Панархистское решение проблемы мирового раскола
Автор: NICKY REID
Перевод: Aegis Mirijam
Корректура: Ved Newman
В эти дни эпического коллапса, когда установленный порядок быстро распадается на наших глазах, человечество, кажется, разрывается на части и обращается к биполярным крайностям радикального левого и радикального правого. А почему бы и нет, черт возьми? Бедные люди по всему миру устали от лживых обещаний и наглой лжи так называемых центристов. Единственное, в чем воюющие лагеря радикалов, похоже, сходятся, — это в том, что массовая демократия неолиберального глобализма — это грандиозные помои. Фальсифицированная игра в наперстки, которая платит только за дом, а теперь дом в огне.
Таким образом, мы становимся свидетелями спектакля популизма как слева, так и справа. Рекордное число молодых людей принимает уже однажды запятнанный ярлык социализма, в то же время когда определенный вид ксенофобского нативизма, который когда-то доносился лишь приглушенными голосами в дальних углах церковных застолий, теперь стал основным кормом, которым открыто размахивают, как револьвером Германа Геринга. Это те времена, в которых мы живем, но мы видели их и раньше. Всякий раз, когда империи рушатся и фиксированные рынки государственного капитализма оказываются в опасности. Люди, которые готовы больше всего выиграть от катаклизма, оказываются разделенными на противоположных концах бараков. Сталинисты и нацисты. Антифа и Альт-райты. В такие моменты, как сейчас, когда зов пророческого диджея Сэмюэла Л. Джексона в классическом анализе городских потрясений Спайка Ли “Делай как надо” отдается звоном в моих ушах. “А мы можем жить вместе?! Вместе мы сможем жить?!!” Я провела всю свою жизнь в поисках ответа на этот экзистенциальный вопрос. Мне кажется, что я становлюсь все ближе к нему.
Я всегда оказывалась в дальнем левом конце барака, даже когда пролетариат все еще был пьян иллюзиями прогресса, которые пришли с первым черным президентом и товарным фетишизмом Apple Store. Вскоре после этого я открыла для себя молодого Маркса и Хомского. Я провела львиную долю своей юности, флиртуя с каруселью либертарных Социалистических идеологий, Синдикализмом Хомского, коммунизмом рабочих советов, Сапатизмом субкоманданте Маркоса. Все было готово к жесткому саундтреку Билли Брэгга, Джо Страммера и Зака де ла Роша.
К концу моей юности я оказалась под влиянием более прогосударственных жанров левизны, вызванных неожиданным возрождением Боливарианства в Венесуэле Уго и Боливии Эво. В конце концов я стала воспринимать коммунизм третьего мира как оплот против нападений северян на эти демократические социальные эксперименты. Я пришла к выводу, что суровые недемократические меры Фиделя Кастро по защите Кубинской революции после террористической кампании Кеннеди против нее являются единственным решением проблемы империализма. Но мой аппетит к истории не позволил бы мне долго держаться за эту иллюзию. После дальнейших исследований я пришла к тому, что государство само по себе является раковым заболеванием, и не имеет большого значения, насколько доброжелательны его руководители. Оно всегда было и будет злым хитроумным приспособлением, предназначенным для угнетения — до тех пор, пока оно не самоуничтожится. Я вернулась к анархизму, но противоречия продолжали преследовать меня.
Самая большая проблема почти каждой левой школы — это ее почти мессианское предположение, что человечество может быть объединено в интернациональной гармонии под знаменем Единого Пути. Как бы сильно я ни верила, что мой собственный постмарксистский синдикализм является идеальной моделью для истинно демократического общества, мне было трудно убедить себя, что когда-нибудь человечество достигнет особого коллективного сознания и влюбится в гильдию. Честно говоря, как антиимпериалистка, я всегда испытывала неловкость от такого рода представлений об интернационализме.
Предположение, что какие-то фабричные рабочие 19-го века в индустриальной Западной Европе имели все ответы для моих дружественных соседей-примитивистов в общине амишей, не говоря уже о племенах Борнео или Калахари, просто отвратительно пахнет колониализмом. С таким прекрасным и сложным миром, как вообще может быть только один путь? Это было похоже на ту же ловушку, которая привела наших Отцов Основателей к созданию сцены для неолиберального ада глобального капитализма, только наша судьба была эгалитарной. Я очень сильно верила в идеалы Мюррея Букчина и Рудольфа Рокера, но эти противоречия мешали мне видеть даже мой собственный анархизм чем то большим, чем просто далекой несбыточной мечтой. То есть, до тех пор, пока я не открыла для себя философию панархии.
