Некоторые мысли об интеллигенции

Недавно в Lenin Crew вышла заметка Дмитрий Перевозова про марксистов и революционеров. Ознакомившись с ней, я заметил, что автор расставил акценты так, что революционер-марксист невольно ассоциируется у читателя с представителем интеллигенции. Конечно, это не случайно: сегодня этот типаж в левой среде преобладает. Поэтому становление и роль интеллигента в революционном процессе необходимо обсудить подробнее.

• I
• II
• III

I

В России, да и в остальном мире, очевидно, ещё не созрел тот рабочий-революционер, который всегда был главной ударной силой успешной пролетарской революции.

Пролетарий — по определению заложник своего положения. Механизм современного способа производства подталкивает его к стихийному отрицанию всех общественных институтов, к изменению общества. Конечно же, лишь в процессе обретения классового сознания он может подняться над условиями своего конкретного участка борьбы и, рассмотрев сложный механизм общественного производства, сделать окончательные (а значит, самые жестокие) выводы на его счёт — и перейти от стихийного протеста и экономизма к последовательной борьбе за преобразование общества. Тем не менее, сам характер социальной ситуации подталкивает пролетария к такому разрыву (впрочем, «подталкивает» не равно «ведёт»). Для него вопрос социальной революции есть в первую очередь вопрос собственной эмансипации.

Здесь необходимо сделать небольшое замечание. Пролетариат составляет значительную долю рабочего класса, но не тождествен ему. Так, рабочая аристократия тоже является частью рабочего класса, но не относится к пролетариату. Пролетариат — это самая эксплуатируемая, а потому потенциально самая радикально настроенная часть рабочего класса. Удел пролетариата — тяжёлый труд в период экономического роста, сменяющийся безработицей и нищетой в период экономического кризиса. Пролетариат регулярно выносится за скобки «социального государства» и не является выгодополучателем при империалистическом дележе мира. Интеллигенты же, как правило, либо являются представителями рабочей аристократии, либо тесно с нею связаны, что, конечно же, не может не отражаться на их сознании.

Поскольку пролетариат определяется не характером его деятельности, а отношением к средствам производства, которые являются капиталом со всеми вытекающими отсюда противоречиями (с ростом органического строения капитала растет и количество непостоянно занятых рабочих), пролетариат включает в себя не только постоянно трудоустроенных людей, но и представителей резервной армии труда, т.е. избыточного (но необходимого) по отношению к капиталу населения — безработных и прекариев.

Подробнее об этом читайте здесь:

1. Teresita Cruz-Del Rosario. Living in an Age of Precarity in 21st Century Asia.
2. Misery and debt on the logic and history of surplus populations and surplus capital.
3. Красная пыль. Переход к капитализму в Китае.

Теперь взглянем на интеллигента. Здесь я сошлюсь на Каутского, который дал великолепную характеристику интеллигенции, которую Ленин затем использовал в работе «Шаг вперёд, два шага назад»:

«Интеллигент — не капиталист. Правда, его уровень жизни буржуазный, и он вынужден поддерживать этот уровень, пока не превращается в босяка, но в то же время он вынужден продавать продукт своего труда, а часто и свою рабочую силу, он терпит нередко эксплуатацию со стороны капиталиста и известное социальное принижение. Таким образом, интеллигент не находится ни в каком экономическом антагонизме к пролетариату. Но его жизненное положение, его условия труда — не пролетарские, и отсюда вытекает известный антагонизм в настроении и в мышлении»[1].

Таким образом, переход в стан революционного пролетариата не является для интеллигента вопросом жизни и смерти, а значит, на первый план выходит проблема личного выбора, этики. И именно это подчёркивает автор заметки.

Каутский отмечает «известный антагонизм в мышлении». Очень часто интеллигенция привносит этот «антагонизм», это присущее ей противоречие в само революционное движение, что выражается в избыточной рефлексии и постоянных колебаниях у интеллигента-революционера, в его страхе перед окончательным и бесповоротным разрывом с классовым обществом.

II

Обычно переход интеллигенции на сторону пролетариата представляют как результат некоего воздействия его на интеллигенцию, как следствие некоего воодушевления интеллигентов вследствие подъёма рабочего движения. Однако это механическое, упрощённое представление. Можно даже назвать его откровенно ошибочным, ибо интеллигент часто приходит к революционным взглядам именно исходя из проблем, свойственных для его собственной прослойки. Как правило, в ходе теоретической работы интеллигент сильно обгоняет рабочий класс в понимании целей и задач последнего.

