Смерть и трагическое возрождение либертарианства (разбор статьи)

Здесь я хочу разобрать статью Генри Олсона «The Death And Tragic Rebirth Of Libertarianism», некоторое время назад опубликованную в группах Классический Либерал и Great&Sovereign.

Смерть и трагическое возрождение либертарианства

Политическим идеологиям редко удается описать какую-либо вечную правду об этом мире, что бы ни говорили их сторонники. Чаще всего существование каких-либо политических идеологий зависит от событий вокруг них. Они служат точками объединения различных типов личностей, мыслящих схоже друг с другом. Когда старые проблемы меняются новыми, идеология устаревает, ибо её сторонники предпочитают ей более новую, способную ответить на вызовы времени.

В этом и заключается наша основная критика разного рода консерваторов от либерализма, не устающих убеждать всех вокруг об открытии ими истинных «естественных законов», по которым устроено любое общество.

Либертарианство вообще имеет очень узкую направленность на изменение вполне конкретных исторически сложившихся институтов, и оно потеряет свою актуальность сразу же, как только эти институты перестанут существовать в их современном виде (По этой же причине оно неприменимо к историческим формациям, существовавшим 200-300 и более лет назад, разве что как особый взгляд на историографию). Плохо ли это? Отнюдь. Именно эта узкая направленность позволяет потенциально объединить вокруг себя широкую общественную коалицию и, достигнув таким образом необходимых общественных изменений, уйти со сцены.

Возможно самый лучший и современный пример этого — Либертарианство. В своей популярной политической форме либертарианство получило кратковременный расцвет в поздние годы правления последней администрации Буша, достигнув пика в виде президентских кампаний Рона Пола 2008 и 2012 года, приняв форму критики эстеблишмента за разрушительные войны, а также за наиболее ценные для правящего класса положения экономической политики. Несколько лет спустя, ещё не получив каких-либо реальных шансов на победу, всё движение начало распадаться так же быстро, как оно поднималось: его просто вытолкнули с политической арены, когда Дональд Трамп и радикальные правые монополизировали всё правопопулистское крылo.

Это вообще локальная американская история в рамках одной избирательной компании, которая мало что значит для политического движения в целом. Тем не менее, здесь мы видим подтверждение наших слов выше о коалиционной способности либертарианской идеологии, которая, однако, кажется автору статьи неудовлетворительной, и он решает выписать либертарианцев из «радикальных правых», что само по себе забавно, но также указывает, что речь все это время шла не о либертарианцах в нашем понимании, а о либертарных левых, мимикрировавших под праволиберальную повестку и верящих в свободный рынок в качестве элемента своей коллективной идентичности, практически ничем в этом плане не отличаясь о коммунистов, точно также верящих в эффективность плановой экономики и объективную реальность классовой борьбы. Ниже мы найдем еще больше подтверждений этому.

Для тех из нас, кто называл себя либертарианцами в годы движения Рона Пола, смерть идеологии была печальной. Но в ретроспективе это была просто детская печаль, ведь мы поняли, что сны, в которые мы так отчаянно верили, были только снами. Настоящая трагедия заключается в том, что спустя годы после своего краха либертарианство возрождается, но не так как это было тогда — не будучи идеалистической атакой на коррумпированный эстеблишмент, а как слуга корпоративной, технократической элиты, которая посредством контроля над социальными сетями и другими жизненно важными институтами интернета угрожает навязать новый тоталитаризм, более коварный, чем любой, с которым боролись старые либертарианцы.

Такой раскол определенно можно приветствовать. То что мы метко подметили выше, находит свое явное подтверждение в этом абзаце: либертарианцы, страшащиеся ужасной «технократической элиты, которая посредством соц сетей угрожает навязать нам тоталитаризм» и считавшие основой своей идеологической повестки «идеалистическую атаку на коррумпированный эстеблишмент», это кто угодно, но не либертарианцы. Это, конечно, можно считать частью коалиции, о которой речь шла выше, но исходя из их целей и позиций вряд ли бы подобная коалиция чем-то бы выгодно отличалась от коммунистического крыла демократической партии.

В старые времена, когда либертарианцы действительно боролись с централизованной властью, левые несправедливо называли их корпоративными апологетами. Теперь, когда их анти-эстеблишментский популизм канул в лету, это обвинение стало реальным. Просто корпоративная власть, которую сейчас защищают либертарианцы, - это власть, осуществляемая исключительно в пользу левых. Чтобы понять, как произошло это изменение, необходимо перечитать часть истории либертарианского движения двадцать первого века.

