Это уже было в «Симпсонах». Чем схожи Борис Усов и Кирилл Овсянкин
Материал «Для создания образа приходится утрировать» — одна из самых любопытных статей о русской музыке, попадавшаяся мне на глаза за последнее время. Я не знаю ничего ни о проекте «Дхарма1937», ни об авторе статьи Владиславе Селиванове. Очевидно, что человек уже не молод (да он этого и не скрывает) — путает слова «бит» и «фит» (хотя казалось бы как?), ведёт генеалогию рурэпа с кинчевского «Меломана» и критикует «фрешменов» за повсеместный мат. Последнее вызвало в комментариях в сообществе Овсянкина нехилый бугурт отдельных представителей вида «человек прогрессивный», измеряющих художественную ценность не по шкале красоты, а по шкале интересности — «этого ещё не было, значит это хорошо». Как говорил Хаски, искусство — расползающаяся клякса, и расползаться на совсем уж несвойственные для неё площади эта клякса начала именно тогда, когда людям надоело красивое и они захотели интересного. Первоначально это очень подстегнуло его к развитию, взять тот же импрессионизм, но уже в начале двадцатого века концептуалисты подошли к нулевой точке — появились те же дада или Малевич со своим супрематизмом, окончательно же искусство обнулилось с приходом средненького художника, но гениального бизнесмена Уорхола, держащего в руке банку томатного супа, а дальше всё происходило вполне закономерно. Человеку всё всегда приедается, во всём приходится «повышать дозу», этим можно объяснить массу вещей — пристрастие к специфическим видам порно, любовь к «конкретной музыке», постоянное совершенствование человечества в области кулинарии, искусство не является исключением. Вечные темы — любовь, смерть, религия, дружба, одиночество — всем за тысячелетия как-то надоели, поэтому начался поэтапный слом табу. В итоге нынешний «массовый человек» подобен героинщику с похеренными опиоидными рецепторами. Сначала ломались табу действительно неадекватные, фарисейские, поднимались важные темы, так продолжалось вплоть до «молодёжной революции шестидесятых», но очень быстро всё переросло в аномию. В погоне за отображением жизни люди искусства перестали гнушаться любой мерзости. Обозначить, что является мерзостью, а что нет, очень трудно — я совсем не против «современного искусства», щекотливых тем, акционизма, а применительно к музыке — русского рэпа, но то, что делают современные фрешмены типа Лил Морти — это интеллектуальный и эстетический тупик. Находятся, однако, люди, воспевающие это постоянное стремление к повышению дозы недозволенного и видящие в нём какую-то свободу — флаг вам в руки, если ваша точка зрения возобладает, мы ещё увидимся на киносеансе из фильма «Идиократия». А теперь перейдём непосредственно к содержанию материала с «Дхармы».
Ключевой смысл статьи Селиванова заключается в сопоставлении «Соломенных Енотов» и Кирилла Овсянкина. Материал, конечно, в большей степени о втором. И то, и другое автор называет «новой искренностью», и вот здесь уже есть определённые вопросы. Я скептически отношусь к терминам «новая искренность» и «метамодернизм», и вот почему. Оба концепта по сути своей постмодернистские, и то, и другое как бы призвано бороться с фальшивостью и хамелеонством постмодернистов, но и то, и другое реакционно. Поражение в этой культурной войне заложено у «новой искренности» в генетическом коде, поскольку её представители рассуждают в координатах, заданных постмодернистами, всегда отвечают на их культурные вызовы и никогда не будут способны осуществлять свои. «Новая искренность» — это такой загончик в постмодернистском зоопарке для тех, кому его парадигма не сильно нравится, дескать, будьте вместе, так вам будет сподручнее вымирать. Почему советские демократы ничем не отличались от советской номенклатуры? Да потому, что они были просто антиподом, «мистером Хайдом», где у партаппаратчиков был плюс, у них был минус, и наоборот. Они были гомункулами, созданными по образу и подобию, почему и проиграли в условиях новой России с треском, не прошло и десятилетия. Здесь мы имеем дело с тем же самым процессом. Никакой «новой искренности» нет — это то же самое, что говорить «новая доброта» или «новая щедрость». Искренность всегда одинаковая и от того, какая сейчас приставка к слову «модерн» на дворе, это не сильно зависит. Причём если Овсянкина ещё как-то можно определить в данную категорию, то Бориса Усова уж точно никак. Промашка.