При этом сам процесс вовлечения интеллигента в революционное движение означает для него радикальное изменение в жизни и перелом в сознании. Переходя на сторону пролетариата, он утрачивает связь с условиями воспроизводства себя (как интеллигента). Вспомните, как недолго продлилась юридическая карьера В. И. Ульянова. Для него (интеллигента) революционная борьба по определению ощущается как некий сознательный отказ от собственных интересов, личного благополучия.

Такой перелом, конечно, не даётся интеллигенту легко. Если же на его и без того тяжёлую личную ситуацию ещё и наслаивается пассивность и апатия рабочих масс, обусловленная особенностью исторического момента, его революционное сознание может принять предельно индивидуалистическую форму; самопожертвование переходит в болезненную тягу к тому, чтобы красиво умереть ради лучшего мира. Это порождает соответствующие идеологические образы: культ революционера-народника, история Данко с его горящим сердцем, возможно, даже фигура Христа.

Для пролетария же вопрос о самопожертвовании не играет такой значительной роли, поскольку его воспроизводство в качестве пролетария не приносит ему ничего, кроме страданий. Отрекаясь от своего общественного положения, пролетарий ничем не жертвует, потому что он сам является той жертвой, которую буржуазное общество ежеминутно приносит на алтарь капиталистического Молоха.

Но что может дать интеллигенту переход в стан революционных сил?

Как минимум полную свободу мысли. Последовательный, непредвзятый анализ общественных явлений (здесь мы, конечно, говорим об интеллигенте в сфере гуманитарных наук) с необходимостью подводит серьёзного учёного к самым радикальным выводам, даже если он не решается сделать последний шаг в их сторону, более того, даже если он этих выводов в страхе отшатывается. Как бы ни пытались философы уверить господствующий класс и его жрецов в том, что свободная мысль не вступает в противоречие с существующим положением вещей, человеческая история доказывает ровно обратное. Вольтер защищал абсолютизм (хоть и просвещённый), а вольтерьянцы его гильотинировали. Гегель своей системой утвердил превосходство прусского государства, а «гегельянцы» Маркс и Энгельс объявили этому государству войну. Рикардо, этот великий апологет рынка, вскрыл множество из заложенных в рыночной системе противоречий, дав тем самым дорогу марксистской критике политической экономии. Мысль, доведённая до логического конца, всегда взрывоопасна.

III

Здесь мы наталкиваемся на очевидную проблему. Наиболее последовательный анализ, наиболее всесторонняя работа ума приводит интеллигента к разрыву с интеллигенцией. Но почему это происходит?

Общепринятое (не политэкономическое) определение интеллигента сводится к «человеку, который занимается умственным трудом». Сам же этот труд, согласно расхожему мнению, подчиняется лишь внутренним законам «мира идей и смыслов». И это не только точка зрения исследователей (буржуазных, само собой). Поскольку интеллигенция является, по выражению Грамши, «социально-кристаллизовавшейся категорией»[2], ей свойственно рассматривать себя в отрыве от «материальной» истории с её изменяющимися экономическими формами и борьбой классов, свойственно не видеть своего места в ней. То, что волнует интеллигентов, — это в первую очередь идеи и их развитие в головах других интеллигентов. Пример такого идеалистического мировосприятия — философия Просвещения, которая, критикуя средневековую схоластику или античную философию и науку, совершенно игнорировала условия, в которых те существовали. Отсюда же, кстати, растут ноги у любимого нашими отечественными историками идеографического подхода.

С такой точки зрения всё выглядит так, будто интеллигенция лишь углубляет наше понимание мира как в естественных, так и в гуманитарных областях. Так же как пролетарий создаёт не капитал, а только абстрактные блага, интеллигент производит некие абстрактные смыслы, а полицейский защищает абстрактный «общественный порядок». В этой «абстрактной» системе получается, что единственно возможный труд — такой труд, который производит капитал, а единственно возможное мышление — такое мышление, которое этот процесс оправдывает. Буржуазное общество здесь полагает себя как единственно возможную форму человеческого общежития, а капиталистическое производство — как «естественную» форму человеческой деятельности.

