Чего стоит научная «чистоплотность»?
Сегодня наш коллектив в первую очередь ориентируется на работу с наёмными работниками в сфере теоретических и прикладных наук, их коллегами из вненаучного интеллектуального труда, а также со студентами. Массовая работа в среде промышленного пролетариата сейчас не представляется возможной, а потому, как и на раннем этапе становления любого движения, мы должны обращаться не только к передовым рабочим, но и к интеллигенции, особенно научной.
Потому что сам марксизм — в первую очередь наука: это научная теория мира, в частности, общества и его переустройства. И марксистам в любом случае нельзя упускать из виду как передовые данные всех наук, так и их передовых представителей. В связи с этим мы регулярно освещаем проблемы, актуальные для научного сообщества. Сегодня мы поговорим об одной из таких проблем.
I
В академической среде чрезвычайно распространён дискурс о «научной этике». Вот только «этика», которая обсуждается в его рамках, не имеет никакого отношения к тому, что на самом деле надо исследователю.
Так, говорят, что учёный должен быть строго объективен. Однако объективность при этом обычно отождествляют с отстранённостью, безразличием к предмету исследования, а не с научной чистоплотностью (зачастую подразумевая, что эта самая чистоплотность возможна только при отстранённой позиции). В первую очередь это относится к гуманитарным дисциплинам: если у естественников политическая пристрастность редко влияет на результаты, то у общественников позиции исследователя, если он намеренно не играет в нейтралитет, обыкновенно вносят весьма серьёзный вклад в содержание выводов.
Нередко утверждают, что любой ученый должен стоять вне политики, вне каких-либо общественных движений, как бы «парить» над мелочной и суетной вознёй «обычных людей» и мудро созерцать вечность с высоты своего положения. У гуманитариев этот вопрос идёт в связке с предыдущим: мол, изучать — изучай, а влиять — это не твоё дело, без тебя разберутся, не подставляйся. Естественникам же повсеместно внушают, что их в принципе не касаются общественные вопросы, что лезть в это всё им не надо и что рассуждения об обществе — это вообще сплошное ненужное словоблудие. Наш товарищ уже приводил один такой пример и показывал, к чему это ведёт.
Наконец, существует проблема т. н. этики научной дискуссии. На сегодняшний день данная этика представляет собой сплошное торжество методологического плюрализма: она основывается на постоянном сглаживании углов, подчёркивании «неоднозначности» чьих-либо работ вместо их заслуженного разгрома, демонстративно вежливом тоне и прочих правилах показного приличия. Когда ты видишь, что человек, имеющий регалии, пишет откровенную антинаучную чушь, ты вместо активного противодействия обязан «вежливо поправить коллегу», иначе твою критику просто не станут печатать ни в одном приличном месте (это, к слову, опять о «независимости» учёных). Конфликты мало кому интересны. Разумеется, в таких условиях невозможно сколь-либо эффективно продвигать конструктивные идеи, особенно в гуманитарной сфере, где с вещдоками куда хуже, чем у естественников. Но «научное сообщество» к этому и не стремится. А зачем? У нас ведь тут просто изучение ради изучения и удовлетворения академического интереса? Не навязывайте своё мнение, у нас есть и собственное!
II
Мы как материалисты в корне не согласны с такими идеями, призывающими учёных быть безразличными ко всему существами, парящими над миром, не соприкасаясь с ним, аки ангелы божии.
Начнём с того, что распространение этих идей — это чистой воды введение в заблуждение. Наука — общественный институт, связанный с экономическим базисом тысячей нитей. Грантовая система заставляет учёных разрабатывать то, за что платят корпорация-заказчик или государство. Конкуренция вузов и их работников за финансирование, за то, чтобы у них вообще была банальная возможность заниматься своими исследованиями, требует от учёного действовать как работник на рынке труда, а не как существо из высшего духовного мира. Оценка продуктивности учёного при помощи того же индекса Хирша требует стабильно выдавать научные статьи, чтобы не отняли часы преподавания, премии и прочие скудные источники дохода деятелей нашей нищей науки.