Поговорим о том, чем «СЕ» и Кирилл всё же отличаются, причём отличаются принципиально. «Соломенные Еноты» — явление суть насквозь модернистское, более модернистской группы с соответствующим уровнем идеализма и героического пафоса в русской музыке девяностых, наверное, и не найти. Овсянкин — нетипичный, но постмодернист. Да, в текстах Усова тоже много отсылок, но у него те же персонажи из фильмов служат для того, чтобы населять его эскапистский мир наравне с динозаврами с мармеладными глазами, они такие же живые. Это не то же самое, что перечисление маньяков в треке «Татуировки бывших одноклассников». Музыкальное цитирование Кейва у «Енотов» — не то же самое, что сэмплы песен группы «Date Rape». У Овсянкина всё же много горькой иронии, много откровенных художественных преувеличений, культурное наследие прошлого для него скорее декорация, в которой живут лирические герои-маргиналы, задник, а не живой организм. Ну и как правильно было отмечено в тексте, ключевое различие состоит в том, что Усов интернет презирал (об этом есть замечательная песня «Никакого интернета нет»), а Овсянкин существует только в контексте интернета, благодаря распространению которого постмодерн в России не в последнюю очередь и наступил. Овсянкин может обыграть какой-то мем, как винишко-тян в треке «Девочка с Лиговского», водит дружбу и пишет фиты с королём постиронии Славой КПСС (кстати, свой псевдоним «Гнойный» Славик позаимствовал именно у Кирилла), что очень отдаляет его от максимально избирательного (до дотошности) в художественных коллаборациях коньковского панк-поэта. В статье поставлен вопрос «неискренности искренних», и я не соглашусь, что Усов был искренним не до конца — может быть, в своём трагизме он и бежал впереди себя, но всегда стремился догнать. Усов свою неудовлетворённость вымещает напрямую, его герой — это озверевший книжный мальчик с водочной розочкой в руке, стоящий посреди цивилизации ларьков, это старый-добрый типаж «ботана», доведённого до отчаяния — как известно, такой «ботан» становится зачастую опаснее самого отмороженного хулигана. Главная эмоция Бориса — как раз вот эта обречённая ярость, плевок с очень высокой колокольни. Не таков Кирилл. Его поле — это осмысленный, тщательно отрефлексированный стыд, самоедство, после его песен появляется ощущение, примерно равное ощущению, которое можно было бы испытать, только что совершив мелкую кражу у соседа. Неудовлетворённости у Овсянкина не меньше, но она сублимируется, срабатывают механизмы психологической защиты, которые есть у обычного человека и которых нет у таких инопланетян, как лидер «СЕ». Оба по сути описывают мироощущение человека посреди города, заражённого чумой, только Усов пытается укрыться от неё в своём Коньково, как в монастыре, а Овсянкин понимает свою заражённость, не отделяет себя от других, спокойно бродит по улицам, наблюдает, не скрывая своих гнойных нарывов (как пелось в одном из треков, «это мой мир, но он гнойный, от меня воняет как от скотобойни»), но и не выставляя их напоказ. Просто ходит вокруг чумного стола и наблюдает человеческие реакции, ожидая, пока эпидемия не сожрёт его самого. В стихах Усова присутствует ярко-выраженное эго, типичное для модернизма, лирическим героем является он и только он и подставить себя на это место будет не просто затруднительно, а я бы сказал преступно, будет серьёзной виной перед ним. Овсянкин в меру безличен, им может оказаться любой прохожий парень лет двадцати пяти с рюкзаком, которых мы видим на улице постоянно. Им может оказаться твой коллега по работе из «Евросети» или заснувший на заднем сидении в маршрутке угловатый чувак в наушниках. Его стигматы легко примерить на себя. Творчество и Усова, и Овсянкина оставляет только одно ощущение — так жить стыдно, причём это не патетический стыд за «страну, которую мы потеряли», тяжелую участь русского народа и прочие высокие материи, речь здесь идёт о самом обыкновенном «деле житейском», о самой сути животного под названием «человек». И «СЕ», и Овсянкин являются, по меткому выражению лидера формейшена, «чем-то вроде слезоотвода». Но Усов никогда не будет мараться в окружающих предметах и говорить о действительности хоть как-то, кроме её болезненного обличения, он законченный эскапист, а Овсянкин — бытописатель, он смакует мелочи, тёмные уголки обыденности, что сближает его с магнитогорскими эмси из группы «Мутант Ъхвлам». В основе и того, и другого лежит вина, но Борис вскрывает этот гнойник снаружи, а Кирилл делает это изнутри.
