают другие, вы, скорее всего, тоже последуете примеру большиства. В менее гражданских регионах почти все ожидают, что остальные будут нарушать правила. Соблюдение правил дорожного движения, налогового кодекса или регуляций, контролирующих получение вэлфэра, кажется глупой затеей, если вы знаете, что все остальные будут их нарушать».

Можно попробовать предположить, что реальная институциональная разница между развитыми и развивающимися странами на самом деле представляет собой разрыв в «социальном капитале»: в развивающихся странах сильно больше провалов координации общественного действия. Не говоря уж о странах, раздираемых гражданской войной или странах, в которых завладевший монополией на насилие клептократ даже не скрывает своей тяги к воровству: даже политические системы минимально функционирующих демократических обществ всё ещё де-факто организованы в соответствии с распределением родословных, когда политические партии, сформированные вокруг кланов или племён, участвуют в выборах для того, чтобы перераспределить государственную казну в карман членов партии. В обществах без кланов и племён структура конфликта распределеления в политике проходит в соответствии с этнолингвистическим или кастовым разделением. Однако даже в некоторых относительно однородных обществах политические партии часто представляют собой систему из N партий, соревнующихся за распределение средств налогоплательщиков, с лишь номинальными идеологическими различиями между партиями. Греция относится к странам с доходом выше среднего, и в ней всё по-прежнему так и функционирует.

Но как мы можем улучшить способность общества к коллективному действию? Как люди начинают больше думать об общественном благе? Как люди достигают перехода от «ограниченной морали» конкретной группы к «обобщённой морали»? По сути эти вопросы аналогичны вопросу о том, как радиус доверия вообще выходит за пределы небольших родственных или клановых групп.

Племенные социальные инстинкты

Один из ответов, который дают исследователи культурной эволюции — это «племенные социальные инстинкты».

«Племенные» — не самое подходящее слово: оно обычно ассоциируется с балканизацией и отсутствием согласия. Однако Бойд и Ричерсон, используя его, подразумевают являющуюся результатом генетической эволюции предрасположенность к объединению в начительно более крупные группы, чем круги друзей и семьи. «Трайбализм» сам по себе является врождённой чертой человека, но размер и проявление конкретного «племени» зависят от социальных норм и культурных инноваций:

«…то, как люди ведут себя по отношению к другим, сильно зависит от того, к какой категории относятся эти «другие» — к родственникам, друзьям и членам сообщества или же к чужакам, незнакомцам и иностранцы. Во-вторых, сообщества людей могут сильно различаться в следующих аспектах: (1) как они определяют родственность или отдаление некоторого социального партнёра и (2) как эти качества данного партнёра влияют на социальное поведение. В-третьих, эти различия между сообществами не являются фиксированными или статичными. Сообщества могут довольно резко меняться на протяжении нескольких поколений, [как в случае с борнейскими ибанами], от охоты за головами членов соcедних племен до относительно мирной жизни в большом национальном государстве и всей системе мира» [Hruschka & Henrich].

Местнический альтруизм или этноцентризм — ситуация, в которой расширяющаяся группа постепенно поглощает всех посторонних и переклассифицирует их уже как «своих». Наиболее важной частью применения внутригруппового фаворитизма к бо́льшим группам в истории человечества является наличие символических маркеров общей идентичности, таких как язык, религия или экстремальные обычаи. Все они создают скрепляющий большие группы людей вместе клей вымышленного родства, «почётной дружбы» и воображаемых сообществ.

Затем различные уровни объединения людей — от племён через государства до империй — определяются на основе межгрупповой конкуренции. Вкратце: более склонные к сотрудничеству группы людей становятся больше и сильнее за счёт одержания побед над группами, менее склонными к нему.

Сотрудничеству внутри сообщества постоянно мешает конкуренция между членами этой самой группы — т.е., описанная выше проблема безбилетников, максимизирующих собственную приспособленность к среде. Причиной этого является постоянный конфликт между родственными связями и племенными. Как писали Бойд и Ричерсон:

«Эти новые племенные социальные инстинкты наложились на человеческую психологию, не устранив те социальные инстинкты, которые обуславливают благосклонность к друзьям и родственникам. Таким образом, в общественной жизни человека неотъемлемо присутствие конфликта. Племенные инстинкты, поддерживающие идентификацию с большими группами и сотрудничество с их представителями, часто вступают в противоречие с эгоизмом, кумовством и личной взаимностью».