О, эти идеологические очки, когда «популизм» и «корпоративизм» становится или перестает быть обвинением, если только направлен в желаемую автору сторону. Только один вопрос — а госкапитализм и социализм тоже может быть плохим или хорошим, в зависимости от того, кто стоит у власти? Риторический вопрос, конечно.

Либертарианцы забыли о том, как важна децентрализация для произрастания ростков свободы.

Забавное замечание, учитывая, что выше и ниже этого лозунга ничего не будет сказано на тему децентрализации.

Либертарианцы забыли о том, как важна децентрализация для произрастания ростков свободы. Запомним эти слова.

Основной принцип либертарианства всегда был прост. Он базируется на так называемом «Принципе ненападения» или просто «НАП», согласно которому каждый может делать со своим имуществом все, что ему угодно, при условии, что он уважает права других людей поступать так же со своим. Поскольку не всегда было ясно, что означает посягательство на чужое имущество, НАП обычно понимали как запрет на применение силы. Если, например, я поставлю статую Муссолини на своем дворе, это может повлиять на моих соседей, снизив стоимость их имущества. Но так как я не применял силу против их собственности и использовал только статую и газон, которыми я по праву владею, они не должны быть против. С другой стороны, если они будут лоббировать местные власти чтобы ввести ограничения зонирования, которые помешали бы мне установить мои правила в моем дворе, то они будут инициировать силу против моей собственности и нарушать НАП.

Прекрасный принцип, который можно растянуть до запрета лоббирования правил общежития, даже без указаний на природу местной власти. Хочу обратить ваше внимание на следующие оговорки:

Поскольку не всегда было ясно, что означает посягательство на чужое имущество, НАП обычно понимали как запрет на применение силы.

Если для данной идеологии некий «универсальный принцип» применяется не всегда, а «обычно» и «не всегда ясно», то он не является универсальным принципом для этой идеологии. Потому что в тех случаях за пределами «обычно», где он не применяется, идеология все еще остается сама собой. А значит ее краеугольный камень вовсе не в этом принципе, он заключен в чем-то ином.

На самом деле это довольно легко интуитивно понять, когда мы представляем себе коммунистов, свято следующих какому-то формализованному или размыто-условному НАПу и продолжающих строить социализм и ГУЛаги. У нас сразу же закрадывается сомнение в том, что здесь все в порядке. И с другой стороны, общество неотличимое от анархо-капитализма, где все управляется частными корпорациями, заменившими государства, существует конкуренция юрисдикций, и даже дороги, улицы, леса, парки и города имеют собственников, но систематически нарушаются какие-то из положений НАП (например что-нибудь связанное с допустимостью семейного насилия или преступлениями без жертвы), мы совершенно точно сочтем анархо-капитализмом.

Так что да, НАП это историческая концепция, тянущаяся еще с Джона Локка, которую активно весь двадцатый воскрешали и переизобретали заново два идеалиста — Мюррей Ротбрад и Айн Рэнд, но не она является основой либертарианства, это всего-лишь потрепанное наследие старого либерализма с его естественными правами и борьбой за всеобщее равенство, понимаемое в чисто абстрактных терминах.

Некоторые абстрактные вещи в либертаринской теории — очень странные. Мюррей Ротбард пришел к выводу, что правительство не может заставлять родителей кормить своих детей. Уотер Блок выдвинул оправдания для шантажа и замусоривания {статья была удалена с сайта — прим. пер.}. Сегодня, если вы поищите на веб-сайте ультралибертарианского Института Людвига фон Мизеса термин «Ebenezer Scrooge», вы найдете как минимум целую кучу результатов о том, почему скупость Скруджа из «Рождественской песни» действительно восхитительна.

Прекрасная идеалистическая концепция. Мы серьезно должны ее защищать?

Несмотря на это, либертарианство дало правильные ответы на самые насущные вопросы 2000-х годов. Оно выступило против войны в Ираке и усиленного надзора государства после 9/11. Оно выступило против экономической помощи для Уолл-Стрит после финансового краха 2008 года, и с помощью австрийской экономической школы объяснило, что же вызвало финансовый пузырь на фондовом рынке. До того, как Дональд Трамп стал политиком, либертарианство предложило интеллектуальную альтернативу американским диссидентам. Такие группы, как Чайная партия обрели идейную платформу для атаки на истеблишмент, чья враждебность по отношению к несогласным ощущалась инстинктивно. Например, в 2010 году Республиканская партия штата Мэн приняла политическую программу, которая призывала к реформам по типу «возврата к австрийской экономике» и прекращения действия Федерального резерва.