Вернемся к первоначальному определению. Интеллигент — это человек, занимающийся умственным трудом. Но всё мы прекрасно понимаем, что такое труд в сегодняшних условиях. Политическая экономия ясно показывает нам, что в капиталистическом обществе не может существовать какой-то «особой» деятельности, которая бы не воспроизводила само это капиталистическое общество. Характер труда не играет здесь никакой роли.

Конечно, интеллигент никогда не признает своего зависимого, общественно-обусловленного положения. Для него это смерти подобно. Вообще превознесение собственной индивидуальности — один из атрибутов данной породы. Отсюда вырастает и нежелание интеллигента связывать свою судьбу с каким-либо общим делом, подчиняться партийной дисциплине и т. д.:

«Его оружие — это его личное знание, его личные способности, его личное убеждение. Он может получить известное значение только благодаря своим личным качествам. Полная свобода проявления своей личности представляется ему поэтому первым условием успешной работы. Лишь с трудом подчиняется он известному целому в качестве служебной части этого целого, подчиняется по необходимости, а не по собственному побуждению»[3].

Такое обособленное положение интеллигента послужило основанием для целой ницшеанской концепции сверхчеловека. Для Ницше сверхчеловек — это творец, не отягощённый грузом общественных предрассудков, свободный в мысли и действии, не заражённый болезненным духом ресентимента, отрицания жизни. Сверхчеловек любит и принимает эту жизнь во всём её противоречивом богатстве. Борясь с умалением человека в различных религиозных и даже буржуазных интерпретациях, Ницше предстаёт перед нами в неожиданном (для тех, кто не знаком с его работами) облике гуманиста.

Но не стоит заблуждаться. Ницше — гуманист породы: для него сверхчеловек может быть лишь продуктом жесточайшей эксплуатации «масс», результатом дистанцирования «знати» от «плебса». Сверхчеловек — это цветок, вырастающей из очень грязной почвы. Это «молния из тёмной тучи человечества» [выделение моё— А. Ш.][4]. Социальная природа такого сверхчеловека здесь отчётливо выступает наружу. Несмотря на внешнюю привлекательность этого образа (любой, читавший Ницше, здесь со мной согласится) и даже некоторую его схожесть с коммунистическим идеалом человека, тяжело не задаться вопросом: не является ли нарисованный перед нами образ лишь неприкрытым выражением узко классовой позиции философа по отношению к человеку?

Кажется, Владлен Логинов писал в одной из своих книг о том, что вся политическая судьба Ленина проходила под знаком непрекращающейся борьбы со своим «интеллигентским» происхождением. Обратившись к ленинскому наследию, трудно не согласиться с этим. Мотив критики интеллигенции и её разлагающего воздействия на освободительный проект пролетариата красной линией проходит во всех сочинениях В. И. Мне кажется, что история этого разрыва — пример самого радикального осуществления человеческой свободы. Только в результате такого разрыва со своей общественной средой может родиться свободная, самодовлеющая личность. Выпасть за рамки уготованного тебе обществом положения — тёплого, уютного, комфортного и потому самого страшного, — увидеть ту кошмарную конструкцию, которая указывает каждому на его место, и, отказавшись от её программы, перестроить себя в соответствии с собственным видением, собственным проектом — это ли не наивысшее осуществление человеческой свободы? Не это ли имел в виду А. П. Чехов, когда говорил о том, что нужно человеку «выдавливать из себя по каплям раба»?[5]

В этом стремлении к самосозиданию может пройти мост между двумя классами. Пролетарий в ходе своей борьбы с капиталом ожесточённо куёт нового человека. Революционер-интеллигент — это прохожий, которого настолько очаровало величие этой картины, что он отбросил своё самомнение и предрассудки и примкнул к этому величайшему делу.

А. Шумин

Примечания

1. В. И. Ленин. Шаг вперед, два шага назад.
2. А. Грамши. Тюремные тетради. Критические заметки о попытке создания «Популярного очерка по социологии».
3. В. И. Ленин. Шаг вперед, два шага назад.
4. Ф. Ницше. Так говорил Заратустра.
5. А. П. Чехов, из письма А. С. Суворину от 7 января 1889 г.