Однако этой склонности групп к потере внутренней сплочённости может противостоять конкуренция между в форме «многоуровневого отбора» и «отбора культурных групп». На жаргоне культурной эволюции: межгрупповые культурные различия в просоциальных чертах превосходят внутригрупповые различия.

Группы, чьи культурные инновации (такие как «высоконравственные боги») имеют тенденцию подавлять или смягчать антисоциальные инстинкты своих членов и продвигать просоциальные инстинкты, становятся большими и более мощными, чем группы, по-прежнему остающиеся пронизанными самоубийственными с позиции группы эгоистичными субъектами и подгруппами (сравните маленькую, но сплочённую Пруссию с большой, но раздробленной Австро-Венгрией). Те, кто менее способен к сплочению в единое сообщество, при прочих равных истребляются, ассимилируются или просто теряют какую-либо значимость. Те, кто хотят или могут выжить, подражают культурным новшествам более успешных групп.

Война и насилие занимают значительное место в посвящённой культурной эволюции литературе, так как они сопровождали человечество на протяжении столь большой части его истории. Поэтому математический эколог Пётр Турчин, задающийся вопросом «Что вообще делает возможным появление империй?», использует групповую солидарность как эндогенную переменную в модели, посвящённой взлёту и падению империй между 1500 г. до н.э. и 1500 г. н.э.

(Более мирная коэволюция норм и институтов описывается в отдельном посте «Эксперименты с социальными нормами в маленьких обществах»).

Существует чёткая параллель между важным местом войны в объяснениях возникновения древнейших человеческих институтов, таких как иерархия, государство и этноцентризм, в формате культурной эволюции и посвящённой экономической истории литературе о «государственном потенциале», в которой возникновение эффективных государств в Раннем Новом времени также связано с войной (Brewer, Tilly, Hoffman, Dincecco 2015 и т.д.). Также оно, очевидно, связано с литературой по сравнительному историческому развитию, в которой подчёркивается важность «раннего старта» в развитии сельского хозяйства и истории государства (Bockstette и др., Borcan и др., Spolaore & Wacziarg).

Социальные нормы и «государственность»

Но если долгая история «государственности» и сельского хозяйства, а также долгая история военных действий на государственном уровне так или иначе имеют решающее значение для развития «современного» общества и государства, то, естественно, это вызывает вопрос «как и почему?». Это не может быть всего лишь следствием большого опыта в госуправлении. График от Олссона и Пэйка, по вертикальной оси логарифм от ВВП на душу населения в 2005 году, по горизонтальной — время, прошедшее с момента появления в стране сельского хозяйства:

В глобальном масштабе всё согласуется с утверждениями Джареда Даймонда: долгая история существования сельского хозяйства (а, следовательно, и государства) — это хорошо, однако, как мы видим из графика выше, внутри регионов она может быть совсем не столь однозначным благом (с позиции статистики это парадокс Симпсона).

В этот момент исследователи культурной эволюции часто начинают говорить, что «история важна» и ссылаются на эмпирические работы мейнстримной неоклассической экономики и других общественных наук, которые демонстрируют, что «институциональные потрясения» прошлого могут оставить несмываемый отпечаток на современной культуре. Это утверждение хорошо согласуется с предположением исследователей культурной эволюции насчёт того, что культурная инерция может сохраняться в течение длительного времени.

Эта экономическая литература устанавливает некоторый реальный факт: она устанавливает, что культура важна, что социальные нормы и культурные ценности ещё как меняются, и что это в свою очередь имеет некоторые свои последствия для политического и экономического развития. Однако в целом эффекты, которые обнаруживает эта литература, на мой взгляд, выглядят или не слишком значительными, или крайне локальными, или специфичными для конкретного набора данных. Кроме того, местами она не может исключить вероятность существования обратной причинно-следственной связи: например, что именно экономические изменения могут привести к значительным переменам в культурной сфере (скажем, к увеличению уровня доверия).

Я лично почти не сомневаюсь в том, что, например, опыт коммунизма изменил ценности восточных и западных немцев, связанные с перераспределением доходов и социальным обеспечением. Также я не сомневаюсь в том, что различные (культурные) предпочтения по отношению к отдыху и работе в США и Европе в немалой степени объясняют различия между этими регионами в проводимом на работе времени. То, что использовали ваши предки — плуг или мотыгу — всё ещё может влиять на ваши взгляды на гендерные нормы. И мне кажется совершенно логичным, что сила семейных связей объясняет политические установки, влияющие на разницу в требованиях к регулированию рынка труда между Северной и Южной Европой. Так что различие в институциональных траекториях, выбранных из-за различий в культуре и истории, весьма важно.