Дважды в день и сломанные часы показывают правильное время. Сразу после этих событий эти же самые австрийцы серьезно облажались, предсказав небывалую гиперинфляцию из-за действий ФРС по ликвидации последствий кризиса, а также приведя просто сказочные аргументы о том, почему биткоин это не деньги. Сцепленность либертарианства и австрийской экономической школы и ее весьма странных построений, вроде теоремы регрессии, также не является совершенно строго обязательной для либертарианства в целом. И, к счастью, сегодня все больше и больше людей в мире это понимает.

Несмотря на небольшое недопонимание рассматриваемых концепций, ведь австрийская экономика была экономической теорией, разработанной европейскими евреями в начале двадцатого века, а не политикой, которой когда-либо руководствовались американское правительство, и они не могли «вернуться» к ней, а скорее могли бы «обратиться» к субъективной теории экономической ценности, их предположения были здравыми: существующая политика служила только элите, и поэтому «историческая» американская нация должна отказаться от нее ради чего-то совершенно другого. Подобные события привели к тому, что в 2014 году газета New York Times лихо спросила, «настал ли, наконец, либертарианский момент?», по-видимому, с участием сына Рона, предполагаемого противника президентской кампании Рэнда Пола.

Субъективная теория ценности давно и прочно вошла в экономический мейнстрим, что как раз и является основным историческим вкладом АЭШ в развитие экономики. Остальное без комментариев.

Как показали переходы бывших либертарианцев и чайной партии к Дональду Трампу и альт-правым, многие либертарианцы времен Рона Пола не верили в либертарианскую теорию так искренно, как им казалось. Тогда они к ней тяготели лишь потому, что она предлагала разумную критику левых и мейнстримных правых, чего, во всяком случае, не хватало во времена, когда Шон Хэннити и Карл Роув были ведущими правыми фигурами. Но когда возникла более серьезная оппозиция, основанная на национализме, ограничениях на иммиграцию и экономическом протекционизме, многие либертарианцы не увидели в этом ничего плохого, меняя свои старые убеждения на противоречащие их вчерашним взглядам.

Это просто расписка в том, что догматичные старые ротбардианцы не смогли увидеть точек для коалиционного объединения по наиболее актуальным для американского общества проблемам. Что абсолютно не удивительно, если вы строите идеологию не на практических предложениях и «образе будущего», а на устаревшей 70 лет назад экономической теории и невнятных, но догматичных принципах, дающих абсурдные ответы даже на весьма несложные вопросы.

Я был одним из них. Я был одним из тех многих, кто пришел к радикальному проявлению анархо-капиталистического либертарианства в стиле Мюррея Ротбарда в рамках кампании Рона Пола.

Ну кто бы сомневался.

Для меня либертарианская мечта умерла в результате беспорядков 2014 года в Фергюсоне, штат Миссури. Мне довелось увидеть, как чернокожие бунтовщики сжигали весь город прямо по национальному телевидению, основываясь на лжи, которую медиа-элиты (в частных компаниях!) пихают им под клеймом расизма. Когда полиция решила раскатать улицы на танках [sic!] чтобы остановить толпу и навести порядок, типичной либертарианской реакцией было осуждение «милитаризации полиции». Эта милитаризованная полиция, которую Альберт Джей Нок называл «нашим врагом, государством», казалась мне истинным героем Фергюсона. Только благодаря её силе жизнь и имущество нормальных людей могут быть защищены от вспенивающегося низшего класса, который может стать причиной насилия благодаря «свободной прессе». Я понял, что если бы я жил в Фергюсоне, только полиция приняла бы мою сторону.

Либертарианцы осудили полицию, защитившую частную собственность, на которую нападали местные бандиты и бунтовщики. Cool story, bro. Это всего-лишь еще одно подтверждение, что те, кого ты называешь «либертарианцами» самые обычные левые анархисты. Либертарианцы бы никогда не стали осуждать «жесткие» действия полиции по прекращению насилия и уничтожению чужой собственности. Что касается частных компаний, якобы подстрекавших людей к массовым беспорядкам, что вызвало явный диссонанс у автора, то складывается ощущение, что у нас есть только две опции: «быть за свободу прессы и против полиции» и «быть за цензуру и за полицию». Возможно, он имел в виду, что все эти частные медиа-компании подкуплены левым эстеблишментом, но тогда не понятно, что он собственно хотел этим сказать.