Также в обоих случаях мы имеем дело с маргинальностью в изначальном социологическом значении — маргинал это не столько тот, кто находится на обочине жизни, сколько индивид, балансирующий между двумя социальными группами и не принимающий в полной мере ценности ни одной из них. «А может быть я середняк?» — вопрошает Усов в одной из песен, и в этом есть доля истины, только речь здесь не об усреднённости,а о срединности. Борис — это такой классический русский интеллигент в лучшем понимании и сидеть бы ему при Союзе в каком-нибудь НИИ или библиотечном архиве, только наступили тёмные времена, подобно халифу Омару пришёл нецивилизованный пахан-блатарь да и подпалил эту библиотеку, сжёг всю накопленную за долгое время александрийскую мудрость разом. Интеллигент вывалился из общества, ему стало некуда идти — якшаться с бандитами не позволяют принципы, оставшиеся собратья излишне рафинированные и наивные, а кто не так наивен — мутировали в креаклов, гуманитарную обслугу вертикали хапуг и барыг. Ни туда, ни сюда, «ни мира, ни войны». И тут начинаются приключения — драки с гопниками, психоделические опыты по синьке и такой панк-рок, которому позавидовал бы Бьюкен. «Свои подумали, что я чужой, чужие подумали, что я ебанулся» — это как раз тот случай. Овсянкин — это тоже «мутный тип», вроде бы начитанный и в медиа-трендах сечёт неплохо, но уж больно подозрительный лексикон, уж больно странные манеры — всё намекает на тёмное прошлое. Его в песнях нет, но оно подразумевается, и недаром Кирилл так неохотно отвечал на вопрос Лёхи Закона о том, имеется ли у него опыт отсидки. Овсянкин вроде бы и не отождествляет себя с жителями окраин, деревень, с бесчисленными простыми пацанами из старших классов районных школ, но он играет по их правилам, что хорошо заметно в тексте «Это уже было в симпсонах»: «Мы были все на приколе, ломали доходягам жизни». Казалось бы, лирический герой и сам такой же «доход», но нет, он вечный бессловесный середняк, который делает то же, что и другие, а потом понимает, что так нельзя. Настоящий «герой дна» — это «МБ Пакет», а Кирилл вроде бы не на низшей ступени иерархии, но чувствует, что в таком положении есть какая-то неискренность, что-то гложет его. Он тоже в своём роде проклятый поэт, «побирающийся гашишист у забора роскошной мечети», и кто его знает, какой из этих двух видов «проклятости» тяжелее переносить. Отличительной чертой и «СЕ», и Овсянкина является стремление к анонимности, а если сказать точнее — к строгой дозированности любой информации о себе, заведомо поощряющей рождение мифа. Формейшен не может существовать без мифологии, Усов смирился с интернетом и пустил его внутрь своего «манямирка» только на тех условиях, что в современном контексте история о коньковской тусовке будет существовать не как биография, а как легенда. Оттуда же растут корни и у имиджа Овсянкина, выступающего в звериной новогодней детской маске, что, в общем, максимально по-усовски. Человек гордится своей генеалогией от «СЕ», о чём свидетельствует сам факт репоста такой статьи. В этом нет похвальбы, а есть преемственность, что здорово.
Преемственность, кстати, автор ему рисует не только от Усова. Если для сопоставления с творчеством Бориса хорошо подходят альбомы вроде «Мементо мори», работу «Очередь в сельпо» в сотрудничестве со Смешариком Селиванов уподобляет альбому группы «ДК» под названием «ДМБ-85», и это очень точное культурологическое попадание. «Очередь в сельпо» — это песни о жизни сельских алкоголиков, «духов»-солдат, деревенских гопников, в общем таких «маленьких людей», которые оформлены как попытка вписать этих древних персонажей в постмодернистский контекст современной России. По факту «Очередь в сельпо» — это, конечно, стёб, хотя и чуть менее снобистский, чем то, что сделал Жариков, но тут работает одна парадоксальная вещь. То, что делается интеллигентами «от ума», с базаровским препарированием и любованием насекомыми, вдруг оказывается более живым, чем унылые попытки заглянуть в резервацию глазами протестантского миссионера, прибывшего в Африку, которыми занимается тот же Звягинцев — дескать смотрите, какие-то полулюди копошатся, какой простор для изучения! Или Кончаловский со своим почтальном Тряпицыным — «такого махаона мне ещё не попадалось, возьму одного себе, закрою в банку». Но в банке изначально живая бабочка моментально дохнет, в то время как сделанный Жариковым или Овсянкиным муляж оказывается настолько правдоподобным, что взлетает. Альбом «ДМБ-85» — это один из самых выдающихся образцов советской постиронии — песни, записанные по приколу, были восприняты их героями за чистую монету, в результате чего эта работа стала самой коммерчески успешной у абсолютно антикоммерческой по самой своей сути, люто андеграундной группы «ДК». «Вешние воды» и другие хиты играли на гитарах в армейских частях и во дворах. Думаю, что и «Главхит» Овсянкина и Смешарика можно было бы спокойно поставить на сельской дискотеке. «Очередь в сельпо» вообще совершенно особенный, выдающийся альбом — Кирилл здраво рассудил, что описывать мир этих людей надо в их терминах, в результате чего пришлось после выпуска публиковать ещё и словарь употреблённой в текстах лексики. Сам трек «Очередь в сельпо», весь текст которого состоит из имитации разговоров в очереди в сельмаге — изумительная вещь, сферический «spoken word» в вакууме, на котором так любил паразитировать Жариков. А те же «От звонка до звонка» и «В память о дяде Юре» на практике очень грустные и глубокомысленные. Вообще сам по себе Кирилл — один из лучших поэтов от современной русской музыки. Жанр, в котором он работает, трудно обозначить — принято называть такие литературоцентричные треки с речитативом-говорением на грани с мелодекламацией «абстрактным хип-хопом», но я бы не назвал его тексты абстракцией, да и от хип-хоп культуры, несмотря на все внешние бирюльки, такое творчество отстоит довольно далеко. Нам только предстоит исследовать сие явление. Надеюсь, что своей статьёй я сделал один из робких шагов в этом направлении.