Однако с увеличением разрыва между странами я становлюсь всё более и более скептичен по отношению к тому, насколько «культура» — в том значении, в котором мы определили ее выше — действительно способна объяснять огромные различия между государствами в государственном потенциале и экономическом развитии.

Всегда можно найти какие-нибудь способы преувеличить влияние культуры путём моделирования культурно-институционально-географических ловушек. Из-за, в частности, древних биогеографических условий конкретная культурная группа может создавать в данной стране институты, отражающие доминирующие в этой группе нормы; «плохие» институты сохраняются, сохраняются и сохраняются, потому что она контролирует ресурсы и не имеет стимулов демонстрировать «убедительную приверженность» «инклюзивным институтам» или «порядку открытого доступа»; поскольку «плохие» институты сохраняются, способствующие рынкам нормы не появляются, и «плохие» нормы закрепляют «плохие» институты. Здесь запрятано три или четыре ловушки.

Так является ли «хорошее» управление вопросом времени, пусть и очень медленно решающимся, но всё же именно вопросом времени? Джерри Хау и Робин Грир утверждают ровно об этом в своей недавней книге, которая, к слову, как раз и вдохновила меня на этот пост. Эта книга также приводит культурно-эволюционистский аргумент, согласно которому государственный потенциал, рынки и «рационально-правовые ценности» коэволюционируют. Или, может «плохое» управление является проблемой расхождения во времени, когда демократия появляется до сильного государства, как неоднократно утверждал Фукуяма? Любопытно: и Фукуяма, и Хау с Гриром используют в качестве важного примера охваченные коррупцией США в девятнадцатом столетии.

Я думаю, что аргумент про «очень много времени» в чём-то верен, но он лишь вызывает следующий вопрос: почему в некоторых странах — особенно в тех, что находятся в Восточной Азии — произошли столь быстрые и драматичные институциональные революции?

Я не могу найти в культурной эволюции убедительных теорий, которые могли бы ответить на этот вопрос. Поэтому я перехожу к сочетанию экономики и дифференциальной психологии.

§ § § § §

Интеллект и сотрудничество

В стандартной модели для демонстрации (отказа от) сотрудничества — дилемме заключённого — перед двумя игроками стоит выбор: сотрудничать или предавать; результаты дилеммы представляются в форме матрицы, состоящей из всех четырёх возможных комбинаций выборов.

Предположим, что оседлый крестьянин получит 4 доллара (добыча + собственные сбережения), если он устроит засаду и ограбит проходящего мимо конного кочевника, и только 3 доллара, если же он будет торговаться с ним. Кочевник стоит перед тем же выбором: 4 доллара за грабеж, 3 доллара за торговлю. Если оба решат ограбить, то у них останется по 2 доллара.

Правила сформированы таким образом, что у каждого из игроков есть совершенно рациональный личный интерес в том, чтобы ограбить другого, однако мир, в котором они оба согласны на торговлю, явно лучше, чем мир, в котором они оба решили ограбить друг друга.

Благодаря симуляциям «бесконечно повторяющихся» дилемм заключённых общеизвестно, что сотрудничество лучше всего поддерживается в ситуации, когда оба игрока принимают некоторую разновидность стратегии условного сотрудничества: сначала сотрудничайте, а затем повторяйте выбор, сделанный в другой игре [см. Аксельрод]. Прибыль для обеих сторон в долгосрочной перспективе будет выше, если они будут вести себя так. И, как мы уже видели, реальные люди на практике демонстрируют инстинкт условного сотрудничества.

Однако статья Proto, Rustichini и Sofianos демонстрирует, что в экспериментах с повторяющейся дилеммой заключённого с реальными людьми и реальными деньгами умные люди куда более склонны к условному сотрудничеству.

В этом эксперименте сначала участникам выдали тест со стандартными прогрессивными матрицами Рейвена — он измеряет подвижный интеллект, т.е., не зависящий от знаний. Их также проверили на предмет склонностей к риску и опросили по модели личных качеств «Большая пятёрка». В конце концов, 130 участников распределили на две группы: «сильные вороны» и «слабые вороны», и единственным статистически значимым различием между этими двумя группами была разница в подвижном интеллекте. Участники не знали, как именно их распределяли (дополнение: также важно то, что «участники этих опытов никогда не изучали теорию игр»).