Уже это вступает в противоречие с требованием аполитичности учёного. Во-первых, думающий человек (а учёный как минимум по задумке обязан быть таковым) не может не замечать, что в жизни что-то идёт не так по вполне объяснимым причинам. Во-вторых, если он добросовестен, то едва ли захочет намеренно игнорировать происходящее в своих исследованиях. Поэтому требование быть аполитичным — это на деле требование сидеть и не высовываться.
Эти и другие объективные факторы работы и жизни любого учёного мы уже разбирали в наших статьях «Идеология и наука», «Естественные науки, медицина и марксизм» и «У кого Хирш больше?», с которыми мы настоятельно рекомендуем ознакомиться любому занимающемуся научной деятельностью или собирающемуся направить свои силы в это русло.
III
Вышеописанные идеологемы, однако, не спускаются исключительно «сверху». Их поддерживает само «научное сообщество», и в основном совершенно искренне. И это неспроста.
Стремление к так называемой «научной объективности» в гуманитарных науках на деле вызывается банальным желанием отстраниться от общества и его противоречий. Адепты этого подхода хотят окуклиться в «академическом сообществе», при этом даже внутри него ни с кем остро не конфликтуя, «соблюдая этикет», дабы ненароком не обидеть коллегу по цеху. В общем, желают держаться подальше от опасностей и от ответственности.
Да, сейчас развивается т. н. «социология науки». Гуманитарное сообщество с мировым пафосом переоткрыло то, о чём Маркс писал ещё в XIX веке: ученый, оказывается, пристрастен, а условия его жизни, его привычки, взгляды, авторитеты влияют на его «оптику» в исследованиях. Какая неожиданность. Но сделано это «открытие» было лишь ради того, чтоб заявить: мы, мол, должны избавиться от этого влияния и воспарить ещё выше.
Однако необходимо чётко понимать: любой учёный-общественник, считающий, что он «сам по себе», не работает ни в чьих интересах, а занимается лишь чистой наукой, всегда действует в интересах господствующего класса. Как минимум в связи с тем, что он работает в институте, приносящем деньги этому классу, платит издательствам, принадлежащим бизнесменам, за публикацию своих работ, вырос на культуре и в информационном поле, задаваемом владельцами СМИ, авторами учебников, господствующим обывательским дискурсом и т. д. Заявляя, что он-де занимается своей областью и знать ничего не хочет о политике, экономике, общественных вопросах и прочей «ерунде», во всяком случае, о той, что не касается непосредственно его исследования, такой человек неизбежно отдаёт себя в руки стихии, в силу некомпетентности усваивая расхожие представления, взгляды, мифы о происходящем в мире, которые обыкновенно весьма далеки от объективности. Если ты не изучаешь общество сам, то картину общества тебе преподносит или представитель иностранных агентов на YouTube, или телевизор (разницы между ними нет). А потом всё это просачивается в исследования, которые играют на руку понятно кому.
IV
«Этика научной критики», которая вытекает из требования нейтральности учёных, сугубо негативно действует на саму науку и научное сообщество. Во всех сферах знания правит плюрализм, и научное сообщество распадается на «кружки по интересам», каждый из которых замыкается сугубо в своей сфере, в своём круге теорий, в своей методологии. Господствует принцип «каждому своё», когда в рамках одного университета могут спокойно годами работать две группы учёных с диаметрально противоположными и несовместимыми позициями. Но никакой активной критики и полемики при этом не ведётся: каждый сидит на своём гранте и отлично себя чувствует. А зачем спорить? Всё равно вам в итоге вам «вежливо» заявят: это вот ваша позиция, а у нас другая, но все мы ведь коллеги! И любой новой революционной теории теперь приходится пробивать себе дорогу сквозь этот плюрализм и безразличие самих же исследователей. В естественных науках исследователя спасает возможность предоставить более-менее однозначные эмпирические данные, а вот в общественных, где всё строится на интерпретациях, дело совсем плохо.