Теоретики-либертарианцы обсуждают, как лучше всего будет приватизировать дороги, отменить полицию или легализовать наркотики, рассуждая об абстрактных вещах перед лицом реальных вопросов жизни и смерти.

Вопросы «жизни и смерти» мелькают также быстро как лента новостей, и обычно на поверку оказываются локальными и малозначимыми событиями, либо просто информационным шумом, строить на них долговременную политику совершенно невозможно, этим занимаются локальные власти и активисты, а не идеологи. А вот такие вещи как «легализация наркотиков» это действительно вопрос «жизни и смерти» для миллионов людей, особенно в России и США, лидирующих по количеству тюремного населения в расчете на 1000 человек, огромная доля которого состоит именно из осужденных по наркотическим статьям и по весьма типичной и штампованной истории.

Несколько других бывших либертарианцев моего возраста имеют схожие истории, но ключевой принцип для всех нас одинаков: теория больше не применяется к реальному миру. Так что мы перешли к другому, но правому мировоззрению.

Найти правое мировоззрение некомплиментарное к либертарианству на самом деле довольно сложно, но сначала надо понять, что либертарианство гораздо шире того, что вам предлагают в Институте Мизеса.

В то же время остальные присоединились к «либертарианскому движению» по явно левым причинам. Определенные аспекты либертарианства настаивали на легализации наркотиков, открытых границах и праве на все виды сексуальных извращений, что тогда было еще более агрессивным, чем у мейнстримных левых. Но мейнстримные левые заняли все более радикальные позиции в культурных войнах, и с каждым днем они становятся всё более радикальными. В итоге всё дошло до того, что избранные политики демократов начали призывать ликвидировать иммиграционную и таможенную полицию США, пока избиратели демократов выдвигают как основного кандидата в губернаторы транссексуала; у культурных левых практически нет причин придерживаться с либертарианством. Зачем стараться, если всё уже и так на блюдечке? Таким образом, эти люди тоже ушли и присоединились к фрик-шоу, известному как либерализм 2018 года.

Давайте на секунду задумаемся, больше или меньше границ становится, когда мы делим один субъект на два. Для простоты представьте себе квадратный участок. У него четыре стороны, каждая из которых является границей этого участка. А теперь проведите прямую линию и разделите его на два участка. Границ стало на одну больше, не правда ли? Но так как автор забыл про важность повестки о децентрализации и больше о ней не вспомнит, то ему не кажется странным, утверждение, что одним из «аспектов либертарианства» являются открытые границы. Нет, аспектом являются частные границы, которых неизбежно будет больше, чем существующих при мало-мальски существующей повестке о децентрализации! Либертарианство в любом виде поддерживает движение в сторону конфедератизма (даже останавливаясь на позиции минархизма), а значит количество границ неизбежно возрастает, другое дело, что никто не утверждает будут ли они однозначно проницаемыми или нет для мигрантов и других людей, желающих свободно перемещаться. Но это частный вопрос коалиционного решения множества людей и их свободного волеизъявления, с какой стати мы вообще должны решать за них?

Касательно наркотиков уже было сказано выше, что касается приватизации повестки сексуальных меньшинств левыми демократами, здесь можно только снова заявить о неперговороспособности тех «либертарианцев», которые не смогли сформировать достойную коалицию с четкими ответами на волнующие людей вопросы касательно своих прав. Либертарианство дает гораздо больший спектр вариантов и видов свободы для разнообразных этнических, религиозных, сексуальных и других меньшинств, чем любая другая современная идеология когда-либо сможет дать — в этом преимущество нахождения в радикальной части политического спектра. Но это нужно уметь подать.

Эти дезертиры справа и слева оставили лишь небольшое ядро истинных сторонников: кучки людей, сгруппированной вокруг Института Мизеса, которые действительно верят, что принцип ненападения говорит нам все, что нам нужно знать о политике. Это были люди, которые в равной степени выступали бы против Закона о гражданских правах, законов о борьбе с проституцией и почтовой службы США только потому, что каждый из них опирался на какое-то мнение об ограничении применения силы. Но эти люди были маленькой сектой, и недавние события явно оставили их в тени.