Затем разные пары участников внутри групп несколько раз играли в повторяющуюся дилемму заключённого — максимальным числов раундов было 10, но компьютер с фиксированной вероятностью после каждого раунда решал, следует ли прекращать игру. После окончания одной сессии игры всё начиналось сначала. Результаты:

Группа «сильных ворон» не только рано оторвалась от группы «слабых ворон», но и поддерживала сотрудничество друг с другом гораздо дольше. Как мы видим, в первых раундах между двумя группами не было значительной разницы. Разница росла постепенно, шаг за шагом, однако в итоге она оказалась существенной. Это подсказывает, что «сильные вороны» выучили оптимальное поведение по итогам предыдущих раундов лучше, чем другая группа.

Прото и соавторы рассмотрели данные с разных позиций и обнаружили, что:

1) чувство взаимности у умных развито гораздо лучше: «сильные» с большей вероятностью, чем «слабые» отвечают на сотрудничество в прошлом отрудничеством и предательством — на предательство в прошлом;

2) время реакции — время, которое требовалось на принятие решения: сотрудничать или предавать — у «сильных» было меньше и быстрее падало;

3) единственным статистически значимым различием между свойствами участников групп было различие в уровне подвижного интеллекта;

4) после того, как денежные выплаты немного изменили — так, чтобы сотрудничество оказалось менее прибыльным в долгосрочной перспективе — «сильные» стали идти на сотрудничество так же неохотно, как и «слабые» — а то и ещё менее охотно!

Однако самым занимательным результатом я считаю этот: ««слабые вороны» задействовали стратегию «всегда предавать» с вероятностью выше 50 процентов: это резко контрастирует с «сильными воронами», которые задействовали её с вероятностью, статистически равной нулю. При этом вероятность использования «сильными воронами» более кооперативных стратегий («беспощадной» и «око за око») была примерно 67 процентов, а у «слабых ворон» она оказалась ниже (около 45 процентов)».

Понимание преимуществ совместной работы в сложных ситуациях — которую и симулирует повторяющаяся дилемма заключённого — неявно требует навыков мыслить, умения учиться на ошибках, умения догадываться о будущем и точного понимания мотивов других людей.

Этический вывод: разумные люди с большей вероятностью будут придерживаться Золотого правила, и это на самом деле порождает доверие; менее разумные люди с большей вероятностью будут думать, что предательство сойдёт им с рук, и это порождает недоверие. Всё, что нужно для создания этой разницы — интеллект. Мы моментально видим, откуда (хотя бы отчасти) появляются общественный и гражданственный капитал.

Исследование Прото и соавторов воспроизводит и расширяет несколько предыдущих исследований об интеллекте и сотрудничестве (Al-Ubaydli et al. 2014; Jones 2008). Более того: оно согласуется с выводами из описанных ниже кросс-культурных экспериментов с игрой в общественное благо.

Антисоциальное наказание

Ранее я упоминал, что в игре в общественное благо было, вероятно, три устойчивых типа личности: безбилетники, безусловно сотрудничающие и условно сотрудничающие — те, кто наказывают безбилетников. Однако когда эксперименты с этой игрой провели в 16 разных городах мира, Herrmann, Thöni, & Gächter (2008) обнаружили существование «антисоциального наказания».

Иными словами, кроме людей, активно наказывающих безбилетников, в некоторых случаях люди активно наказывали сотрудничающих!

Ещё один интересный момент заключается в том, что игроки и в Сеуле, и в Чэнду начали с довольно низкого уровня сотрудничества, однако быстро догнали по нему Северо-Западную Европу:

Антисоциальное наказание убивает сотрудничество в незападных странах — кроме стран Восточной Азии. Хммм. Что же такого необычного в корейцах и китайцах?

Если же полностью исключить возможность наказания, уровень сотрудничества резко падает среди всех игроков (и даже порядок немного меняется):

Датчане остаются верны стереотипам, но как же низко пали остальные северо-западные европейцы! Это наводит на мысль о том, что просоциальное наказание является важной частью поддержания коллективных действий в западных странах.

Занятно: авторы в своих регрессиях обнаружили, что показатель «верховенство закона» не мог статистически значимо предсказывать уровень просоциального наказания, однако у него была сильная обратная корреляция с антисоциальным наказанием. Таким образом, слабая власть закона и антисоциальное наказание склонны идти рука об руку. Вероятно, здесь имеет место обратная связь.