Одно из самых больших заблуждений относительно анархизма состоит в том, что он определяется отсутствием правительства. Такие представления явно абсурдны. Правительства всегда существовали, существуют и будут существовать. Правительство — это любое собрание людей, собранных вместе для принятия коллективных решений. С технической точки зрения, три обдолбанных соседа по комнате, обсуждающие топпинг пиццы, — это тоже правительство. Анархия определяется отсутствием государства — постоянного правительства, управляемого классом профессиональных политиков, будь то члены правления корпораций, конгрессмены или монархи. Само существование этого управленческого класса делает простое правительство государством. Анархия во всех своих формах стремится уничтожить эту иерархию и заменить ее полностью гражданским правительством. Панархия — это признание того, что в нашем мире, в этом разнообразном культурном ландшафте, известном как человечество, нет однозначного ответа на проблему существования государства. Анархия может существовать только вне манифестов и панк-рок-площадок, когда она может свободно принимать любую форму, независимо от характеристик, до тех пор, пока она делает это добровольно и свободно от принуждения. Глобализм не принес ничего, кроме колоссальных сверхдержав. Тирания больших размеров, большое правительство, большой бизнес, большая раса, большая религия. Эта проблема не может быть решена путем захвата этих систем и ребрендинга их как интернационализма. Единственное верное решение этой массовой тирании — это локализм, и именно его принимает Панархия, идея о том, что правительство может преуспеть только на тех же основаниях, что и любые другие формы отношений, через обратимые контракты между согласными сторонами, приверженными прежде всего волюнтаризму и ненападению. Это могут быть общества взаимопомощи, автономные коммуны, демократические синдикаты, племенные ордена, лоскутное одеяло бесконечных утопических экспериментов, мирно конкурирующих за покровительство своих граждан с индивидуумами, свободными отказаться, и коллективами, свободными преуспеть в любое время. В идеале эти правительства должны были бы существовать как социальные клубы с льготами, полностью не привязанные к географии. Что делает вполне возможным существование шести безгосударственных наций на одной лестничной площадке.
В чем подвох, спросите вы? Всегда есть подвох. Загвоздка в том, что свобода общества существует по тем же принципам, что и свобода слова. Панархия защищает не только те общества, которые вам нравятся, но и те, которые вы ненавидите. В соответствии с главным контрактом, заключенным в соответствии с Конституцией Конфедерации, люди будут свободны строить общества, основанные на любой идеологии, пока они остаются мирными и добровольными. Это означает общества, основанные на мютюэлизме, синдикализме, капитализме и коммунизме. Но это также, более чем вероятно, означает мирные нации, управляемые другими идеологиями, такими как религиозный фундаментализм, географический интегрализм и даже расовый сепаратизм. Позволить таким обществам существовать не означает потворствовать им больше, чем позволение свободы слова означает потворствование разжиганию ненависти. Нам следует принять реальность того, что истинная свобода означает уважение к решениям других, сколь ошибочными бы они ни были, жить добровольно так, как они, черт побери, этого хотят, при условии, что они делают это мирно, также как мои соседи по клану амиши, которые мирно сосуществуют со злыми английскими трансами, также как я.
Эта философия предает анафеме нынешнюю культуру как радикальных левых, так и радикальных правых, которые обе, кажется, определяют себя через крикливое противостояние самому факту существования других культур. Но я рассматриваю эту ловушку как решение проблемы пролетариата, который всегда будет разделен по сложным культурным линиям. Когда им не хватает изящного щита преследуемой жертвы, фашистские правые склонны терять свою привлекательность для масс. Каждый раз, когда кто-то из этих козлов-крысоловов получает удар от Антифа, продажи книг идут через гребаный край. Я должна верить в теорию Кропоткина о том, что свободная взаимопомощь ведет левую сторону к истинной эгалитарной эволюции. Будучи свободными для мирной конкуренции, более злобные культуры, основанные на страхе, будут сокращаться, в то время как открытые общинные культуры будут процветать. Прелесть в том, что ультраправые вольны верить в то же самое, что и мое странное синдикалистское племя. Они получают возможность доказать мне, что я ошибаюсь, так же как и я им, но мы оба будем слишком малы, чтобы тратить нашу энергию на борьбу. Микро-нации превращают любую форму длительной войны в акт взаимного гарантированного уничтожения. Сосуществование становится единственным устойчивым способом существования.
И вот то, как я верю, что мы можем жить вместе: коммунисты, националисты, мультикультуралисты и изоляционисты, мы можем вместе жить. За каждым апокалипсисом скрывается возможность для утопии. Панархист говорит: Почему не тысяча? Почему нет? В конце концов, это писк сезона…
Оригинал статьи: The Panarchist Solution to a World Divided