Были сектой, остались сектой, потеря невелика.

Самая важная битва нашего времени превращается в битву против технологических монополистов. В то же время такие проблемы, как изменение демографии в худшую сторону, небелая иммиграция на Запад и прославление сексуальной девиантности и гедонистского потребления по сравнению с традиционными западными нормами, представляют собой очень существенные угрозы для нашей цивилизации, а ведь угроза со стороны «технологического мира» представляет еще более фундаментальную проблему. Это ставит вопрос о том, сможем ли мы вообще говорить об этих самых других проблемах. Исключая диссидентские веб-сайты из результатов поиска Google, не позволяя правым лицам использовать Facebook или Twitter, запрещая использовать онлайновые платежные системы, частные технологические монополисты имеют такую же силу, как старая добрая советская ВЧК.

Национализм плюс технофобия. Это вам к Дугину, господа традиционалисты.

На самом деле их сила может быть даже больше. Тайная полиция коммунистических режимов двадцатого века полагалась на явно примитивную и жестокую тактику, по типу ГУЛАГов, камер пыток и расстрельных команд. Хотя такая сила, как ВЧК, могла причинить гораздо больше боли отдельным людям, чем Google, её очевидная жестокость не могла не вызвать недовольства населения. Таким образом можно смело заявить, что к падению берлинской стены, единственными людьми, верящими в коммунизм, остались профессора в США.

Следовательно, тот факт, что современные технологические компании отказались от примитивных методов управления ради более сложных, является эволюционным улучшением управленческого тоталитаризма, а не слабостью.

Без комментариев.

Целью ГУЛАГа было не причинение вреда отдельным людям; целью было сделать противостояние более опасным и невыгодным для остальных. Если Google, Twitter, PayPal или любая другая компания могут заставить замолчать инакомыслящих, просто изменив алгоритмы поиска или запретив диссидентам использовать сервис, то они достигнут тех же результатов менее навязчивым способом. И поскольку их методы менее агрессивны, они также менее склонны вызывать разочарование или бунт народа. Как всегда говорят нам либертарианцы, свободный рынок действительно находит решения, которые упускает правительство!

Если Google, Twitter или PayPal сделает что-либо подобное, у нас уже будет готова целая сеть из альтернативных площадок и платежных систем, в том числе полностью распределенных и построенных на принципах блокчейна и бит-торрентов, и вы будете первыми, кто прибежит отдавать нам свои деньги и усилия за увеличение их аудитории и влиятельности. И это будет полностью либертарианский метод борьбы за либертарианское общество, хотите вы этого или нет.

И действительно, это тот момент, когда либертарианство спешит на помощь цензуре истеблишмента. Как раз в то время, когда нам больше всего нужно бороться с технологической цензурой, либертарианцы приходят к выводу, что Google и Twitter на самом деле являются частными компаниями и могут устанавливать любые условия обслуживания, которые они хотят. Так же, как я могу запретить руководителям Твиттера выходить из дома, они могут запретить мне пользоваться своей платформой. И если кто-то из нас применит силу, чтобы помешать другому, это было бы неправильно.

Безусловно. В какую бы сторону ни была направлена внутренняя цензура частных медиа компаний, нашей обязанностью является ее защита от посягательств национального правительства, потому что именно эти посягательства, но никак не цензура в частных компаниях, может помешать нам создать альтернативы. Кроме того, как бы ни была направлена эта цензура, если она будет неподконтрольна государству, рано или поздно она вступит с ним в противоречие (как мы это уже наблюдали в противостояниях Apple и ФБР), и наша задача сделать так, чтобы именно государственная власть в этом противостоянии выглядела в неприглядном свете.

Конечно, ротбардианцы также добавили бы, что «любой может сделать что-угодно в частных компаниях», например, чтобы Facebook или Twitter отказывали в обслуживании черным. Это, безусловно, заставит их расстаться с NPR. И все же, неолибералы, защищающие цензуру в социальных сетях, игнорируют, что они отбирают те части идеологии, которые им нравятся, и отбрасывают другие части, которые им не нравятся. Если либертарианцы оправдывают неолибералов, они служат их целям. Они дали оправдание корпоративной цензуре, звучащей разумно для некоторых консерваторов, а также дали либералам правдоподобную завесу, чтобы оправдать то, что они сделают при любом возможном случае. Как ни странно, своеобразный синтез Эзры Кляйна и Мюррея Ротбарда завершен.