Терпение и сотрудничество

Терпение также влияет на то, будет ли сотрудничество продолжаться или нет. Низкое временно́е предпочтение коррелирует с интеллектом [Shamosh & Gray], но эта связь не настолько велика, чтобы умных, но нетерпеливых людей было меньше, чем людей не очень умных. Так что терпение — это, скорее, квази-отдельный фактор в сотрудничестве.

Интуитивно понятно, что если выгоды от сотрудничества прибывают в долгосрочной перспективе, то менее терпеливые и более импульсивные люди будут сотрудничать с меньшей вероятностью. В повторяющейся дилемме заключённого степень «терпения» представляется дисконтированием общего выигрыша в каждом раунде после первого. Возьмём приведённый выше пример с кочевником и крестьянином: если бы оба из них были нетерпеливыми, то совместный выигрыш в шесть долларов в, скажем, девятом раунде стоил бы только, скажем, четыре доллара, потому что доллар в будущем не стоит столько же, сколько доллар сегодня. Однако для более терпеливых людей стоимость будущего выигрыша будет ближе к шести долларам.

Но игра «Охота на оленя» может лучше подчеркнуть роль терпения в сотрудничестве. Она похожа на дилемму заключённого, но выгода от сотрудничества в ней явно выше, чем выгода от отказа от сотрудничества (предательства). Здесь у нас есть выбор между сотрудничеством с целью поймать оленя (что требует командных усилий) и одиночной охотой на кроликов. Этот сценарий устроен таким образом, что отказ от сотрудничества не несёт рисков (отказавшиеся от него в любом случае что-нибудь получат), тогда как сотрудничество рискованно, потому что вы не знаете, пойдёт ли на сотрудничество другая сторона, и условием получения большого выигрыша является сотрудничество всех сторон.

Многие ситуации в обществе больше напоминают охоту на оленя, чем дилемму заключённого, и интуитивно можно было бы решить, что отношение к риску сможет предсказать сотрудничество. Но на самом деле Al-Ubaydli, Jones & Weel (2013) обнаруживают, что наиболее важным элементом успешного сотрудничества в подобных экспериментах с реальными людьми является терпение. У участников их исследования проверяли терпение, интеллект, отношение к риску и личностные качества, и, как выяснилось, «отношение к риску и интеллект не имеют никакого значимого отношения к какому-либо из аспектов поведения или результата».

Стоит ли говорить, что популяции существенно различаются по уровню терпения? Авторы Wang et al. (2011) опросили жителей 45 стран о том, как сильно они ценят предложение получить сумму денег сейчас, в ближайшем будущем, в среднесрочной перспективе и в далёком будущем. На основании полученных ответов авторы рассчитали ставки дисконтирования для каждой группы.

Однако люди склонны быть «непоследовательными во времени», т.е., они могут быть очень терпеливыми в отношении долгосрочных вознаграждений, но в то же время очень нетерпеливыми в отношении вещей, находящимися прямо перед ними. Если ваше будущее «я» в слезах сожалеет о кретинизме вашего прошлого «я», съедавшего по пять кусков торта после каждого приёма пищи, то вы относитесь к людям «с гиперболическим дисконтированием».

Wang et al. обнаружили, что страны и регионы гораздо сильнее отличаются в своём отношении к настоящему, чем к долгосрочной ставке дисконтирования:

Вышеприведённый график утверждает следующее: люди по всему миру слабо отличаются в том, насколько они сейчас оценивают выплаты, которые они получат через, скажем, 10 лет — впрочем, из-за правила сложных процентов маленькие различия могут привести к большим разрывам на протяжении значительных временных промежутков. Однако различия в том, насколько люди хотят вещи прямо сейчас, а не завтра, весьма впечатляют.

К слову, β России — 0.21!!! Если это не имеет никакого отношения к низкой доле сбережений или проблемам с правами собственности у иностранных компаний, я съем свои штаны!

Роль терпения в сотрудничестве имеет отношение к «проблеме приверженности» государства к решению проблем коллективного действия. Мансур Олсон в своих рассуждениях о природе государства породил знаменитую формулировку дихотомии кочевых бандитов и оседлых. В мире политической анархии кочевые бандиты сражаются друг с другом за возможность грабить продуктивных крестьян. Однако иногда один из них побеждает всех остальных и становится «оседлым бандитом». Затем он приобретает сильную внутреннюю заинтересованность в сдерживании своего грабежа — «налогообложения» — чтобы позволить экономике расти. Это принцип «откормить курицу, несущую золотые яйца».

Но это зависит от бандита! Если оседлый бандит импульсивен и нетерпелив, то он может оставаться хищником в течение очень долгого времени.