И эта ситуация — совсем не норма.
Может, это ударит по элитаристским замашкам некоторых «учёных», но мы всё-таки посмеем напомнить, что наука ставит своей целью поиск и углубление понимания истины. А истина — она одна: за весь XX век не было ни одной успешной попытки доказать обратное, хотя пробовали не раз.
С этим, впрочем, тяжело смириться некоторым гражданам, которые в принципе не приемлют слово «истина» в науке: к примеру, мне во время учёбы на историческом факультете на одном из предметов в принципе запрещали говорить слово «объективно», допуская лишь «верифицируемо», а на другом заявляли, что у историков нет никакой связи с прошлым, а исторический нарратив — субъективный социальный конструкт. И эти же люди часами говорили о научной этике, непредвзятости и учили «правильно критиковать»!
V
Если нежелание тащить политику в гуманитарные исследования убивает эти самые исследования, то нежелание работников науки тащиться в политику в результате убьёт их самих как учёных.
Ведь кто такие учёные? Это люди, которых в университетах должны были обогащать как передовыми и наиболее глубокими знаниями в их области, так и широкими общими знаниями, позволяющими наилучшим образом ориентироваться в мире в целом. Пока в вузы не пришли капиталистические механизмы, так и было: на Западе Тоффлер написал немало книг о том, что университеты должны стать новой «фабрикой знаний», что научная элита поведёт общество за собой…
И где эта «элита» теперь, когда из фабрики университет превратился в торгово-деловой центр, продающий курсы, элективы, факультативы и, в конечном счёте, аттестаты и дипломы? А «элита», вдобавок к своему экономически бедственному положению, решает ещё и самоустраниться от жизни. В итоге наиболее образованная и, по её собственному мнению, наиболее «критически мыслящая» часть общества, те, кто со своими знаниями должен был бы стоять на переднем краю общественной жизни, твёрдой рукой указывать научно выверенный путь развития производства и общества и нести свет науки в массы, окукливается в «сообществе», берёт на знамена идею «каждый волен заниматься чем хочет», разрывают органическую связь науки с общественной жизнью… И окончательно теряют доверие у оболваниваемого народа, который в повседневной жизни или вообще не сталкивается с представителем мира науки, или сталкивается с ним как с этаким жрецом, высшим существом, которое забавы ради может рассказать «чего-нибудь умное», но от народа несравненно дальше, чем бабка-гадалка и очередной коуч. А вот к грантам от правильных людей со светлыми лицами они оказываются куда ближе.
VI
Действительные же беспристрастность и объективность состоят не в показном нейтралитете, не в мнимой возвышенной «надклассовости» человека, живущего на деньги крупного бизнеса и носящего одежду, сшитую нищими индусами. Она, напротив, в готовности добывать истину и нести её людям, несмотря на чьи-либо интересы, на любые «неудобства», не опасаясь кого-нибудь обидеть или ущемить самолюбие очередного шарлатана с модным вузовским дипломом. Именно за такую, истинно последовательную, научность Маркс хвалил Рикардо в четвёртом томе «Капитала»:
«Рикардо рассматривает капиталистический способ производства как самый выгодный для производства вообще, как самый выгодный для создания богатства, и Рикардо вполне прав для своей эпохи. Он хочет производства для производства, и он прав. Возражать на это, как делали сентиментальные противники Рикардо, указанием на то, что производство как таковое не является же самоцелью, значит забывать, что производство ради производства есть не что иное, как развитие производительных сил человечества, т. е. развитие богатства человеческой природы как самоцель. Если противопоставить этой цели благо отдельных индивидов, как делал Сисмонди, то это значит утверждать, что развитие всего человеческого рода должно быть задержано ради обеспечения блага отдельных индивидов, что, следовательно, нельзя вести, к примеру скажем, никакой войны, ибо война во всяком случае ведёт к гибели отдельных лиц. (Сисмонди прав лишь против таких экономистов, которые затушёвывают этот антагонизм, отрицают его.) При таком подходе к вопросу остаётся непонятым то, что это развитие способностей рода „человек“, хотя оно вначале совершается за счёт большинства человеческих индивидов и даже целых человеческих классов, в конце концов разрушит этот антагонизм и совпадёт с развитием каждого отдельного индивида; что, стало быть, более высокое развитие индивидуальности покупается только ценой такого исторического процесса, в ходе которого индивиды приносятся в жертву. Мы не говорим уже о бесплодности подобных назидательных рассуждений, ибо в мире людей, как и в мире животных и растений, интересы рода всегда пробивают себе путь за счёт интересов индивидов, и это происходит потому, что интерес рода совпадает с интересом особых индивидов, в чём и состоит сила этих последних, их преимущество. Прямолинейность Рикардо была, следовательно, не только научно честной, но и научно обязательной для его позиции. Но поэтому для Рикардо и совершенно безразлично, поражает ли насмерть дальнейшее развитие производительных сил земельную собственность или рабочих. Когда этот прогресс обесценивает капитал промышленной буржуазии, то Рикардо это тоже приветствует. Если развитие производительной силы труда обесценивает наполовину наличный основной капитал, то что из этого? — говорит Рикардо, — зато ведь производительность человеческого труда удвоилась. Здесь, таким образом, — научная честность. Если точка зрения Рикардо и соответствует в целом интересам промышленной буржуазии, то это лишь потому, что её интересы совпадают — и лишь в той мере, в какой они совпадают, — с интересами производства, или с интересами развития производительности человеческого труда. Там, где буржуазия вступает в противоречие с этим развитием, Рикардо столь же беспощадно выступает против буржуазии, как в других случаях — против пролетариата и аристократии».
И мы присоединяемся здесь к позиции Маркса. Сегодня у каждого учёного есть выбор из двух вариантов:
Первый — зарыться в свою узкую тему, заявив, что каждый волен заниматься тем, что ему интересно, — и всё тут, предоставить общественные, в том числе и экономические, касающиеся непосредственно его жизни, вопросы непонятно кому и встречать каждый новый день в тумане «мнений» и господствующей пропаганды, не понимая, чего ещё ожидать, и удивляясь очередному кризису или специальной военной операции. В конечном счёте такой ученый вынужден «садиться» на гранты и выдавать нужные исключительно людям с кошельками результаты, строчить по десять «инновационных» статей в квартал, дабы накачивать индекс Хирша, год за годом разрабатывать по заказу чиновников «совершенно новые и небывалые» учебные курсы на продажу — и в итоге быть выброшенным что хозяевами, выдоившими из него весь потенциал, что обществом, от которого он сам всю жизнь отгораживался элитаристскими речёвками.
Второй — осознать, что наука, будучи частью общественного производства, непосредственно связана с этим самым производством, что действительная роль учёного — несмотря ни на что, ни на какие подачки и «мнения», — действовать в интересах общества, производящего буквально всё, чем учёный пользуется. Тому, кто выбирает эту дорогу, необходимо соотнести свой научный интерес с актуальными вопросами общественной жизни во всех её сферах, понять, что благодаря случаю, происхождению, способностям или упорству с дисциплиной именно он сегодня встал на передний край общественного познания, что его знание позволяет научно выверять дорогу, а не плутать в потёмках сиюминутных интересов — и что эти его преимущества должны не пропадать даром, а действительно работать на благо человечества.
Наука — это общественный институт, целью развития которого является познание истины. Поколения учёных идут по пути познания, возможность которого им обеспечивают все, начиная со школьных учителей и заканчивая производителями еды, одежды, строителями домов, которые, обеспечив должный уровень жизни общества, создали возможность части людей вырасти в работников интеллектуального труда. Так что же это за «непредвзятость» такая, если она сперва объявляет, что наука должна стоять вне общества, а затем рассказывает нам, что в науке руководит не истина, за которую нужно сражаться, а «сообщество»? Что остаётся от такой науки? Кружок по интересам, периодически случайно добывающий открытия?