Вот мы и дошли до упоминания неолибералов, тайно правящих этим миром.

Недавно в интернете появился комикс, где либертарианец удивился тому, что оказался в союзе с фашистом против коммунизма и крупного бизнеса. И хотя сам комикс хорош, но он слишком мягок в отношении либертарианцев. Пусть некоторые из них начинают осознавать природу этой битвы и пытаются согласовать либертарианскую теорию с оппозицией технологическим монополистам, но их выводы, как правило, являются слабыми и неубедительными. Всё варьируется от признания проблемы, до отказа найти решение (например, «альтернатива свободе слова в социальных сетях рано или поздно придет, поэтому мы можем пока игнорировать проблему») до своеобразной рационализации того, что государственное технологические регулирование это совсем не регулирование (например, «технологические компании получают много правительственных субсидий, поэтому на самом деле они не нарушают права собственности на регулирование»).

Децентрализация? Снова ни слова о ней.

Давайте проговорим это вместо автора: либертарианцы выступают за децентрализацию, демонополизацию и свободный рынок. Они являются как бы «коммунистами наоборот»: те утверждают, что крупный бизнес является причиной перегибов в политике государства, либертарианцы ровно обратное: государственная политика является причиной появления монополистов, способных порой делать совершенно безумные вещи. Демонополизация и рынка и государства — это цель. Все остальное способы ее достижения. Запрет цензуры в частных медиа компаниях и соц сетях и другие правительственные ограничения технологических компаний приведут не к ожидаемой цели, а к современной версии левого либерализма, защищающей права меньшинтв и индивидуальные свободы поистине тоталитарными методами. Почему нас это не устраивает? Потому что приводит не к децентрализации, а к гомогенизации общества практически по коммунистически лекалам. Децентрализация рынка без децентрализации государства соврешенно не представляется нам возможной, поэтому первое, чего мы хотим — это добиться широких конфедеративных измененений в обществе и потери значительной части власти всеми федеральными центрами. Второе — помочь частным технологическим компаниям (и любым другим, способным на это) остоять свою независимость от государства (одного или всех сразу), став независимыми политическими субъектами, усложнив таким образом политическую карту миру, и еще больше увеличить степень децентрализации.

Это просто отчаянные «приёмы» людей, которые знают правильное решение, но чья идеология не позволит им принять его. Либертарианцы действительно технократические апологеты. Если мы возьмем НАП в качестве нашего руководства, то Google и Facebook действительно «сделают что-нибудь для частных компаний».

Nothing said.

Почему Google и Facebook должны позволять подавлять инакомыслие, помогая правящему классу превращать Америку в третий мир и уничтожать цивилизацию, которую мы унаследовали?

Если в НАП говорится, что мы не можем их остановить, то к чёрту НАП. Политические системы должны служить интересам реальных людей, а не каким-то идеологическим конструктам философов. И если частные компании становятся угрозой справедливым интересам реальных людей, то ответственные люди обязаны сплотить правительственные силы, чтобы остановить их.

«К черту НАП» я, разумеется, поддерживаю, но, как ни странно, я поддерживаю, также и вторую часть этой программы — сплочайтесь и пытайтесь остановить технологические компании, я целиком за эскалацию, но я буду на другой стороне (и надеюсь, что на другой стороне света, куда эти компани мигрируют). Не думаю, что традиции в этой войне уцелеют, но увы.

У «постлибертарианских» правых есть тенденция оправдывать свой переход к еще более правым идеологиям тем, что это естественный прогресс. Это разрешает нам спокойно принять ту сладкую ложь, согласно которой мы были правыми изначально и лишь совершенствовались с годами.

Как бы это не было тяжело, мы должны признать, что наши старые убеждения были ошибочны, ведь либертарианство — это интеллектуальный тупик. Хуже того, его сегодняшние теории успешно служат левым. Если мы действительно хотим сражаться за важные для нас вещи, то правым нужно научиться быть непреклонными этатистами, но в этом они должны следовать не коллективизму, презираемому либертарианцами, а просто быть людьми желающими вооружиться государством и бороться с реальной тоталитарной угрозой, идущей из корпоративных офисов Силиконовой долины.

Чуть позже вы точно также заметите, что «Всегда были левыми». И что здесь тоже нет ничего нового.