Политолог Карлс Бойш в своей недавней книге указал, что взаимность в безгосударственных обществах, добывающих себе еду собирательством, не может быть устойчивой при слишком неравномерном распределении ресурсов. Однако даже его модель зависит от уровня «терпения», подразумевающего, что несогласованное сотрудничество всё ещё возможно при увеличении неравенства, пока люди достаточно терпеливы. Это действительно обычно верно в моделях, использующих дилемму заключенного и охоту на оленя. Даже описанная Асемоглу правящая элита, лично заинтересованная в поддержании «экстрактивных институтов», начала бы создавать «инклюзивные институты», если бы она оказалась достаточно терпеливой.

§ § § § §

Таким образом, ответ на вопрос в заголовке поста, «как появляются просоциальные институты?», звучит следующим образом: если «плохие» институты представляют собой провалы координации, то интеллект и терпение должны играть значительную роль в ответе. Они не обязательно должны иметь такое же значение для социальной эволюции от 100 000 до н.э. до 1500 г. н.э. Однако для появления «современных», развитых обществ интеллект и терпение имеют значение.

Не то чтобы нормы и ценности людей не меняются или не могут измениться. Это не так. Однако их, по-видимому, недостаточно. Решение самых сложных провалов координации и проблем коллективного действия требует гораздо большего, чем просто «хорошей» культуры.

Я не говорю, что интеллект и терпение объясняют «всё», просто они кажутся важной частью объяснения причин появления хороших институтов. Я также не утверждаю, что разум и терпение являются неизменными величинами. Пинкер в The Better Angels of Our Nature утверждал, что долговременный спад уровней насилия может быть связан с эффектом Флинна — долговременным ростом измеряемого интеллекта, зафиксированном по всему миру:

…умиротворяющие эффекты разума и эффект Флинна. У нас есть несколько оснований полагать, что усиление интеллекта, в частности, способности слабее полагаться на непосредственный опыт, отдаляться от позиции «что выгодно мне и тем, кого я знаю» и формулировать свои мысли в абстрактных, универсальных терминах приведёт к большей готовности следовать моральным принципам, в том числе и к избеганию насилия.

Что описывается в вышеизложенной цитате, кроме возрастания способности людей сочувствовать группе, состоящей не только из их друзей и семьи? Интеллект и терпение позволяют понимать и взвешивать интуитивные риски и контринтуитивные выгоды от сотрудничества с совершенно незнакомыми людьми. С меньшим интеллектом и меньшим терпением вы скорее будете придерживаться того, что уже знаете — интуитивно понятной выгоды из культивируемых в течение длительного времени через кровные узы или другие близкие связи отношений.

Ваш «моральный круг» шире с интеллектом и терпением, чем без них.

В 1990-х годах, в разгар триумфа свободного рынка, было широко распространено мнение, что если вы позволите рынкам созреть, то институты, необходимые для их надлежащего функционирования, образуются «естественным» образом. Те, кто лично заинтересован в защите своих прав собственности, потребуют их в рамках политического процесса. Однако предположение разлетелось вдребезги в процессе экономической реструктуризации бывших коммунистических и развивающихся стран.

Перефразируя Гаретта Джоунса, одного из соавторов исследования про охоту на оленей: умные, терпеливые люди более соответствуют теореме Коуза; они найдут способ скооперироваться и создать хорошие институты.

PS: Книга Джонса The Hive Mind ещё не вышла, и я не знаю, что именно в ней будет, однако если судить по его статьям, которые я читал, то я крайне рекомендую её. И если верить доступному на Google Books оглавлению, в ней охватывается тема упомянутой выше политической версии теоремы Коуза.

Замечание: Исследования Прото и соавторов, а также al-Ubaydli и соавторов, действительно, проводились со студентами университетов западных стран (Великобритании и США соответственно). Исследование Wang и соавторов проводилось с изучающими экономику студентов 45 стран. Иследование Herrmann и соавторов проводилось в 16 городах как западных, так и не-западных стран. Они не являются окончательными аргументами в чём бы то ни было. Однако они являются убедительными аргументами в пользу идеи о том, что интеллект и терпение создают сотрудничество. Грядущие исследования, похожие на эти (особенно исследования, связанные с интеллектом), явно будут проходить в более разнообразных обществах. И кроме того, в исследовании Henrich и соавторов уже проводились разовые эксперименты с играми на «доверие» и «распределение» в десятках маленьких обществ по всему миру.

_____

Оригинал: https://pseudoerasmus.com/2015/10/04/ce/